Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 53 страниц)

Глава 10

Красные глазки.

Моё сознание среагировало раньше, чем мозг успел оформить реакцию в слова. Мышцы подобрались, расправились в пружину, перешли в режим «готовность один».

Фенек в руках Валентины Степановны замер.

Секунду назад он доверчиво подставлял ей макушку под пухлую ладонь. Огромные, нежно‑розовые изнутри уши медленно, очень медленно начали подниматься к макушке.

Шерсть вдоль хребта встала дыбом.

И в глазах у фенека поднялось свечение. Рубиновое, идущее из глубины, изнутри радужки, и это свечение разрасталось, заливая зрачок, краешек роговицы, и через секунду оба глаза были уже полыхающе‑красными, как у мелкого демона с иконы «Страшный суд».

Воздух вокруг зверька подёрнулся мелкой, еле различимой вибрацией. Хрустальный светильник над прилавком качнулся. Стеклянный прилавок с булочкам задрожал.

Боевой режим Жемчужного фенека – защитная реакция Ядра на смену хозяина.

Такие мелкие, пушистые, обаятельные создания, когда их чужая рука берёт внезапно, когда незнакомый запах вдруг прижимается к шёрстке, их Ядро шестого уровня врубает экстренный протокол за полсекунды.

На большинство домашних зверей смена хозяина действует плохо, но лишь у редких видов с развитым Ядром это включает прямой боевой контур. А контур у фенека, в отличие от его безобидной внешности, страшный.

Сейчас пасть его приоткроется. Крошечные зубки обнажатся.

И из глотки выйдет ультразвуковой визг, сродни короткой детонации, способный в радиусе трёх метров положить стёкла, расколоть витрины, вывихнуть барабанные перепонки у всех присутствующих в радиусе тридцати сантиметров.

– Покровский… – сдавленно выдохнул Панкратыч, стоящий у прилавка. Голос у него прыгнул на октаву вверх. – Покровский, это чего⁈

Он отшатнулся и визитки с витрины посыпались на пол весёлым глянцевым дождём.

Валентина Степановна стояла, не двигаясь. Лицо у неё побелело мгновенно до прозрачности и синевы у висков. Рот приоткрылся, и она смотрела на зверька уже не видя милую перламутровую пушистость, а видя нечто, превратившееся у неё в руках в чужое, опасное, непонятное.

И это нечто стремительно готовилось что‑то сделать по направлению к её лицу, потому что её лицо было ближе всего.

Руки у неё дрожали. Но хватка не ослабла. Пекарские ладони, привыкшие за долгие годы работы удерживать ускользающее тесто, тяжёлые противни и кипящие кастрюли, вцепились в зверька чисто рефлекторно, и отпустить его теперь уже не могли.

Времени на раздумья не было.

Два шага. Через прилавок.

Правая рука потянулась к фенеку.

За кожную складку на загривке, в том единственном месте, где у всех тетраподов от котёнка до вивернёнка природа оставила точку фиксации, – цепкий, короткий хват большим, указательным и средним пальцами. Три пальца – трилистник, – и если положить их правильно, то зверь, даже самый крупный, мгновенно расслабляет все конечности, потому что у него срабатывает рефлекс «мама несёт».

Это врождённое. Это сильнее любого боевого режима.

Пальцы захватили складку.

Фенек, разворачивающийся в боевом контуре, вдруг обмяк в руках Валентины Степановны. Крохотные лапки свесились. Пасть, приоткрытая в секунду до ультразвукового визга, закрылась рефлекторно, как закрывается жало у осы, поднятой за брюшко пинцетом. Мышцы, напряжённые до дрожи, поплыли под шёрсткой.

Я осторожно, одним плавным движением, вынул его из ладоней Валентины. Приподнял. Повернул к себе. Прижал к собственной груди, но не сдавливая, а поддерживая снизу левой ладонью, и опустил голову, чтобы мой нос оказался в нескольких сантиметрах от его носа.

«…испугалась… чужая… чужая… защита!..»  – голос эмпатии был тонкий, но пронзительный, на той самой ноте, на которой у кошек мяуканье переходит в шипение.

Ядро внутри зверька ещё гудело, боевой контур пока не выключился, и я чувствовал, как в моей собственной ладони, через хрупкие рёбрышки, пульсирует избыточная энергия. Кожа под шерстью была горячей, и в ней проскакивало тонкое электрическое покалывание.

Левая рука пошла к карману куртки.

Там у меня лежала пробирка. Стеклянная, с розоватой жидкостью, запечатанная пробкой с силиконовой прокладкой. Социальный феромон‑синхронизатор, стандартный ветеринарный препарат для знакомств магических существ с новыми хозяевами.

Главный его фокус – это летучие эфирные молекулы, которые при попадании на тёплую человеческую кожу в течение секунды разгоняются и заполняют пространство вокруг носителя характерным «безопасным» запахом, распознаваемым Ядром как «свой». Работает безотказно. Но использовать его надо правильно – на то место, где зверь будет дышать.

Ноготь большого пальца поддел пробку. Одним движением, на ощупь, не глядя. Пальцы стиснули пробирку.

Я развернулся вполоборота к Валентине Степановне. Она стояла по ту сторону прилавка, с руками, всё ещё вытянутыми вперёд в той же позе, в какой только что держала зверька, и на лице у неё застыло детское выражение оцепенения.

– Валентина Степановна, – произнёс я тихо, но отчётливо. – Дышите ровно. Зверёк под контролем. Сейчас я вас попрошу кое‑что сделать, и мы всё исправим. Готовы?

Она подняла на меня глаза. Кивнула.

– Дайте левую руку. Запястье вверх. Рукав чуть отверните, – велел я.

Она послушалась. Отвернула манжет. Запястье у неё оказалось светлое, с голубоватыми венами под тонкой кожей.

Я капнул.

Две капли из пробирки – одна на тыльную сторону кисти, вторая – на внутреннюю сторону запястья, в тёплую зону, где лучше всего разогревается и распространяется эфирное вещество.

Розоватая жидкость коснулась кожи и тут же растеклась лёгким блеском, и через секунду в воздухе рядом с Валентиной Степановной поднялся тонкий, едва уловимый сладковатый душок – что‑то среднее между ванилью и дымом старого шкафа, в котором долго хранились травы. Характерный запах феромона‑синхронизатора.

– Готово, – я убрал пробирку в карман. – Теперь, Валентина Степановна, я вас попрошу: медленно, без резких движений, протяните эту руку фенеку. Ладонью вверх. Не торопитесь. Пусть он сам подойдёт.

Она кивнула. Протянула руку через прилавок. Ладонь вверх. Пальцы слегка дрожали.

Я подвёл фенека, всё ещё расслабленного в моей захватной руке, к её открытой ладони. Левой рукой я уже снял хват за шкирку, но не полностью, на сантиметр, чтобы зверёк, если решится снова перейти в боевой режим, не успел спикировать на Валентинино лицо. Пока ещё моя подстраховка.

И, одновременно с этим, я толкнул эмпатию.

Спокойное, вязкое ощущение, с которым взрослая мать кладёт руку на лоб ребёнку с температурой, и от одного этого прикосновения у ребёнка стихают жалобы. Накрыл зверька этим ощущением сверху, как тёплым одеялом накрывают того, кто дрожит.

«…свет… темно… мама?.. мама…»

Голос в моей голове сменился. Пронзительная нота исчезла. На её место приползло сонное, успокоенное бормотание – тональность существа, которое долго находилось в боевом напряжении и вот‑вот отключится обратно.

Красное свечение в глазах фенека погасло – не разом, а слоями, как гасят софиты в театре после финального акта. Сначала потускнела оболочка. За ней исчез тонкий красный контур радужки. Последним погас отблеск в глубине зрачка. И, наконец, черные, детские, доверчивые глаза‑пуговицы вернулись.

Вибрация в воздухе прекратилась. Хрустальный светильник над прилавком перестал качаться. Я отпустил зверька.

Фенек потянулся носиком к ладони Валентины. Осторожно, с любопытством, обнюхал феромон на её коже. Тихонько чихнул. Потом подставил макушку.

И Валентина Степановна, дрожащими пальцами, дотронулась до этой макушки. Провела ото лба к затылку, по шёрстке, по перламутровому отливу.

Фенек заурчал тихо, на грани слышимости, тонким успокоительным звуком, какой издаёт маленький моторчик на холостых оборотах. Зверёк выскользнул из моей руки и перебрался на запястье Валентины, по рукаву, на плечо, и устроился там, обвив ушами её воротник, как воротник собственный, перламутровый, живой.

– Вот так, – сказал я тихо. – Знакомство прошло. Теперь вы для него – мама.

В пекарне стояла тишина. Панкратыч медленно, осторожно, переступил с ноги на ногу. Облизнул губы. Обвёл глазами пекарню – меня, Валентину, фенека, – и в его взгляде при переходе от одного к другому, от другого к третьему, мелькало одно и то же недоверчивое оцепенение.

Первым звуком, нарушившим тишину, был его собственный длинный хриплый выдох:

– Твою ж… дивизию… А нельзя было сразу так сделать, Покровский? – возмутился он.

– Нельзя, – тут же отрезал я, чтобы он не разразился тирадой. – Если бы фенек проникся сразу, феромон возымел бы, обратный эффект. Я же сразу сказал – только под моим присмотром.

Валентина Степановна моргнула.

Один раз. Второй. На третьем моргании в её глазах, только что полных панического остекленения, вдруг появились слёзы. Благодарные. Умилённые.

Она прижала свободную руку к губам.

– Ой, Сёмочка… – прошептала она. – Ой, Сёмочка, какая умница… Не ругайся на Мишу! Он тоже такой умница!

– Умница, ага, – буркнул Панкратыч. – На причиндалах пуговица…

– Что‑что? – приподнял бровь я.

– Я говорю: молодец, Покровский, – отчетливо произнес Панкратыч.

Другое дело. Может же когда хочет.

Фенек у Валентины Степановны на плече прижался к шее. Ушастая голова устроилась у её щеки, как устраиваются засыпающие дети на плече у матери. Шёрстка перламутровая переливалась в свете ламп пекарни, и каждое движение мелких мышц зверька отдавалось в этом переливе новым жемчужным отсветом.

– Ах, какая умница… – Валентина прижалась щекой к фенековской пушистости и прикрыла глаза. – Ах ты мой хороший…

Панкратыч, стоявший по ту сторону прилавка, медленно выпрямился. Грудь пошла вперёд. Плечи распрямились. Подбородок поднялся на три сантиметра, шея вытянулась. На его лице проступил торжественный цвет, с таким ветераны на параде смотрят на знамя.

Я глянул на него и едва удержался от усмешки. Панкратыч светился. Не в прямом смысле, а в смысле образа: внутреннего электричества у него было столько, что хоть к стене подключай, и он бы мог без ущерба для себя питать половину пекарни.

– Валентина Степановна, – произнёс он, прочистив горло с той особой торжественностью, с какой генералы произносят тосты на юбилеях, – это от души. Вам. В знак… уважения. Как… боевому товарищу.

Он выговорил «боевому товарищу» с такой мужественной весомостью, что за этой формулировкой любой сторонний наблюдатель мгновенно прочитал бы всё, что за ней стояло, – годы скрытой симпатии, ежедневные походы за булочками, тайные обиды, подмечаемые знаки внимания и упорное нежелание признаваться самому себе, что «боевой товарищ» – это женщина, к которой Семён Панкратыч неровно дышит с того самого дня, как она открыла свою пекарню на вверенной ему территории.

Валентина Степановна открыла глаза. Посмотрела на него. И в этом её взгляде, я прочитал главное: она давно всё понимала. И куда лучше Панкратыча. И сейчас она просто позволяла ему сохранить лицо.

– Ах, Семён Панкратович… – она провела ладонью по фенеку на плече. – Вы меня совсем избалуете. Спасибо вам, огромное, сердечное, спасибо. Ну что за царский подарок!

Панкратыч на эпитете «царский» просел в коленях на сантиметр. Сантиметр этот был визуальный эквивалент того, что у мужчин в такие моменты происходит с сердцем.

– И вам, доктор, – она повернулась ко мне, и глаза у неё стали ещё чуть теплее, – огромное спасибо. Если бы не вы… не знаю, чем бы это сейчас закончилось, я бы, наверное… – она запнулась. – В общем, спасибо, что помогли нам подружиться.

– Пустяки, Валентина Степановна, – я чуть наклонил голову. – Работа у меня такая.

– Нет, нет, это не работа, это – благородство.

Она снова прижалась к фенеку щекой, посидела так секунду и внезапно, встрепенулась.

– Так, мальчики. Ну‑ка подождите минутку. Я сейчас, – сказала она.

И бережно пересадила фенека на своё плечо повыше. Зверёк при этом не возразил, а только обвил хвостом её шею, как полосатый шарф. Она метнулась к задней двери пекарни. В ту самую дверь, за которой слышалось гудение печей и влажно пахло поднявшимся тестом.

Через минуту она вернулась. В руках у неё был большой белый бумажный пакет, плотно наполненный чем‑то тёплым и пружинящим, и от пакета поднимался пар.

– Вот, – она выложила пакет на прилавок. – Пирожки. С ливером. Из утренней партии, только‑только из печи. С пылу, с жару практически. И вот ещё.

Второй пакет – поменьше, с булочками.

– А это с корицей, к чаю. Пожалуйста, возьмите. Я знаю, вы, мужики, поесть после нервов любите. Покушайте, – она улыбнулась, и в улыбке у неё было столько тепла, что Панкратыч, подходивший к прилавку за пакетами, непроизвольно сутуло наклонил голову, как наклоняют голову мужчины, получающие орден из рук королевы.

– Валентина Степановна… – пробормотал он.

– Берите, берите. За счёт заведения. И звери ваши, – она кивнула в мою сторону, – пусть тоже попируют. Я вам ещё и сахарной пенки положу, бабушкин рецепт.

Третий пакет.

Мы взяли пакеты. Я – оба маленьких, Панкратыч – большой с ливером. Фенек у Валентины на плече посмотрел на нас сверху вниз, и в его детских чёрных глазах я прочитал то же, что обычно читается в глазах кошек, устроившихся на коленях у хозяйки: «Идите, идите, а я тут побуду».

– Мы ещё зайдём, – пообещал Панкратыч. – Поговорим насчёт того, чем его кормить, как ухаживать… Доктор всё расскажет.

– Конечно, Сёмочка. Жду.

Колокольчик над дверью звякнул.

Апрельский воздух на улице после пекарского тепла показался мне сначала холодным, потом свежим, потом нормальным. Дождя не было, но тротуар был мокрый, и фонари, оставленные зажжёнными с ночи, ещё не погасли, хотя было уже светло.

Панкратыч выдохнул. Остановился у крыльца пекарни. Привалился плечом к стене. И секунд десять, а может двадцать, просто смотрел в серое питерское небо, моргал и улыбался той странной полумечтательной улыбкой, которую я видел у него в первый раз в жизни.

– Покровский, – произнёс он наконец, не поворачивая головы. – Ты… это…

– Что, Семён Панкратыч?

– Ну, ты меня выручил. По‑царски. Ты пойми. Я тебе должен.

– Не надо, – отмахнулся я. – Своё дело делал. Вам и зверю помог.

– Нет, надо, – упрямо повторил он, всё ещё глядя в небо. – Ты пойми. Я такой подарок неделю в голове крутил. Боялся подступиться, после той кислотной… штуковины… А тут ты – раз, и всё решил.

Я пожал плечами.

Мы двинулись в сторону Пет‑пункта. Панкратыч шагал чуть впереди, разрывая зубами пирожок. Я шёл следом. Ливерный пирожок, слегка остывший, всё ещё обжигал ладонь, и я перекидывал его с одной руки на другую, как горячую картошку.

В нос ударил тот самый фирменный запах пекарни – ливера, лука, слоистого теста. В прошлой жизни, помнится, от этой смеси у меня всегда начиналось обострение гастрита. В нынешнем молодом теле гастрита пока не водилось, и первый же укус прошёл с тем особым удовольствием, доступным только двадцатилетнему желудку и только после нервного утра.

Панкратыч, дожевав половину пирожка, вытер губы тыльной стороной ладони.

– Слушай, Покровский, – произнёс он с мечтательной ноткой, – ну вот. Угодил Валентине. Теперь она ко мне точно лучше относиться будет.

Я откусил пирожок. Прожевал. Проглотил.

И, сохраняя самое непроницаемое лицо из тех, какие у меня имелись в арсенале (арсенал у меня был богатый, наработанный на консилиумах перед Синдикатовскими комиссиями), произнёс ровным голосом:

– Так это, Семён Панкратыч… Пета‑то я к ней привязал. Синхронизацию провёл. Феромон мой капал на запястье. Она теперь, выходит, ко мне лучше относиться будет.

Панкратыч замер на полушаге.

Пирожок остановился у него на полпути ко рту.

Глава 11

Лицо Панкратыча, только что расслабленное, размякшее от триумфа, дёрнулось. Потом застыло. Потом, медленно, как лампа накаливания при перепаде напряжения, начало бледнеть. От скул вниз – к подбородку. От щёк к шее.

Кусок пирожка у него во рту, оказавшийся в этот момент на грани глотания, пошёл не в то горло. Панкратыч закашлялся глубоко, с надрывом.

Я хлопнул его по спине.

Он отмахнулся. Откашлялся. Сплюнул крошку в сторону, которая долетела до лужи. И в этот момент всё медленно покатилось с другой стороны: бледность сменилась приливом, прилив – багровым цветом, багровый цвет – сизыми пятнами на щеках, и под конец Панкратыч стоял передо мной, как чугунный котёл, только что снятый с огня и готовый закипеть.

– Покровский, – прохрипел он. – Ты… ты чего сейчас сказал⁈

– Ничего особенного, Семён Панкратыч. – я откусил ещё. – Так, профессиональное наблюдение.

– Как это – профессиональное⁈ Какое, к чёрту, профессиональное⁈ Это же я его купил! Я! Восемьдесят тысяч своих кровных отдал! Я его дарил!

– Дарили – это правильно, не спорю, – я пожевал. – Но знакомство‑то проводил я. Феромон‑то мой. Первый запах, ассоциируемый с хозяйкой, – мой. Научно доказано: именно первый запах отпечатывается в эмоциональной памяти зверя как якорь. А через этого зверя, Семён Панкратыч, якорь формируется и у хозяйки.

Я прожевал. Очень обстоятельно.

– Так что биологически получается, что Валентина Степановна теперь связана через фенека… со мной, – последнюю фразу я произнёс с такой деловитой невозмутимостью, с какой ставил диагнозы «воспаление эфирных каналов второго типа» на консилиумах в столичном госпитале.

Панкратыч посинел. Причём как‑то странно. Одновременно с багрянцем. Лицо у него стало двуцветным – сизо‑красным, – и на лбу проступила вена, которую я до этого у него видел только в один раз: когда он принёс ко мне Шипучку‑мимика, прожёгшего его любимую чугунную сковородку, и узнал стоимость замены сковороды.

– ТЫ… – он втянул воздух. – ТЫ!..

– Я, – подтвердил я, жуя свой пирожок.

– ТЫ ЖЕ НИЧЕГО НЕ ДАРИЛ! Я ДАРИЛ!

– Семён Панкратыч, тише. На вас люди оглядываются. Вон бабушка с авоськой подозрительно смотрит.

– ПОКРОВСКИЙ, ТЫ САМАЯ НАСТОЯЩАЯ СВОЛОЧЬ! – выдал он на уличный простор, и звук этот раскатился по всему переулку, отразился от стен соседних домов и вернулся двойным эхом.

Бабушка с авоськой ускорила шаг.

– Поклянись, – прошипел Панкратыч, делая шаг вперёд и нависая над моим плечом, – что ты мне сейчас врёшь!

Я посмотрел ему в лицо. Выдержал паузу, достойную фармацевтической рекламы. Потом позволил себе дрогнуть уголком рта.

– Да я ж шучу, Семён Панкратыч, – сказал я.

Две секунды Панкратыч переваривал.

А потом он выдохнул с таким облегчением, будто с плеч у него сняли чугунную плиту и переложили её в кузов соседнего грузовика. Лоб у него мгновенно покрылся испариной, вена на лбу успокоилась, синева и багрянец стёрлись со щёк.

– Покровский, – произнёс он хрипло, – я тебе когда‑нибудь сломаю шею. За шутки такие.

– Постараюсь, чтобы не пришлось.

Ну не мог я удержаться от такого. Он надо мной слишком долго издевался. Так что небольшие душевные терзания ему даже не повредят. А я лишний раз убедился в том, что он неровно дышит к Валентине Степановне.

– Ну что за человек… – он потряс головой. – Я же чуть инфаркт не словил!

– Рано вам инфаркт. Валентина Степановна расстроится, – я откусил ещё кусочек булочки и зашагал дальше по тротуару. – Рад, что у вас с ней всё хорошо складывается. Берегите эту симпатию, Семён Панкратыч. Такие вещи в жизни нечасто случаются.

Я зашёл в Пет‑пункт и не оборачивался. За спиной послышались торопливые шаги. Следом – шумное Панкратычево дыхание. А потом и его голос, громкий, нервный, чуть не сорвавшийся:

– ПОКРОВСКИЙ! А НУ ОСТАНОВИСЬ!

Я не остановился.

– МЕЖДУ НАМИ НИЧЕГО НЕТ! ТЫ СЛЫШИШЬ⁈ ЗАБУДЬ, ЧТО ВИДЕЛ! – кричал он.

Я помахал рукой, не оборачиваясь.

– МЫ С ТОБОЙ НА ЭТУ ТЕМУ НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ!!! – повторил он.

Панкратыч за спиной простонал что‑то нечленораздельное, плюнул в лужу и зашагал за мной следом, явно обдумывая, как в ближайшие пятнадцать минут стереть из моей памяти всё услышанное и увиденное.

Я тихо засмеялся. Не вслух, а скорее себе под нос, чтобы он не услышал.

Хороший был день. За всё утро уже третий подарок судьбы: спасли зверя, женщина счастлива, пирожки горячие, а мой арендодатель теперь вечный должник по части сердечной тайны. В такие моменты жизнь, в её двадцатиоднолетнем исполнении, показывает себя с неожиданной стороны.

Плохо было одно.

У меня по‑прежнему не было документов на пятерых нелегальных зверей, а времени до возвращения Комаровой осталось меньше двух суток.

Я повесил куртку на крючок. Положил пакет с булочками на стол. Прошёл по стационару, проверил зверей.

Пуховик спал. Искорка дремала на тёплом камне в новой ванночке. Шипучка, плотно свернувшаяся в углу своего террариума, дышала медленно, равномерно. Феликс смотрел на меня одним глазом с верхней жёрдочки, молча – очевидно, копил энергию для послеобеденной революционной речи.

У зверей – порядок. У хозяина – всё ещё проблемы.

Я вернулся в приёмную. Сел за стол. Открыл ноутбук.

Экран засветился неторопливо – старенькая техника, купленная за копейки, работала на честном слове и паре оставшихся в живых процессорных ядер. Мессенджер. ВПН. Страница теневого форума, на которой я оборвал поиск из‑за засады.

Палец ударил по клавише. На форуме появились новые темы, всплыло несколько свежих аккаунтов. Я листал, вчитывался в профили, сверял отзывы, ждал, когда что‑нибудь щёлкнет.

Ничего не щёлкало.

Контакты были либо слишком свежие (явно подсадные), либо слишком сомнительные (аккаунт зарегистрирован две недели назад, тринадцать пустых постов в истории, – сразу в помойку), либо слишком далёкие (Урал, Владивосток – до нас они бы доехали за две недели, и то если бы повезло с транспортом).

Время утекало сквозь пальцы.

Я откинулся на стуле и потёр виски. В молодом теле они пока не болели – гипертонии старой жизни здесь не было, но привычка осталась, и пальцы на автомате массировали кожу над ушами.

Думай, Покровский. Думай.

Что, если зайти с другого конца? Не искать бланки, а искать человека. Конкретно – честного системного администратора с доступом к реестру.

Например, Доркин Аркадий Семёнович сейчас работает в центральном архиве, он честный парень и коррупционную тему в этом возрасте отвергает на рефлексе. А если не Доркин? Если кто‑то его коллега, кого я в будущем не встретил, потому что тот раньше уволился или сменил профессию?

Слабая, но идея.

Я придвинул к себе блокнот с уточкой. Взял карандаш. Начал писать имена, которые всплывали из глубин памяти, – все, кого когда‑либо знал в связке с ветеринарным архивом в том или ином качестве. Прошлых контактов по паспортам не писал, с ними и так ясно, что не прокатит.

Тринадцать фамилий. Из них семь – женские, значит, сейчас им, скорее всего, до тридцати, и они либо молодые специалисты, либо ещё студентки. Из оставшихся шести – двое сейчас должны быть уже в пенсионном возрасте, и архив они, по моим сведениям, покинули лет за пять до того, как я про них что‑то слышал. Остаются четверо.

Я посмотрел на список. Подчеркнул четыре фамилии. И в этот момент…

Колокольчик над дверью звякнул.

Дверь распахнулась.

Ворвались Саня и Ксюша.

Взъерошенные – это слабо сказано. Куртки нараспашку, Ксюшин шарф волочился у неё за спиной, как индейский хвост. Саня с разбегу въехал в пол, оставив мокрую полосу подошв по всей длине приёмной, от порога до моего стола. Ксюша вбежала следом, споткнулась о край коврика, чуть не грохнулась, схватилась за дверной косяк и выдохнула мне прямо в лицо облаком мятного пара от недавно закинутой в рот жвачки.

Оба тяжело дышали, как после стометровки. Грудь ходила ходуном. Лица – красные, глаза – выпученные, волосы – дыбом.

Я откинулся на стуле. Положил карандаш. Сложил руки на столе.

Хмуро посмотрел на обоих.

– Вы чего приперлись? – произнёс я ровно. – У вас два дня выходных.

Саня, всё ещё задыхаясь, выпрямился. Одёрнул куртку. На его лице медленно, как выходит из‑за туч солнце перед заморозками, расплылась улыбка. Та самая – сияющая, безумная, авантюрная, с хитро прищуренными глазами и расширенными во всю пасть зубами, – которую я у него видел лишь несколько раз в жизни. И каждый из этих раз предвещал крупные неприятности.

– А вот! – выдохнул он.

И торжественным жестом, с размахом, достойным матадора, вытащил из‑под куртки пластиковую папку.

Тёмно‑зелёную. Плотную. С надписью «ВЕЩДОК» на боку. Опечатанную тонкой красной лентой, от которой один уголок был уже подорван торопливыми пальцами.

Папку он шлёпнул мне на стол – так, чтобы по всей приёмной прокатился звучный хлопок.

– Вот это вот! – объявил Саня. – Твои!

Мир вокруг меня остановился.

Секунду. Две.

В голове пронёсся один тяжёлый, похоронный удар, будто в колокольне чугунным билом задели в набат.

* * *

Я сидел. Смотрел на папку Комаровой. Именно её: вчера вечером, за кружкой чая, Саня выложил всю историю, а утром за этой папкой должен был заехать Сидоров.

Я поднял взгляд на ребят.

Саня стоял передо мной в мокрой куртке, с улыбкой от уха до уха, и эта улыбка начала потихоньку сползать, потому что он увидел моё лицо. Ксюша за его плечом держалась за косяк и тоже перестала дышать. Рюкзак у неё свесился с плеча, брелок‑котёнок качнулся, коснулся её бедра и замер.

Я взял папку. Потянул за уголок. Подорванная лента пошла дальше, обнажая внутренности. Раскрыл.

Внутри лежала стопка бумаг. Плотная, аккуратно сложенная. Листы бумаги с водяными знаками, просвечивающими сквозь кремовую основу. На верхнем экземпляре я разглядел сразу всё, что мне нужно было разглядеть: государственный герб в верхнем углу, название «Ветеринарный паспорт установленного образца», поле для номера реестра, поле для вида существа, отдельная графа для чипирования, поле для отметок Ядра. Плюс – четыре встроенных голограммы на линии отрыва, штрихкод в углу и тиснение серебряной краской по верхнему краю.

Настоящие. До последней буквы настоящие.

Я закрыл папку.

Поднял взгляд уже на Саню. Две секунды посмотрел.

– ДА О ЧЁМ ТЫ ДУМАЛ, ИДИОТ⁈ – взорвался я.

Голос у меня вышел не тот, к которому я привык в этом теле. Не двадцатилетний, юношеский, с ломкими обертонами, а тот, прежний, с жёсткими низкими басами, к которому я прибегал в консилиумах, когда нужно было заткнуть оппонента одной фразой. В этой приёмной, в маленьком Пет‑пункте, этот голос ударил в стены, в потолок, в стекло витрины, от окна аж пошла дрожь.

Саня дёрнулся, как от пощёчины. Улыбка окончательно сползла.

– Мих… – начал он.

– Молчи! Сначала я скажу!

Я встал. Тяжело. Стул сзади скрипнул.

Шагнул к Сане, развернулся к Ксюше, остановился между ними в центре приёмной – так, чтобы они оба оказались в поле моего взгляда, – и начал говорить.

– Ты, – я ткнул пальцем в Саню, – балбес без тормозов. Это диагноз, Шестаков, это я тебе при первой встрече поставил и ни разу с того дня не пересматривал. С тобой, в общем‑то, и разговор короткий: пока ты дышишь, ты влипаешь, и я к этому привык. Но ты, – палец развернулся в сторону Ксюши, – ты‑то куда смотрела⁈ Ты же умная девочка, Ксюха! Ты же в операционной сталью работаешь, ты же врача из себя растишь, а не уличную мошенницу! Тебя куда этот придурок потащил⁈

Ксюша втянула голову в плечи. Очки у неё сползли на самый кончик носа, и за линзами уже поблёскивало чем‑то подозрительным.

– Мы… – она сглотнула. – Мы хотели как лучше, Михаил Алексеевич. Для петов.

– Для петов⁈

Я обернулся к Сане – и снова к Ксюше, – и снова к Сане.

– Вы, ребята, понимаете, чем вы занимались последний час⁈ Вы обокрали государственного инспектора! Прямо под её носом! У меня вчера – вчера! – был с вами разговор. Подробный разговор. О статье сто шестьдесят второй. О группе лиц по предварительному сговору. О восьми годах колонии с конфискацией имущества. Я вам не сказки на ночь рассказывал. Я вам объяснял, что произойдёт, если вы влезете в эту тему. И что вы сделали⁈ Вы влезли!

– Мих, – тихо сказал Саня, глядя в пол.

– ШЕСТАКОВ! Ты вообще слышишь меня⁈ Когда я с тобой разговариваю, меня слушать надо, а не отвечать, не возражать, не ерепениться – СЛУШАТЬ!

Саня молчал. Опустил голову. Плечи у него обвисли – не театрально, а честно, – как обвисают плечи у школьников перед завучем, застукавшим их за курением в туалете.

– А теперь главное, – продолжил я, и голос у меня стал тише, но оттого – опаснее. – Теперь то, о чём вы, двое героев, видимо, даже не подумали.

Я взял со стола папку. Подбросил её на ладони.

– Эти бумаги – они не просто настоящие. Они номерные. У каждого бланка – уникальный номер, зарегистрированный в общей базе ГосВетНадзора. Каждый бланк отслеживается. Когда ветеринар заполняет паспорт, он вносит номер бланка в реестр, и реестр автоматически сверяет: выдан ли такой номер, кому, когда. Выдан конкретной клинике – запись проходит. Числится вещдоком по уголовному делу о контрабанде – реестр тут же подаст сигнал, и к вам через неделю приедет оперативная группа.

Ксюша побелела.

– Значит, – продолжил я, – что, по сути, вы мне принесли? Вы мне принесли пятьдесят – сколько их там, пятьдесят?

– Сорок восемь, – тихо поправил Саня.

– Сорок восемь клеймёных бумажек с номерами. Каждая из этих бумажек, если я её использую, – это срок не только для меня, но и для вас, и для всей клиники. Потому что по цепочке сразу вскроется, что я кормил зверей нелегально, что я подделал документы, что я участвовал в хищении вещдоков. Нас всех посадят. Разом. Под одно уголовное дело.

Я положил папку обратно на стол с тяжёлым шлепком.

– Толку мне от этих бумажек⁈ Это не спасение, это – мина замедленного действия! Вы мне принесли не паспорта, вы мне принесли приговор! – продолжил я.

Ксюша всхлипнула. Тихо, сдержанно, в кулачок, – но всхлипнула.

У меня внутри что‑то сжалось, но я этого «что‑то» постарался не показать.

– Саня, – выдохнул я, глядя на него в упор. – Ты только что подставил всех, кого любишь. Понимаешь? Пухлежуя, Ксюху, меня, клинику. Всех. И ради чего?

– Я думал… – начал он.

– Ты не думал, Саня. Ты действовал. Это – разные глаголы.

В приёмной воцарилась тишина. Гудел обогреватель. За стеной, в стационаре, Пухлежуй, очевидно, почуявший тон моего голоса, жалобно подал голос: «Нрмммм?»

Ксюша, по‑прежнему с опущенной головой, шмыгнула носом ещё раз. Провела рукавом по щеке. Очки у неё запотели окончательно.

Я сделал глубокий вдох. Попытался сбросить ярость. Сбросить не удалось – только частично приглушить.

– Вон, – бросил я тихо, но жёстко. – Оба. Идите по домам. Я должен теперь решить, что делать с вашим «подарком». И решить так, чтобы никто не сел.

Саня стоял. Не двигался.

– Мих… – осторожно обратился он.

– Вон, я сказал, – отрезал я.

Он протянул руку, будто хотел показать, что у него в кармане есть ещё какая‑то карта. Потом раздумал. Опустил руку. И, с тем подавленным видом, с каким мальчишки уходят с родительского собрания, куда их утащили за уши, развернулся к двери.