Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 53 страниц)

Лекарь Фамильяров. Том 2

                                                                                                  

Глава 1

– Держите его! – рявкнул Дронов ассистентам, ткнув в меня пальцем. – Он убьёт животное!

Двое интернов, крепкие ребята, один повыше, второй пошире, рванулись ко мне с разных сторон. Тот, что повыше, схватил за локоть, второй потянулся к сумке.

Я не дёрнулся. Вместо этого сделал то, что делал тысячу раз в прошлой жизни, когда паника охватывала операционную, когда на столе умирал чемпионский фамильяр за миллионы рублей, а вокруг метались перепуганные техники с круглыми глазами и трясущимися руками.

Включил голос Главврача:

– Стоять.

Одно слово. Негромко. Но в этом слове лежали годы заведования хирургическим отделением, тысячи операций и абсолютная, гранитная уверенность человека, который точно знает, что делает.

Голос, от которого младший медперсонал переставал дышать, ординаторы вжимали головы в плечи, а медсёстры со стажем начинали работать молча и быстро.

Интерны замерли. Руки зависли в воздухе – один всё ещё держал мой локоть, но хватка ослабла, как у человека, который схватил провод и не уверен, под током он или нет.

Я стряхнул чужую ладонь и повернулся к Дронову.

Профессор стоял в трёх шагах, и глаза его сузились. Он не привык к тому, чтобы мальчишки в мокрых куртках командовали в его палате.

За свою карьеру он привык к обратному: к тишине, которая наступала при его появлении, к кивкам, которыми встречали каждое его слово, к ощущению собственной непогрешимости, которое нарастало годами, как раковина на днище корабля.

Я знал этот тип. Блестящий диагност, лучший политик, и эго размером с это здание. Спорить с ним всё равно что терять время. Аргументировать – можно. Но аргументы должны быть такие, чтобы он не мог их отмахнуть.

– Коллега, – сказал я, и это обращение ударило точно: профессор дёрнул подбородком, будто его назвали по имени на улице незнакомые люди. – Вы диагностировали спонтанный коллапс эфирных каналов и вкололи фосфорный стимулятор по стандартному протоколу.

Я кивнул на монитор над столом – плазменную панель в полтора метра, на которой медленно вращалась трёхмерная модель Ядра Тобика. Синие линии каналов пересекали золотистую сферу, и в нижних долях, там, где каналы уходили к задним конечностям и хвосту, виднелись участки тёмно‑бурого цвета.

Дронов наверняка смотрел на них и списывал на некроз – стандартная картина при коллапсе. Учебник, третья глава, параграф девятый.

Только это был не некроз.

– Видите затемнения в нижних долях? – я указал на экран. – Обратите внимание на структуру. Некроз даёт размытые, рваные края. А здесь контуры чёткие, геометрические. Присмотритесь – кристаллическая решётка. Фосфор из стимулятора вступил в реакцию со старческим кальцием, который у Иглошерстных Барсуков после шести лет накапливается в стенках эфирных каналов. Вы не запустили каналы. Вы зацементировали их изнутри. Каждую минуту кристаллическая масса нарастает, и через десять минут она закупорит центральный узел. Наглухо.

Дронов молчал. Глаза метнулись к монитору. Он смотрел на нижние доли, ища подтверждение или опровержение, на тёмные участки, и я видел, как менялось его лицо: от гнева – к сомнению, от сомнения – к страху.

Кристаллическая решётка. Чёткие контуры. Геометрия, которую он принял за артефакт оборудования и смахнул мысленно, как пылинку с бейджа.

– Если вы сейчас его усыпите, – продолжил я, понизив голос ровно настолько, чтобы слова прозвучали не как угроза, а как констатация факта, – вскрытие покажет кристаллическую обструкцию каналов на фоне введённого фосфора. Врачебная ошибка. Синдикат начнёт внутреннее расследование, страховой отдел предъявит иск, а журналисты раскопают историю, как маленькая девочка плакала в коридоре, пока элитный госпиталь убивал её барсука собственными руками. Красивый заголовок. Отличная карьера.

Дронов побагровел ещё сильнее. Я не думал, что это возможно, но кровь прилила к лицу так, что вены на висках вздулись. И на секунду пожалел, что у меня нет под рукой тонометра. Давление у профессора было, вероятно, за двести. Это создавало определённые риски, но в данный момент его сосуды волновали меня меньше, чем сосуды Тобика.

– Не обращайте внимание на мою базовую пет‑лицензию, – продолжил я. – Я знаю что делаю. Дайте мне три минуты, и если ничего не поможет, хуже точно не станет.

В палату вбежали два охранника – плечистые, в чёрной форме, с электрошокерами на поясах. Встали по бокам двери и посмотрели на Дронова, ожидая команды.

Профессор стоял неподвижно. Смотрел на монитор. Смотрел на меня. Снова на монитор.

Он был не дурак. Упрямый, самовлюблённый и опасный, но не дурак. Прямо сейчас в его голове шла битва между уязвлённым эго и холодным расчётом, и расчёт побеждал, потому что расчёт умел считать до двух: вариант первый – выкинуть мальчишку, усыпить барсука, и если мальчишка окажется прав, получить иск, скандал и руины репутации; вариант второй – дать мальчишке три минуты и посмотреть, что будет.

– Ждите, – бросил он охране, не оборачиваясь.

Охранники замерли у двери. Интерны отступили к стене. Дронов скрестил руки на груди и уставился на меня взглядом человека, который даёт шанс, но уже готовит речь для трибунала.

– Три минуты, – процедил он. – Если зверь умрёт под вашими руками, молодой человек, я лично прослежу, чтобы вашу базовую лицензию аннулировали. Навсегда.

– Договорились, – ответил я и повернулся к Тобику.

Барсук лежал на антигравитационном столе, и дыхание его стало ещё тяжелее за те минуты, что я потратил на разговоры. Грудная клетка поднималась рывками, с надсадным хрипом, как будто кто‑то давил на неё ладонью.

Серые иглы топорщились неровно – часть прижалась к телу, часть торчала под углом, и ни одна не двигалась, хотя у здорового барсука иглы реагируют на каждое прикосновение, поворачиваясь к источнику тепла.

Пульс Ядра на мониторе – пять импульсов в минуту. Был шесть, когда я вошёл. Время утекало.

Я расстегнул сумку и достал инструменты.

Футляр с микрозажимами – четыре штуки, эфирная сталь с плазменным напылением, каждый тоньше иголки и прочнее хирургического скальпеля. Рядом лёг сам скальпель – короткий, с лезвием в полтора сантиметра, на конце которого тлела едва видимая голубоватая искра плазменной заточки.

И флакон с нейтрализатором – литиевая основа, мутно‑серебристая жидкость, которая при контакте с фосфорными кристаллами расщепляла их структуру и выводила осадок через лимфу.

Я купил это добро в специализированном магазине три дня назад, когда они понадобились для хвостатого шилонога. Со скандалом, потому что продавец долго не мог поверить, что фамтех из Пет‑пункта на окраине покупает хирургический набор, которым работают в Синдикатных операционных.

Инструменты обошлись мне, хоть и со скидкой, но все равно дорого. Хотя я знал, что рано или поздно они мне еще пригодятся. Всегда будет пациент, которого нельзя спасти голыми руками.

Вот он и настал – этот момент.

Краем глаза я видел, как Дронов уставился на микрозажимы. Глаза профессора расширились – он узнал марку. Элитная хирургическая сталь, серия «Эфир‑9», такие лежали в его собственных операционных наборах.

Откуда они у пацана в мокрой куртке – вопрос, который Дронов задаст потом. Если будет «потом».

Я набрал нейтрализатор в микрошприц. Три кубика. Точная дозировка для массы тела двенадцать килограммов, возраст семь‑восемь лет, кристаллизация в активной фазе.

Учебника с такими расчётами ещё не существовало – его напишут через двадцать три года, и первая публикация вызовет скандал в научном сообществе, потому что перевернёт всё, что знали о возрастных патологиях Иглошерстных. Но мне повезло: я прочитал этот учебник.

– Расширитель, – сказал я, протягивая руку.

Ассистент справа посмотрел на Дронова. Дронов еле заметно кивнул. Ассистент вложил мне в ладонь стерильный расширитель.

Хороший инструмент. Тонкий, гибкий, с микроскопическим фиксатором на конце. Госпитальный, куда лучше того, что лежал у меня в сумке. Спасибо, корпоративный бюджет.

Я склонился над Тобиком и ввёл иглу шприца точно под третий грудной позвонок – там, где у Иглошерстных проходит центральный эфирный ствол, магистраль, связывающая Ядро с периферическими каналами. Игла вошла мягко, почти без сопротивления – мышцы барсука были расслаблены до предела, на грани атонии.

Нейтрализатор потёк внутрь. На мониторе в зоне инъекции вспыхнула серебристая точка и начала расплываться – литий растекался по центральному стволу, обволакивая стенки канала.

Десять секунд. Двадцать. Кристаллические структуры на экране дрогнули – их контуры стали чуть мягче, чуть размытее, как рисунок на запотевшем стекле. Нейтрализатор работал, разъедая цементную корку изнутри.

Но этого мало. Литий растворит поверхностный слой, однако основной тромб – плотный, спрессованный ком кристаллизованного фосфора и кальция – сидел глубоко в канале, и химия до него не достанет. Нужна была механика.

Я взял скальпель. Плазменная искра на конце лезвия тлела ровно, голубовато, и в стерильном воздухе палаты отчётливо пахнуло озоном.

Надрез я сделал на два сантиметра ниже точки инъекции, в промежутке между третьей и четвёртой иглой. Кожа барсука разошлась мягко, плазма прижигала края, кровь не пошла – только выступила капля прозрачной лимфы, густой и чуть фосфоресцирующей, как это бывает у животных с активным Ядром.

Ввёл расширитель. Створки раздвинулись, и я увидел то, что искал: нижнюю дугу центрального канала – полупрозрачную трубку толщиной с карандашный грифель, по которой в норме течёт эфирная энергия от Ядра к периферии.

Сейчас трубка была тёмной, вздувшейся, и сквозь её стенку проглядывал бурый ком – тромб. Он закупорил просвет почти полностью, оставив щель, через которую энергия сочилась по капле.

– Тампон, – бросил я, не оборачиваясь.

Ассистент подал. Я промокнул операционное поле и отложил скальпель.

Дронов подошёл ближе. Молча, как тень, встал за моим правым плечом и смотрел в рану. Я чувствовал его дыхание и его молчание было красноречивее любых слов.

Он видел тромб. Видел кристаллическую структуру, которую десять минут назад назвал бы некрозом. И молчал, потому что сказать было нечего.

Я взял микрозажим. Тонкий, как паутинка, с напылением, которое не проводит эфирную энергию и не повреждает стенки канала.

Руки не дрожали. Мне двадцать один год, но пальцы эти помнили десять тысяч операций, и мышечная память не подчиняется возрасту тела. Она живёт глубже – в сухожилиях, в нервных окончаниях, в тех миллиметрах точности, которые отличают хирурга от мясника.

Но прежде чем лезть зажимом в канал, я сделал то, чего ни один врач в этой палате повторить не мог.

Снял перчатку с левой руки, положил два пальца прямо на обнажённую поверхность Ядра. Палата была набита аппаратурой за десятки миллионов – сканеры, анализаторы, мониторы с разрешением в тысячу слоёв. И всё это железо показывало цифры, графики, модели. Точные, красивые, бесполезные, потому что ни один прибор в мире не скажет тебе, что чувствует зверь.

Ядро под пальцами пульсировало – медленно, вяло, как сердце, которое устало биться.

Я закрыл глаза.

«…камни… давит… не вздохнуть…»

Голос был слабый, почти неразличимый, как шёпот из‑под воды. Тобик тонул. Ядро задыхалось, зажатое кристаллами, и каждый импульс давался ему с таким трудом, что отголосок боли прошёл через мои пальцы, поднялся по руке и отозвался тупым давлением в груди.

Семь лет этот зверь жил в семье. Грел Машу зимними вечерами. Подставлял колючий бок под маленькие ладони. Терпеливо сносил бантики на иглах и чаепития с пластмассовыми чашками.

Не сегодня, старик. Не на моих руках.

– Потерпи, – сказал я мысленно, хотя он не мог меня слышать. – Осталось чуть‑чуть.

Я открыл глаза, и левая рука осталась на Ядре словно навигатор, компас, единственный прибор, который показывал то, чего не видели мониторы. Правая рука с микрозажимом пошла вниз, в рану, к тромбу.

Кончик зажима коснулся кристаллической массы. Твёрдая, шершавая, как мелкий гравий – я ощутил сопротивление через инструмент. Тромб сидел плотно, закупорив канал от стенки до стенки.

Раздавить его грубой силой – значит разорвать канал. Стенки истончены, ослаблены реакцией фосфора с кальцием, и любое неосторожное движение превратит спасение в убийство.

Нужна была точка. Одна. Слабое место в кристаллической структуре, микроскопическая трещина, куда можно вставить зажим и расколоть ком изнутри, как раскалывают орех, нажимая на шов.

Пальцы на Ядре уловили смещение – крошечное, на грани ощущения. Тромб давил на канал неравномерно: слева сильнее, справа – чуть меньше. Там, справа, нейтрализатор уже проел поверхностный слой, и кристалл истончился.

Я развернул зажим. Подвёл кончик к правому краю тромба. Вдохнул. Выдохнул. И нажал.

Одно движение. Точное, выверенное, ювелирное – из тех, которые невозможно повторить по инструкции, потому что инструкция не учитывает миллиметр, на который нужно сместить давление, и долю секунды, в которую нужно остановиться.

Кристалл хрустнул. Тихо, еле слышно, как хрустит тонкий лёд под каблуком. Тромб раскололся надвое, и осколки съехали к стенкам канала, освобождая просвет.

Пальцы на Ядре почувствовали толчок. Сильный, жадный, как первый вдох после удушья.

Энергия хлынула.

На мониторе над столом красная зона вспыхнула оранжевым, потом жёлтым, потом зелёным – волна прошла по каналам снизу вверх, заливая трёхмерную модель Ядра живым, пульсирующим светом. Графики скакнули: пульсация подпрыгнула с пяти импульсов до двенадцати, потом до восемнадцати, а температура каналов поползла вверх, к норме.

Посеревшие иглы барсука дрогнули. Едва заметно, кончики сперва, потом глубже, к основанию – и цвет вернулся, медленно, как рассвет заливает небо: от пепельно‑серого к тёплому, тёмному золоту, каким они должны были быть все эти семь лет.

Тобик вздрогнул. Грудная клетка поднялась и…

Он выдохнул, и в этом выдохе было всё: облегчение, боль, усталость и тёплый запах зверя, который снова дышит.

Глаза открылись. Мутные, осоловелые, ничего не понимающие, но живые.

«…свет… тепло… кто… кто ты…»

– Фамтех, – ответил я мысленно. – Лежи спокойно, старик. Всё закончилось.

В палате стояла тишина, и в этой тишине было слышно, как пиликают мониторы.

И как тяжело дышит профессор Дронов за моим плечом.

Я убрал зажим, извлёк расширитель, наложил эфирный пластырь на разрез и выпрямился.

Спина хрустнула. Три минуты над операционным столом, а ощущение – будто простоял смену.

Тобик лежал на столе, и иглы его мерцали тёплым золотом, и на мониторе пульсация Ядра ровно, уверенно отбивала восемнадцать импульсов в минуту.

В палате стояла тишина.

Мониторы пиликали ровно и уверенно. Пульсация Ядра – восемнадцать импульсов в минуту, стабильная, зелёная зона, и каждый импульс на экране ложился в ритм, как метроном, по которому можно настраивать оркестр.

Температура каналов ползла вверх, к видовой норме. Кристаллических артефактов на скане больше не было – литиевый нейтрализатор доедал остатки, и нижние доли на трёхмерной модели из бурых становились синими, живыми, рабочими.

Тобик дышал. Ровно, глубоко, с тем хрипловатым сопением, которое свойственно старым барсукам и которое их хозяева считают храпом, хотя на самом деле это просто воздух проходит через утолщённую с возрастом носовую перегородку.

Один из ассистентов стоял у стены и моргал, часто и бессмысленно, как человек, посмотревший на солнце. Второй держал в руках тампон, который я попросил минуту назад, и не знал, куда его деть, потому что тампон был уже не нужен, руки заняты, а голова – пуста.

Профессор Дронов стоял за моим правым плечом. Его дыхание стало тише, ровнее, но тяжесть никуда не делась. Человек, который сорок лет считал себя лучшим в этих стенах, только что наблюдал, как мальчишка в мокрой куртке сделал то, что его отделение объявило невозможным.

Микрозажим, скальпель, расширитель – я протёр каждый стерильной салфеткой и уложил обратно в футляр. Футляр – в сумку. Застегнул. Вытер руки.

Рутина, привычка, ритуал. После каждой операции – убрать инструменты, проверить пациента, записать результат. Тысячу раз. Десять тысяч. Руки делали сами, пока голова подводила итоги и выстраивала послеоперационный план.

Я повернулся к Дронову.

Профессор смотрел на меня, и лицо его прошло полный цикл – от багрового через белый обратно к землистому, тому оттенку, который бывает у людей, когда адреналин схлынул и организм выставил счёт за стресс.

– Кристаллизация снята, – сказал я тоном, которым докладывают результат: ровно, без торжества и заискивания. Факт. – Спазм каналов ушёл. Центральный узел Ядра проходим, периферия восстанавливается. Подержите его на физрастворе до утра и выписывайте. Дома – покой, тёплая подстилка и мягкий корм на три дня, пока слизистая каналов регенерирует.

Дронов молчал. Скрещённые на груди руки опустились вдоль тела, и он выглядел сейчас не грозным заведующим, а усталым пожилым человеком, которому только что показали, как мало он знает.

Я мог бы промолчать. Уйти, не сказав лишнего, не обостряя и не унижая. Мог бы – но вспомнил Машу в коридоре, с пластырем на лбу и тенями под глазами, и вспомнил слово «эвтаназия», которое молодой щёголь на входе произнёс так легко, будто заказывал кофе.

– И, коллега, – добавил я, закидывая сумку на плечо, – обновите протоколы по возрастным патологиям Иглошерстных. Фосфорный стимулятор при подозрении на канальную обструкцию у животных старше шести лет – это не лечение. Это приговор. Всего хорошего.

Развернулся и пошёл к двери.

Охранники стояли по бокам, и когда я приблизился, расступились. Молча, синхронно, как караул у ворот, который пропускает кого‑то, чьего звания не знает, но чей авторитет ощутил. Никто не протянул руку, никто не окликнул, и электрошокеры так и остались висеть на поясах.

Стеклянная дверь закрылась за моей спиной. Стерильный свет сменился коридорным, тусклым, и ноги вдруг стали тяжёлыми – адреналин откатывал, и тело напомнило, что ему двадцать один год, что оно не завтракало нормально, что спина устала, а пальцы правой руки мелко подрагивали от напряжения, которое три минуты назад было невозможно себе позволить.

Маша и её мама сидели на тех же стульях. Мама – с закрытыми глазами, откинувшись на спинку, руки на коленях. Маша – свернувшись в тот же комочек, но глаза были открыты и смотрели на дверь, из которой я вышел, и в них горело ожидание, от которого становилось трудно дышать.

Я подошёл. Присел на корточки, чтобы оказаться на уровне её глаз – тот самый приём, который работал с напуганными зверями, работал и с напуганными детьми, потому что суть одна: когда ты маленький и тебе страшно, огромный взрослый, нависающий сверху, пугает ещё больше, а тот, кто опускается к тебе, – успокаивает.

– Тобик будет жить, – сказал я. – Завтра заберёте домой.

Мама открыла глаза. Посмотрела на меня. Лицо дёрнулось – подбородок, губы, и всё поехало, скомкалось, и она закрыла лицо ладонями и заплакала, тяжело, с обрывистыми всхлипами, сотрясавшими худые плечи.

Не от горя – от облегчения, которое хуже горя, потому что горе хотя бы привычно, а облегчение бьёт в тот момент, когда ты уже смирился.

Маша смотрела на меня секунду.

Я встал.

Две секунды. А на третьей сорвалась со стула, врезалась в меня и вцепилась в куртку обеими руками, обхватив за пояс, потому что выше не дотягивалась, и прижалась лицом к ткани, и плечи затряслись. А за ней и мама повисла у меня на шее.

Обе плакали

– Дядя Миха! – голос мокрый, задушенный, невнятный. – Я знала! Я знала, что вы лучший в мире!

– Спасибо! Спасибо вам большое! – вторила Маше её мама.

Горло перехватило.

Я положил ладонь Маше на макушку. Неловко. Человек внутри меня не очень умел в нежности – привык к рукопожатиям, к хлопкам по плечу, к сдержанным кивкам, но не к детским объятиям.

Погладил по спутанным волосам, и получилось коряво, как получается у людей, которые делают что‑то правильное, но непривычное.

– Всё хорошо. Тобик крепкий старик, он справится. Завтра приедете, заберёте его, и через три дня он будет как новый.

Мама отлипла от меня. А Маша подняла заплаканное лицо и улыбнулась.

За стеклянной дверью блока интенсивной терапии мелькнуло движение. Я покосился – дежурный врач, тот самый, в дорогом халате и с браслетом «Платинум Медикал», выглядывал в коридор.

Осторожно, как выглядывают из укрытия после обстрела. Глаза у него были большие, и в них смешались страх и что‑то ещё – что‑то похожее на благоговение, которое бывает у студентов, когда они впервые видят, как мастер делает невозможное, и понимают, что до этого уровня им ползти и ползти.

Поймав мой взгляд, он отпрянул обратно за дверь.

Машина мама утёрла лицо рукавом. Голос у неё был хриплый, рваный, но слова вылетали с напором, который рождается у тихих женщин, переживших бессонную ночь в больничном коридоре.

– Правильно Маша говорила, надо было сразу к вам идти. Я завтра же расскажу всему двору, – сказала она, глядя на меня с выражением, в котором благодарность граничила с яростью. – Что эти шарлатаны за наши деньги чуть не убили Тобика, а доктор Покровский его с того света вытащил. Всему двору! И на работе расскажу! И маме позвоню, и сестре!

– Не надо… – начал я, но она уже не слушала, потому что запустилась машина, остановить которую невозможно – машина материнского гнева, помноженного на облегчение.

Зинаида Павловна номер два. Сарафанное радио, второй сезон, расширенная версия.

Мне оставалось только кивнуть, попрощаться и уйти, пока она не начала звонить всем знакомым прямо при мне.

Вышел из Госпиталя. Стеклянные двери разъехались, и питерский воздух ударил в лицо – мокрый, холодный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. После стерильной атмосферы реанимации он казался живым.

Я постоял секунду у входа, глядя на голографический логотип Синдиката, который вращался над крыльцом, красивый и бесполезный, как всё в этом здании, – и поймал такси.

Обратная дорога тянулась долго. За окном проспекты снова сменялись спальными кварталами, небоскрёбы уступали место панелькам, и город мрачнел, терял блеск, но становился привычнее, понятнее.

Мой город. Не корпоративный аквариум из стекла и стали, а нормальный, живой, промокший Питер с облупленными фасадами и дворами, в которых сушится бельё, когда не идут дожди.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Усталость навалилась разом. Та, что приходит после операций, когда тело расслабляется и мозг выставляет счёт за концентрацию.

Тобик будет жить. Маша перестанет плакать. Дронов проглотит свою гордость, потому что деваться ему некуда – факты на мониторе, живой пациент на столе и два свидетеля‑ассистента, которые видели всё.

Дежурный щёголь запомнит фамилию «Покровский» и будет вздрагивать при её упоминании. А Машина мама расскажет всему двору, и двор расскажет соседнему двору, и через неделю ко мне в Пет‑пункт придут люди, которых я не знаю, и скажут: «Нам вас порекомендовали».

Сарафанное радио – самая мощная реклама в мире. Дешевле баннера, надёжнее контракта и работает двадцать четыре часа в сутки.

Такси свернуло в знакомый переулок. Дождь прекратился, и мокрый асфальт блестел в жёлтом свете, как свежий лак.

Такси остановилось.

Я расплатился, вышел. На улице было серо – питерское солнце особо не давало света даже днём, и только окно моего Пет‑пункта светилось, и свет из него падал на тротуар неровными полосами.

Неровными.

Потому что свет мигал.

Я сделал три шага к стеклянной двери и остановился.

Внутри клиники, в которой час назад царил идеальный порядок, творилось нечто, для описания чего цензурный сегмент русского языка был слишком беден.

Свет под потолком мигал ритмично, раз в две секунды, как на дискотеке, – плафон болтался на проводе, и при каждом качке выхватывал из полумрака новый фрагмент катастрофы.

Из‑под двери полз лёгкий дымок с запахом, в котором я опознал горелое печенье и что‑то химическое, похожее на палёную изоляцию.

А по потолку приёмной, носилась белая тень с серебристыми кончиками крыльев и орала голосом, от которого у нормального человека зашевелились бы волосы на всех доступных участках тела:

– Свободу пролетариям! Смерть угнетателям!

Феликс. Сова. Вне клетки. На потолке. В режиме революционного экстаза.

В центре приёмной стояла Ксюша, перемазанная чем‑то зелёным с головы до пояса, судя по консистенции и цвету, эфирный раствор из пузырька, который я хранил в шкафу, и отмахивалась от совы шваброй, описывая в воздухе широкие дуги с грацией фехтовальщика, которому вместо рапиры выдали весло.

А на смотровом столе сидел Саня Шустрый. И болтал ногами, жевал что‑то, и, прикрывая голову от пикирующей совы, орал:

– Ксюха, не бей его! Он краснокнижный!

Феликс, услышав «краснокнижный», заложил вираж под потолком, спикировал на швабру, промахнулся на волосок, хлопнул крыльями, обдав Ксюшу ветром, от которого её очки съехали на кончик носа, и взмыл обратно к плафону с победным:

– Вива ля революсьён!

Я стоял перед стеклянной дверью, и левый глаз дёрнулся. Нижнее веко, мелкий нервный тик, старый знакомый.

– Я же просил, – сказал я вслух. Тихо, потому что орать не было сил. – Ничего не трогать.