Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 53 страниц)

– Ну вот, – сказал я и допил чай. – А для этого нужны вольеры, выгул, кислотоустойчивый террариум за сорок две тысячи и строитель, который прямо сейчас штукатурит нам будущее. Работаем, Ксюша. Работаем.

Колокольчик звякнул. Следующий клиент. Жизнь продолжалась.

После обеда я переоделся, запер халат в шкафчик и вызвал такси.

Корпоративная фам‑клиника «Северная Звезда» располагалась на Васильевском, в стеклянном здании с голографическим логотипом над входом – серебряная звезда, вращающаяся в воздухе и отбрасывающая блики на мокрый тротуар. Всё здесь кричало о деньгах: мраморный пол в холле, кожаные диваны в зоне ожидания, ресепшен из матового стекла и девушка за стойкой с улыбкой, отшлифованной корпоративным тренингом.

Контраст с моим Пет‑пунктом был таким, что хотелось расхохотаться. У меня – линолеум с кислотными пятнами и колокольчик на проволоке. Тут – система автоматических дверей и аромадиффузор с запахом лаванды.

Но когда я назвал имя и номер бокса, девушка за стойкой переглянулась с охранником, и оба посмотрели на меня с непривычным выражением. С уважением. Тихим, осторожным уважением людей, знающих, что за этим именем стоит кое‑что серьёзное, – не потому что я был знаменит, а потому что Клим, оплачивая VIP‑стационар, наверняка объяснил персоналу, кто именно оперировал зверя, и объяснил тоном, после которого запоминают надолго.

Бокс находился на третьем этаже, в крыле интенсивной терапии. Белые стены, антигравитационная платформа вместо поддона, мониторы по периметру, автоматическая подача корма и воды. Температурный контроль, влажность, ультрафиолетовая стерилизация каждые два часа. Стоимость суток в таком боксе равнялась месячному бюджету моей клиники.

Деньги Клима. Его проблемы.

Медведь спал. Лежал на платформе, большой, тёмный, и грудная клетка мерно поднималась и опускалась. Панцирь на спине выглядел лучше – костяные пластины улеглись, перестали топорщиться, и эфирные пластыри, наложенные мной три дня назад, светились ровным голубым. Ни крови, ни воспаления.

Я навёл браслет.

[Фасция: целостность 89%. Швы: стабильны, без воспаления. Ядро: пульсация ровная, контур восстанавливается. Стимуляторы: следовые концентрации, выведение завершается.]

Восемьдесят девять. Было восемьдесят четыре – плюс пять процентов ещё за трое суток покоя, нормального питания и отсутствия дебилов с фомками. Ткань регенерировала, стимуляторы уходили, Ядро возвращалось в нормальный ритм.

«…тихо… тепло… есть хочу… лапа чешется…»

Голос в эмпатии был спокойным, сонным. Зверь выздоравливал.

Я достал телефон и набрал Клима. Трубку взяли на втором гудке.

– Ну? – голос напряжённый, на полтона выше нормы.

– Всё отлично, – сказал я. – Фасция на восьмидесяти девяти, динамика положительная. Подержите его здесь ещё три дня, и он будет как новый. Потом можно забирать на базу, но без тренировок минимум две недели. Лёгкие прогулки, спокойный режим. Скажи тренерам: зверь восстанавливается, торопить нельзя.

Пауза на том конце. Короткая, в один выдох.

– Понял, Док. Спасибо.

Спасибо. Второй раз за неделю. Клим пополнял свой словарный запас с пугающей скоростью – ещё пару операций, и он начнёт говорить «будьте добры» и «извините за беспокойство».

– Не за что, – ответил я. – Счёт за стационар – тебе. Счёт за дверь – тоже тебе. И Клим.

– Что?

– Больше не ломай мне двери. Третий раз будет дороже.

Он хмыкнул. Связь оборвалась. Но хмыканье было не злым – скорее усталым.

* * *

Такси довезло меня обратно за двадцать минут. Знакомый переулок, знакомый двор, стеклянная дверь Пет‑пункта с колокольчиком на проволоке. После мраморных полов «Северной Звезды» мой линолеум казался особенно родным и особенно потёртым.

Клиентов не было – перерыв между утренним и вечерним потоками. Ксюша стояла у двери в подсобку и улыбалась. Хитро, с прищуром, и очки блестели в свете лампы, и выражение её лица напоминало кота, загнавшего мышь в угол и наслаждающегося моментом.

– Михаил Алексеевич, – произнесла она тоном заговорщика, – можно вас на минутку?

Я насторожился. Ксюшина хитрая улыбка обычно предшествовала одному из двух событий: катастрофе или сюрпризу. Разница между ними в мире Ксюши Мельниковой была чисто философской.

Она отступила в подсобку и жестом пригласила меня войти.

Я вошёл. И остановился.

На клетке Феликса, прикреплённая к прутьям двумя канцелярскими скрепками, висела грамота.

Настоящая, нарисованная от руки на плотном листе бумаги – видимо, из Ксюшиного блокнота с рецептами и показаниями. Рамка – в цветочках и звёздочках, нарисованных цветными ручками, с завитушками, от которых у серьёзного дизайнера случился бы инфаркт. В центре, крупными, старательными буквами, было выведено:

'ПОЧЁТНАЯ ГРАМОТА

Товарищу Феликсу

За неоценимый вклад в революционную деятельность

Пет‑пункта Покровского'

Ниже, мелким шрифтом: «Выдана от имени трудового коллектива. Подпись: К. Мельникова, ассистент».

Я посмотрел на грамоту. Потом на Феликса.

Феликс сидел на жёрдочке. Прямо, ровно, с расправленными крыльями. Грудь выпячена вперёд, перья лежали идеально – ни одного торчащего, ни одного примятого, белоснежное оперение с серебристыми кончиками маховых, ухоженное и гордое, как мундир генерала на параде.

Оба глаза открыты. Оба. И в них не было ни злорадства, ни обиды, ни праведного возмущения. В них было нечто, чего я у Феликса не видел ни разу за всё время нашего знакомства.

Достоинство. Тихое, глубокое достоинство существа, получившего официальное признание своих заслуг и наслаждающегося этим признанием так, как только может наслаждаться революционер, чью борьбу наконец оценили по достоинству.

Ни слова. Ни единого лозунга, ни одной цитаты из «Капитала», ни одного «мы протестуем» или «свободу пролетариям». Феликс молчал и смотрел на грамоту, и в его молчании было больше красноречия, чем во всех предыдущих речах вместе взятых.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла в дверях, прикусив губу, и на лице боролись гордость и тревога: а вдруг не понравится, вдруг обидится ещё сильнее, вдруг начнёт орать про провокацию.

– Ксюша, – сказал я, – ты гений.

Она расцвела. Щёки порозовели, очки съехали от улыбки, и весь её вид транслировал счастье человека, попавшего в десятку.

– Я подумала, – зашептала она, наклонившись ко мне, – что если он обиделся на «стукача», то нужно не извиняться, а повысить в звании. Психология! Я в книжке читала: если хочешь завоевать доверие гордого человека, признай его заслуги публично. С птицами, наверное, работает так же.

С птицами, с людьми и с совами‑марксистами. Ксюша Мельникова, фамтех‑ассистент с верой в Таро и ретроградный эфир, только что применила классический управленческий приём с точностью, которой позавидовал бы HR‑директор Синдиката.

– Ты не гений, – поправил я. – Ты талант. Учись дальше.

Из клетки донёсся звук. Тихий, едва различимый. Феликс повернул голову на девяносто градусов и посмотрел на грамоту одним глазом, потом другим, и издал короткое, мягкое «ух‑х». Сова‑одобрение. Высшая форма похвалы в птичьей иерархии.

Впервые в жизни Феликс не нашёл, к чему придраться. И это было прекраснее любой революции.

* * *

Курьер «ТерраТех» приехал в четыре часа дня – молодой парень с планшетом и огромной коробкой, погруженной на ручную тележку. Коробка весила килограммов тридцать и была промаркирована стикером: «Осторожно! Кислотоустойчивое оборудование. Не переворачивать».

Мы с Ксюшей затащили её в приёмную, вскрыли, и я достал содержимое, и каждый элемент доставлял мне удовольствие, сравнимое с распаковкой хирургического набора «Эфир‑9», купленного словно вечность назад.

Террариум был красив. Не декоративно – функционально, той красотой, какой обладают правильно спроектированные инструменты. Армированное стекло толщиной в сантиметр, прозрачное, с лёгким зеленоватым оттенком – кислотоустойчивое, рассчитанное на PH до ноль‑трёх. Титановые рамки по углам, лёгкие и прочные. Замки – магнитные, с блокировкой, чтобы зверь не открыл изнутри. Поддон из специального сплава, гладкий, тёмно‑серый, с микроканалами для отвода жидкости. Встроенная система нейтрализации – компактный блок в углу, реагирующий на кислотные пары и распыляющий щелочной буфер автоматически.

Сорок две тысячи. Каждая копейка – на месте.

Я собрал террариум за двадцать минут. Поставил на полку рядом с мойкой, выровнял, проверил замки, постелил на поддон мягкую подстилку из синтетического волокна, устойчивого к кислоте. Поставил блюдце с водой и кусок сырой говядины.

Потом надел кевларовые перчатки и подошёл к мойке.

Шипучка лежала на брезенте, свернувшись калачиком. За последние дни она прибавила в весе, шерсть стала гуще, и голубые глаза с вертикальными зрачками смотрели на мир уже не с паникой, а с ленивым любопытством сытого хищника. Кислотный резервуар восстановился, но плевалась она реже – привыкла к рукам, к голосам, к запаху антисептика и чабреца.

«…тепло… лежу… вкусно пахнет… мясо?..»

– Переезд, маленькая, – сказал я и осторожно подсунул ладони под её тельце.

Шипучка фыркнула – коротко, без злобы, скорее по привычке. Из пасти выплыл мыльный пузырь, безвредный, лопнул на моей перчатке и оставил влажный след. Я поднял её и перенёс в террариум.

Лапки коснулись подстилки. Шипучка замерла, принюхалась, обошла периметр – медленно, осторожно, водя носом вдоль стеклянных стенок. Нашла говядину, обнюхала, откусила кусок и начала жевать, урча тем дребезжащим мотором, от которого плавился лёд в самых закалённых сердцах.

Ксюша стояла рядом и смотрела. Губы дрожали, и я знал, что сейчас последует.

– Она довольна, – прошептала Ксюша. – Посмотрите, она урчит! Ей нравится!

– Ей нравится мясо, – уточнил я. – Но террариум тоже оценит. Со временем.

Шипучка доела говядину, облизнулась, обошла блюдце с водой, фыркнула на него – видимо, вода показалась слишком пресной для кислотного хищника – и свернулась калачиком на подстилке. Глаза закрылись. Мыльный пузырь надулся из носа, лимонный, повисел в воздухе и лопнул о стеклянную стенку.

Стекло выдержало. Даже не помутнело.

Каждая копейка себя отрабатывала.

Я снял перчатки и достал телефон. Набрал Саню – номер на быстром наборе, потому что Саня Шустрый звонил с частотой, заслуживающей отдельной кнопки.

Гудки. Долгие – четыре, пять, шесть. На седьмом щёлкнуло, и в динамик ворвался шум: гудки мобилей, крики, музыка, чей‑то далёкий смех.

– Братишка! – голос Сани был бодрым, быстрым, с тем задыхающимся оттенком, с каким разговаривают на бегу. – Как дела? Как Пухля? Он ест? Он скучает по мне? Скажи ему, что папка скоро придёт!

– Саня, – перебил я, – ты когда заберёшь зверя? Он живёт у меня уже неделю.

– Сорянчик, бро! Реально сорян! Придержи его ещё немного, лады? У меня тут движ серьёзный, дел выше крыши, я прям щас не могу разговаривать, но скоро всё решу, и сразу к тебе! Обещаю! Клянусь Пухлежуем!

Шум на том конце усилился. Кто‑то крикнул «Шустрый, давай!», и Саня зажал микрофон ладонью, но я успел расслышать обрывок – хриплый мужской голос, командный, и в нём сквозила нотка, от которой мой внутренний будильник тревоги встрепенулся.

– Саня, – сказал я тише, серьёзнее. – У тебя точно всё нормально? Ни во что не вляпался?

– Всё супер, бро! Вообще огонь! Ладно, мне бежать, люди ждут! Покорми Пухлю капусткой, он любит мелко порезанную! Всё, обнимаю, целую, пока!

Щелчок. Гудки.

Я опустил телефон и посмотрел на Пухлежуя, лежавшего на коврике в приёмной. Тот поднял голову, хлопнул огромными глазами и выстрелил языком в мою сторону. Промахнулся привычно. Язык шлёпнулся на пол и убрался обратно.

Саня точно ввязался во что‑то. Что именно – пока непонятно, но интуиция, прокалённая сорока годами жизни среди людей, врать не умела. Голос на фоне мне не понравился, и интонация не понравилась, и торопливость, с какой Саня вешал трубку, не понравилась тоже.

Но «не понравилось» – это не диагноз. Это ощущение, а они требуют фактов. Фактов пока не было, и я решил не накручивать себя. Саня – взрослый парень. Авантюрист, да, но живучий. Разберётся.

Наверное.

* * *

Пять дней пролетели, как карусель, в которую кто‑то забыл вставить тормоз.

Клиенты шли потоком. Сарафанное радио Зинаиды Павловны – теперь уже «бабушки с чудо‑котёнком» – работало на полную мощность, и каждый день в дверь заглядывали новые лица.

Пожилая женщина с ревматическим котом. Мужчина средних лет с попугаем – залипшая чешуя. Молодая пара с декоративным хорьком. Байкер – тот самый, с тату «Кусь» – привёл своего кислотного арахнида на контрольный осмотр и притащил в подарок банку домашнего варенья, от которой Ксюша пришла в восторг, а я – в лёгкое замешательство, потому что варенье от байкера с тату «Кусь» казалось событием из параллельной реальности.

Маша забегала дважды. Приносила домашние печенья, испечённые мамой, и сорок минут сидела у вольера Пуховика, болтая с барсёнком через прутья. Пуховик подставлял бок, и Маша чесала его за ухом, и обоим было хорошо, и мне тоже, потому что в моей клинике детский смех звучал лучше любой музыки.

Медведя выписали на четвёртый день. Фасция дотянула до девяноста двух процентов, швы зажили, Ядро стабилизировалось. Клим приехал с платформой, забрал зверя тихо, без фанфар и без ломания дверей. На прощание кивнул мне – коротко, молча, как кивают люди, признающие чужое превосходство и не готовые это озвучить. Я кивнул в ответ.

Счёт за VIP‑стационар и новую дверь он оплатил в тот же день, ведь перевод пришёл на карту, и сумма была такой, что я посмотрел на экран телефона дважды.

Саня звонил дважды. Первый раз спрашивал про Пухлежуя – ест ли, спит ли, не скучает ли. Второй раз звонил поздно вечером, голос был уставший, на фоне тишина, и разговор получился короткий: «Скоро заберу, бро, скоро». Сам так и не появился.

Алишер работал за стеной. С утра до вечера, без перерывов, и звуки менялись день ото дня: перфоратор сменился шпателем, шпатель – кистью.

Иногда из цеха доносился запах свежей краски, иногда – стук молотка, иногда – мерное жужжание вентиляционного блока, проходящего тестовый режим. Алишер молча появлялся утром, молча исчезал вечером, и единственными его словами за день были «доброе утро» и «до завтра».

Вечером пятого дня я закрыл клинику, проверил замки и сел за стол.

Достал свой телефон, в который перебрались все записи из блокнота с белочкой и уточкой, открыл таблицу, в которой дебет встречался с кредитом и вёл переговоры о мирном сосуществовании.

Доходы за месяц: триста сорок две тысячи. Из них: оплата от Клима за лечение медведя – сто пятьдесят. Клиентский поток – сто шестьдесят. Разовые работы – тридцать две.

Расходы: аренда – сто тысяч рублей. Зарплата Ксюше – тридцать (с премией десять сверху, за операцию на Ядре и ожоги на ладонях, заработанные честно). Алишеру – семьдесят четыре, вторая часть по договору. Террариум Шипучки – сорок две. Расходники, корма, медикаменты – двадцать восемь. Коммуналка – двенадцать.

Итого расходов: триста шесть тысяч.

Остаток: тридцать шесть тысяч.

Тридцать шесть чистыми. Впервые с момента открытия Пет‑пункта я вышел в стабильный плюс, и плюс этот был не символическим, а настоящим, ощутимым, позволяющим думать о будущем дальше, чем «дожить до конца недели».

Не миллионы, нет. Но начало. Фундамент, на который можно класть кирпичи.

Мысли потекли привычной лентой – плановые, стратегические, из тех, что приходят вечером, когда руки наконец‑то свободны и можно позволить себе роскошь мечтать.

Нужен сканер Ядра второго поколения. Портативный, с разрешением в тысячу слоёв, способный показать микротрещины в фасции, которые мой браслет видел только когда они превращались в разрывы. Стоит от полумиллиона, но если поток клиентов продолжит расти, через три‑четыре месяца хватит на подержанный. А подержанный сканер лучше нового браслета, как подержанный «мерседес» лучше нового велосипеда.

Потом нужны ещё вольеры для стационара. Алишер заканчивает ремонт – значит, пора заказывать оборудование: боксы с климат‑контролем, выгульные площадки, системы вентиляции. Это ещё тысяч триста, минимум. Но с потоком, с Климовыми деньгами и с сарафанным радио Зинаиды Павловны – реально.

Мебель. Нормальная кушетка вместо этого скрипучего монстра. Второй смотровой стол. Стеллаж для препаратов – закрытый, с кодовым замком, а не этот открытый шкаф, из которого Ксюша роняла флаконы каждое утро.

Маленький Пет‑пункт на окраине Питера медленно, со скрипом и перфораторным грохотом, превращался во что‑то большее. Не в клинику – до клиники ещё далеко, – но уже и не в каморку с линолеумом и совой. В нечто среднее, живое, растущее, и рост этот шёл не вверх, а вширь, как корни дерева, вцепляющегося в землю.

Дверь из цеха открылась, прерывая мои мысли.

Алишер переступил порог. Руки вымазаны в бетонной пыли, ботинки серые, спецовка покрыта белёсым налётом штукатурки. Рулетку он сворачивал на ходу, быстрым движением, и лента убиралась в корпус с тихим щелчком.

Лицо уставшее, но спокойное. Довольное тем тихим, внутренним довольством мастера, закончившего работу и знающего, что работа сделана хорошо.

Он посмотрел на меня. Кивнул. И произнёс буднично, как будто сообщал время:

– Я всё закончил. Принимай работу.

Я посмотрел на него. Потом на часы. Потом снова на него.

Он говорил, что справится за двенадцать дней. Стяжка пола, штукатурка стен, замена труб, электрика, вентиляция, плитка, покраска, новая стальная дверь. Двенадцать дней минимум, и я заложил пятнадцать на всякий случай, потому что строители опаздывают всегда, это закон природы, более незыблемый, чем гравитация.

Прошло семь.

– Как всё? – выдавил я. – Так быстро?..

Глава 11

Алишер потёр лицо ладонью. Бетонная пыль осыпалась с бровей, и под ней обнаружилась кожа серого, нехорошего оттенка – такого цвета бывают люди, которые давно перестали нормально спать.

Под глазами залегли круги, и белки были в красных прожилках. Он выглядел так, будто прошёл марш‑бросок на сорок километров по пересечённой местности и финишировал стоя, только чтобы не упасть на финишной прямой.

– Пойдём, – позвал он. – Сам увидишь.

Я встал из‑за стола, и в голове пульсировала единственная мысль: семь дней. Стяжка пола – минимум трое суток на высыхание. Штукатурка – ещё двое. Краска тоже сохнет сутки.

И это без учёта плитки, электрики, вентиляции и стальной двери, каждая из которых требовала отдельного рабочего дня. Я прикинул цифры ещё раз – арифметика сходилась впритык, как и бюджет Пет‑пункта в первый месяц.

Физически невозможно сделать это одному за семь дней. Просто невозможно.

Мы прошли по коридору. Алишер открыл новую стальную дверь – тяжёлую, с массивной ручкой, петли не скрипнули, язычок замка щёлкнул мягко, и я машинально отметил: хорошая фурнитура, правильная установка, зазор между полотном и коробкой ровный по всему периметру.

Я переступил порог.

И замолчал.

Цех, который ещё неделю назад выглядел как декорация к фильму о заброшенных промзонах – голый бетон, ржавые трубы, лужа у входа и запах плесени, от которого хотелось задержать дыхание, – исчез.

На его месте стояло помещение, чистое и белое, с ровным промышленным керамогранитом на полу, светло‑серым, матовым, без единой щербины. Швы между плитками были затёрты аккуратно, одним тоном, и ни одна плитка не «гуляла» – я это проверил машинально, притопнув ногой в трёх местах.

Стены были гладкие, покрашенные влагостойкой краской молочного оттенка. Под потолком мощная светодиодная панель, два метра на метр, залившая помещение ровным белым светом без мерцания и тёплых пятен. Свет хирургический, правильный, в таком видно всё.

Я втянул ртом воздух. Пахло ремонтом – краской, затиркой, свежим бетоном, но сырости не было. Плесени и гнили не было. Из вентиляционной решётки в верхней части стены тянуло прохладой, и я слышал ровный гул вытяжки, работающей на малых оборотах.

Сорок чистых, белых, функциональных квадратных метров. Трубы вдоль потолка не ржавели, а блестели свежей краской. В полу виднелся сливной трап из нержавейки, утопленный заподлицо с плиткой. В углу расположился щиток с автоматами, закрытый металлической крышкой, и провода уложены в кабель‑каналы, а не свисают бахромой, как раньше.

Я провёл пальцем по стене. Гладко. Ровно. Палец не встретил ни бугорка, ни впадины, и краска не пристала к коже – просохла полностью.

– Алишер, – сказал я медленно. – Стяжка сохнет трое суток. Краска – сутки минимум. Это физически невозможно одному человеку так быстро. Никак.

Он стоял у двери, привалившись плечом к косяку. Рулетка свисала из кармана спецовки, и рука, которая сворачивала её минуту назад уверенным движением, сейчас чуть подрагивала. Совсем чуть – если бы я не был врачом, привыкшим замечать тремор за полсекунды, я бы не увидел.

– Михалыч, – начал он и остановился.

Потёр переносицу. Вздохнул. Вздох вышел тяжёлый, из глубины лёгких, и в нём было больше усталости, чем в целом рабочем дне.

– Я не спал, – сказал он. – Вообще. Шесть суток. Ну, почти… пару раз вырубался, прямо тут, на полу, когда ноги переставали держать.

Он сказал это просто, буднично, тоном человека, который констатирует факт и не ждёт за него медали.

– Тепловые пушки притащил с другого объекта, – продолжил Алишер. – Две штуки, промышленные, по восемь киловатт каждая. Ставил ночью, когда стяжка легла, врубал на полную, и за ночь она схватывалась втрое быстрее. С краской так же – пушка, вентиляция на максимум, открытое окно. Затирку клал в три часа ночи, плитку – с пяти утра, пока клей свежий. Электрику вёл параллельно, пока сохло.

Я молчал и слушал. Шестьдесят лет жизни, из которых сорок – в медицине, научили меня распознавать два типа людей, способных на подобное: одержимых и отчаявшихся. Одержимые горят изнутри, и глаза у них блестят.

У Алишера глаза не блестели. У него они были красные и запавшие, и под ними лежала тень, за которой пряталось что‑то серьёзнее перфекционизма.

– Зачем? – спросил я.

Короткий вопрос, самый важный.

Алишер помолчал. Посмотрел на свои руки – стёртые, в мозолях и царапинах, с въевшейся в трещины штукатуркой, которую уже не отмоешь.

Согнул пальцы, разогнул. Как будто проверял, что они ещё работают.

– Семья, Михалыч, – произнёс он наконец, и голос стал тише, глуше, словно слово «семья» требовало другой громкости. – В долгах. Мать болеет, импортные лекарства нужны, а наши аналоги не тянут, организм не принимает. Каждый месяц надо пятнадцать тысяч на таблетки, ещё двадцать – на обследования. Братишка младший учится, тоже помогать надо. Квартиру снимаем. Я в минусе с прошлого года, когда заказчик кинул на полтора миллиона – сделал ему ремонт под ключ, а он пропал, трубку не берёт, по адресу не живёт.

Он провёл ладонью по стене – тем же жестом, каким я проверял минуту назад, но его ладонь не проверяла. Она прощалась.

– Мне позарез нужны были эти деньги, – сказал Алишер. – Быстрее сдам – быстрее возьму следующий объект. У меня два заказа стоят в очереди, люди ждут. Если бы я делал десять дней по графику, я бы потерял неделю, а неделя – это ещё один заказчик, ещё сорок‑пятьдесят тысяч. Вот и посчитал.

Стимуляторы. Он не произнёс это слово, но я его услышал.

Глушил энергетики и жёсткие стимуляторы, которые на стройках Синдикатов покупают рабочим, чтобы те клали бетон в три смены без перерыва. Легальные, в аптеках продаются, но от легальности они менее вредными не становились. Сердце, печень, нервная система – всё принимало удар, и расплата приходила не сразу, а через полгода‑год, когда организм выставлял счёт за форсированный режим.

Я посмотрел на Алишера, оценивающе, отмечая бледность кожи, тремор рук, запавшие глаза и пульс на шее, частый для стоящего без нагрузки человека. Стимуляторы и шесть бессонных суток – коктейль, от которого молодой организм оправится, но запомнит.

– Качество я проверил, – сказал я. – Безупречно.

Алишер кивнул коротко, без улыбки.

Я достал телефон, открыл банковское приложение. Набрал сумму: семьдесят четыре тысячи – остаток по договору. Потом стёр и набрал девяносто. Почти всё что у меня было. Шестнадцать сверху – премия за срочность и за то, что этот человек шесть суток не спал ради своей матери, и работа при этом была сделана так, будто над ней трудилась бригада из четверых.

– Проверь, – сказал я и показал ему экран.

Алишер посмотрел на цифру. Моргнул. Посмотрел ещё раз, и я увидел, как дёрнулся кадык – он сглотнул, сухо и тяжело, потому что горло у человека, не спавшего шесть суток, работает не лучше его рук.

– Михалыч, – начал он, – мы же на семьдесят четыре договаривались с учётом косяка.

– Договаривались на десять дней. Ты сделал за шесть. Разница – твоя.

Он открыл рот и закрыл. Опять открыл. В глазах что‑то блеснуло, и Алишер быстро отвернулся к стене, сделав вид, что проверяет шов у потолка. Плечи его дрогнули – один раз, коротко.

Я нажал «Отправить». Телефон Алишера пискнул в кармане спецовки.

– Спасибо, Михалыч, – произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровный, но ровность эта давалась ему усилием, которое я хорошо распознавал. – Правда спасибо. Я… не ожидал.

Я протянул руку. Алишер обернулся, и рукопожатие у него было крепким, несмотря на тремор, – ладонь сухая, шершавая, с мозолями от мастерка и шпателя.

– Запомни мой номер, – сказал я и не отпустил руку сразу. – Как только накоплю, мы пойдём дальше. Там за стационаром ещё два помещения пустуют. Когда‑нибудь они тоже станут частью клиники. И делать их будешь ты.

Алишер посмотрел мне в глаза. Кивнул. На этот раз – с чем‑то, похожим на улыбку, тихую и усталую, которая прорезалась сквозь серую пыль на лице.

– Позвонишь – приду, – сказал он. – С тобой приятно работать. Ты – человек!

Собрал инструмент, закинул сумку на плечо и ушёл. Шаги затихли в коридоре, хлопнула входная дверь, и я остался один в новом стационаре.

Сорок квадратных метров. Белые стены, серый керамогранит, гул вентиляции и свет, от которого не болели глаза.

Мой стационар. Настоящий.

Бюджет обмелел до ощутимой боли, но то, что стояло передо мной, стоило каждого рубля. Потому что нельзя лечить зверей в подсобке с тазами на полу. Можно, конечно. Я и лечил. Но теперь – не придётся.

Утро следующего дня началось с Ксюши. Точнее, с её визга, который пронзил коридор насквозь и добрался до меня раньше, чем я успел снять куртку.

– Михаил Алексеевич! – она стояла на пороге стационара, вцепившись в дверной косяк обеими руками, и очки сползли на кончик носа, и рот был открыт так широко, что в него влетела бы саламандра. – Это… это же… Когда⁈.. Как⁈..

– Алишер, – ответил я, вешая куртку. – Вчера вечером сдал. Принимай, оценивай.

Ксюша влетела в стационар и закружилась на месте, оглядываясь, как щенок, впервые попавший на прогулку в парк. Трогала стены, гладила плитку, заглядывала в вентиляционную решётку, постукивала костяшками по стальной двери и при каждом новом открытии издавала звук, средний между «ах» и «ой», на какой были способны только её голосовые связки.

– Переселяемся, – сказал я. – Прямо сейчас. Тащи Шипучку первой.

Переселение заняло полтора часа.

Шипучку перенесли вместе с террариумом. Кевларовые перчатки, осторожный хват, двадцать шагов по коридору – и армированное стекло встало на широкую полку в дальнем углу стационара. Шипучка приоткрыла один глаз, обнюхала новое пространство через стекло и свернулась на подстилке обратно. Система нейтрализации мигнула зелёным диодом. Рабочий режим.

– Она даже не проснулась толком, – прошептала Ксюша с нежностью, от которой кислотный хищник, способный проплавить сейфовую дверь, превращался в её восприятии в пушистого котёнка.

Искорку переносили осторожнее. Таз с тёплой водой был громоздкий, и саламандра плескалась внутри, недовольная тем, что её личное озеро куда‑то поплыло. В стационаре для неё стояла новая ёмкость – усиленная ванночка из термостойкого пластика, купленная на прошлой неделе и дожидавшаяся этого момента на складе.

Я наполнил её тёплой водой в тридцать восемь градусов, температура Искоркиного счастья, и пересадил саламандру.

Искорка замерла. Обвела ванночку взглядом, пошевелила хвостом, проверяя глубину. Погрузилась по горло. И пустила большой, медленный пузырь с карамельным запахом, который поплыл к потолку и лопнул под вентиляционной решёткой.

Вытяжка всосала пар за секунду. Ни облака, ни конденсата на стенах.

– Красота, – сказал я.

«…хорошо… вода тёплая… большая вода… можно плавать…»  – голос в голове был сонным, довольным, и всполохи под кожей Искорки перешли на ровное мерцание, мягкое и медленное.

Феликса перевозили торжественно. Клетка была тяжёлой и мы с Ксюшей несли её вдвоём, а сова сидел внутри с видом монарха, которого несут в паланкине по улицам столицы. Крылья сложены, голова поднята, и оба жёлтых глаза с вертикальными зрачками сканировали новое помещение, фиксируя каждую деталь.

Клетку поставили на почётное место у окна, на широком постаменте, который я соорудил из двух перевёрнутых ящиков, накрытых чистой тканью. Ксюша, сияя, прикрепила к прутьям грамоту – ту самую, нарисованную от руки, с цветочками и звёздочками. Канцелярские скрепки заняли привычные позиции.

Феликс повернул голову. Осмотрел помещение одним глазом, потом другим. Расправил крылья, встряхнулся, и белоснежное оперение с серебристыми кончиками маховых легло ровно, торжественно. Подогнул лапы поудобнее. Выпятил грудь.

– Условия содержания политических заключённых улучшены, – скрипнул он. – Мы записываем! Мы всё записываем!

Высшая форма одобрения по Феликсу – это признать улучшение, не признав при этом правомерности самого заключения. Диалектика в чистом виде.

Пуховика я оставил напоследок.

Барсёнок лежал в вольере в подсобке и смотрел на меня снизу вверх большими тёмными глазами. Белая шерсть серебрилась в свете лампы, холодный пар вился от мордочки. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, ровно, стабильно, как мигали уже не одну неделю.

Я присел рядом и навёл браслет.

Данные поползли по экрану. Нервная проводимость задних конечностей – семьдесят восемь процентов. Мышечный тонус – шестьдесят три. Рефлексы – в норме по всем четырём лапам. Ядро: уровень два, пульсация ровная, контур стабильный.

Семьдесят восемь процентов. Три недели назад было ноль. Парализованные лапы, мёртвые нервы, барсёнок, которого подростки пинали в подворотне, как тряпку.

Я снял фиксатор с левой задней. Металлический обод разомкнулся с тихим щелчком, и лапка осталась на весу – белая, пушистая, с крошечными коготками, – а потом медленно, осторожно, опустилась вниз. Сама. Без опоры и подставки.

Снял правый.

– Ну, – сказал я, – давай. Попробуй.

Пуховик посмотрел на свои задние лапы. На переднюю левую, которая работала давно и уверенно. На правую, тоже здоровую. Потом – снова на задние, будто не верил, что они ему принадлежат.