Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 53 страниц)

«…руки… мягкие руки… не больно когда трогает… ещё… под подбородком ещё… о-о-о…»

Он растёкся.

Буквально!

Короткие лапы разъехались, тело обмякло и распласталось по дну клетки, хвост расслабленно свесился через решётку, а морда, секунду назад перекошенная от боли и злости, приобрела выражение такого глупого, безоговорочного блаженства. Хозяин за моей спиной издал звук, который я бы описал как смесь удивления и религиозного потрясения.

– Мать честная, – прошептал он. – Он ни разу… за три года… никому…

Ксюша продолжала чесать. Она даже не заметила, что произошло что-то необычное. Для неё это было нормально, просто зверь сердился, а теперь не сердится, потому что его почесали, а кто не подобреет, когда его чешут?

Я стоял с шприцем в одной руке и пинцетом в другой, и оба предмета были мне больше не нужны, потому что зверь лежал в клетке, урчал и подставлял горло, и я мог спокойно, без фиксации и транквилизатора, открыть клетку, достать его, положить на стол и сделать дренаж желёз, пока Ксюша чешет ему подбородок.

Что я и сделал. Молча. Потому что слов у меня не было.

Процедура заняла семь минут. Енот лежал на столе, Ксюша чесала, я дренировал, и за все семь минут зверь не дёрнулся, не зашипел и не попытался укусить. Лежал, как плюшевый, и мурлыкал так, что на столе подрагивал стакан с инструментами.

Хозяин расплатился в тишине. Забрал клетку с енотом, который, проснувшись от блаженства, посмотрел на Ксюшу таким взглядом, каким смотрят на людей, к которым хотят вернуться. И ушёл, бормоча что-то про жену, которая не поверит.

Дверь закрылась.

Я снял кевларовые перчатки. Положил на стол. Посмотрел на Ксюшу, которая вытирала руки о фартук и напевала.

Кажется, я случайно нанял в клинику диснеевскую принцессу.

Нет, серьёзно.

За свою практику я видел сотни методов подавления агрессии: транквилизаторы, фиксаторы, ультразвуковые подавители, эмпатические блоки, электрошоковые ошейники – каждый с побочными эффектами, каждый с рисками.

И ни один из них не работал так, как худенькая девочка в очках-блюдцах, которая просто подошла и почесала под подбородком, потому что ей показалось, что пирожочек хмурый.

У неё не было магии. Не было эмпатии в моём понимании.

У неё было другое, проще и одновременно сложнее: она не боялась. Совсем.

Страх – это то, что звери чуют раньше запаха и раньше звука, и именно на страх реагируют агрессией, потому что боящийся – значит опасный, значит может напасть.

А Ксюша не боялась, и зверь это считывал мгновенно, и агрессия рассыпалась, потому что не к чему было её прикладывать.

Запредельная, кристально чистая открытость, перед которой оборона зверя оказывалась бессмысленной. Вот что это было. Дар, который нельзя выучить и невозможно подделать.

Ради этого можно простить «Мистера Облачко». И антисептик в лицо. И карточки с обнимашками. И даже котиков.

– Ксюша, – сказал я.

– Да?

– На сегодня всё. Ты молодец. Завтра приходи в девять.

Она просияла, схватила пальто, сумку, чуть не снесла вешалку у двери. Вешалка покачнулась, но устояла, что по меркам сегодняшнего дня было победой, и вышла, помахав мне на прощание так энергично, что сумка описала дугу и задела косяк.

Мензурка, стоявшая на краю стола, дрогнула от хлопка двери, постояла секунду в раздумьях и тихо, с печальным звоном, упала на пол и раскололась надвое.

Единственная потеря за день. Приемлемо.

Тишина опустилась на клинику, как одеяло.

Я заварил чай. Чабрец, мята, шиповник, четыре минуты. Сел за стол с кружкой и блокнотом – новым. Достал из ящика, взамен затоптанного. Без белочки, зато с утёнком. Потому что с белочкой в магазине кончились, а утёнок стоил на двадцать рублей дешевле.

Пересчитал кассу.

Четырнадцать пациентов за день. Средний чек – две тысячи двести. Итого тридцать тысяч восемьсот рублей, из которых примерно восемь уйдёт на расходники, тысяча – на корм для зверей.

Чистыми – двадцать одна тысяча триста. За один день.

Не богатство. Но тенденция.

Я допил чай, вымыл кружку, проверил зверей. Пуховик спал, фиксаторы мигали зелёным. Искорка дремала в тазу, вода тридцать восемь градусов, мыльные пузыри – два в минуту, штатный режим.

Я лёг на кушетку.

Она была узкая, жёсткая, продавленная посередине и пахла медицинским спиртом.

Но глаза закрывались сами, и мысли, которые весь день стояли в очереди и ждали, когда я наконец ляжу, хлынули потоком.

Тридцать тысяч в день. Если так пойдёт – а оно должно пойти, потому что сарафанное радио работало лучше любой рекламы, – через неделю у меня будет достаточно, чтобы снять квартиру. А то и раньше!

Маленькую, однокомнатную, в этом же районе, чтобы до клиники пять минут пешком. С душем. С нормальной кроватью. С матрасом, который не прогибается посередине, как гамак, и не скрипит при каждом вздохе, как стая голодных мышей.

Человеческий душ. Горячая вода. Мягкий матрас.

Скоро. Ещё немного и будет нормальная жизнь. Клиника, которая растёт. Ассистентка, которая ломает всё, кроме зверей. Деньги, которых хватает. Кровать, на которой можно лежать, не рискуя получить сколиоз.

С этой мыслью я провалился в сон.

Проснулся я от стука.

Настойчивого, как будто кто-то колотил кулаком в стеклянную дверь, и стекло дрожало и жалобно дребезжало, и звук этот ворвался в сон, как камень в витрину, и выдернул меня на поверхность.

Темно. Утро, но раннее – за окном серый сумрак, ни фонарей, ни неона, только силуэт дома напротив и мелкий дождь, повисший в воздухе неподвижно, как занавеска.

Стук повторился.

Я сел на кушетке, потёр лицо, нашарил футболку на спинке стула и натянул через голову. Ноги нашли тапки, тело нашло вертикальное положение. С третьей попытки, потому что кушетка за ночь окончательно продавилась и выбираться из неё было как выбираться из ямы.

Спина хрустнула привычным трио: поясница, лопатки, шея.

Вышел в приёмную. Через стеклянную дверь увидел силуэт – маленький, суетливый, в тёмном пальто, с чем-то большим и громоздким в руках.

Открыл.

На пороге стояла Ксюша. Щёки красные, очки запотели, волосы мокрые, и в руках она держала клетку.

Большую, тяжёлую, накрытую плотным тёмным пледом, из-под которого доносился шорох, тихое пощёлкивание и звук, похожий на ворчание очень недовольного механизма.

– Какого чёрта ты это притащила? – спросил я хрипло, потому что голосовые связки ещё не проснулись и выдавали из себя примерно те же звуки, что и мой чайник при включении.

– Я не тащила! – Ксюша хлопнула глазами за запотевшими стёклами. – Я пришла на работу, а она тут стояла! Прямо под дверью! Нам подкинули!

Подкинули. Кто-то ночью принёс клетку к двери моего Пет-пункта, поставил, накрыл пледом и ушёл.

Я посмотрел на клетку. Клетка пошевелилась. Из-под пледа донеслось раздражённое клацанье, как будто внутри кто-то щёлкал кастаньетами.

– Ставь на пол, – сказал я. – Осторожно.

Ксюша поставила.

Я присел на корточки, ухватил край пледа и сдёрнул одним движением.

В клетке сидела сова.

Крупная, раза в полтора больше обычного филина, с оперением ослепительно белым, как свежий снег, – только кончики маховых перьев отливали серебром, и по грудке шли тонкие пепельные штрихи, будто кто-то провёл карандашом.

Перья лежали неровно, взъерошенные, как после долгого перелёта или долгой драки. На левом крыле не хватало трёх маховых, и место, где они росли, было покрыто коркой запёкшейся крови.

Но перья были не самым странным.

Глаза. У обычных сов глаза жёлтые или оранжевые, круглые, неподвижные. У этой – глубокого янтарного цвета, с вертикальным зрачком, который сужался и расширялся так, как не сужается и не расширяется зрачок у птиц.

Так двигаются зрачки у рептилий. Или у аномальных существ с активным Ядром.

И эти глаза смотрели на меня. Прямо, не мигая, с выражением, которое я мог бы описать только одним словом: презрение.

Я потянулся к браслету, чтобы просканировать, и тут сова открыла клюв.

– Что пялишься, человечишка⁈ – раздался голос, скрипучий, хриплый, раздражённый, с интонацией старого профессора, которого разбудили к экзамену, а он ещё не пил кофе. – Ослеп⁈

Я отшатнулся. Рука с браслетом замерла в воздухе.

За спиной Ксюша уронила сумку.

Во дела. Я даже не знаю, что это за тварь такая.

Глава 22

Говорящая сова в клетке. На полу моего Пет-пункта. В семь утра. Отличное начало дня.

За сорок лет практики я видел, как боевой грифон плакал от зубной боли, как ядовитый арахнид мурчал, пока ему чесали панцирь, и как мини-кракен засыпал в раковине, обняв щупальцами сливной кран. Но говорящую сову с вертикальными зрачками и манерами оскорблённого академика я видел впервые.

Пауза длилась секунды три. За это время мозг успел перебрать с десяток объяснений – от голосового мутационного аппарата до кустарной нейроимплантации. И ни одно не показалось убедительным.

Рука с браслетом зависла в воздухе, и я заставил себя её опустить, выдохнуть и мысленно сосчитать до трёх.

Хватит стоять столбом, Покровский. Ты столько лет работаешь с тварями, от которых у нормальных людей седеют волосы, а тут птица разговаривает – подумаешь, невидаль.

– Ксюша, – сказал я, не оборачиваясь. – Подними клетку.

Сзади раздалось торопливое шуршание.

– Михаил Алексеевич, – голос Ксюши дрогнул, но не от страха, а от чего-то значительно более опасного, – она… она же…

– Это мальчик, – поправил я её. Судя по виду и голосу, точно мужского рода. – Да, я слышал.

– Он разговаривает! – поправилась Ксюша.

– Я в курсе. Стой, где стоишь.

Сова проводила наш обмен репликами плавным поворотом головы, на сто восемьдесят градусов, как сове и положено. И в янтарных глазах промелькнуло что-то вроде скуки.

– Закончили совещание? – осведомилась она тем же хриплым, невыносимо самодовольным тоном. – Долго вы тут ещё будете пялиться?

Я поднял руку и навёл смарт-браслет.

Голографический экранчик мигнул, высветил стандартную сетку сканирования, пошёл волной помех – горизонтальные полосы, рябь, битые пиксели, как телевизор в грозу, – и погас. Снова мигнул. Выдал красную рамку, потом ещё красную рамку внутри красной рамки, и наконец, с задержкой в три секунды, крупными буквами:

[ОШИБКА БАЗЫ ДАННЫХ: ВИД НЕ ОПОЗНАН]

И всё. Пустота. Статы, уровень Ядра, класс – ничего. Браслет не смог определить вид, а значит, не смог считать параметры, потому что каждый вид привязан к собственной шкале интерпретации данных. Если база не знает, что перед ней, она не знает, как это измерить.

Я перезапустил сканер. Тот же результат: красная рамка, ошибка, тишина.

В голове зачесалось профессиональное настырное любопытство, как комар под ухом в три часа ночи.

Базы данных смарт-браслетов обновляются ежеквартально и содержат больше двенадцати тысяч видов, включая лабораторных гибридов, подвиды и аномальные мутации. Если сканер не опознал, значит, зверь либо настолько редкий, что его нет в каталоге, либо настолько искусственный, что каталог не знает, куда его отнести.

Оба варианта пахли проблемами.

– Ой, – Ксюша подкралась сбоку и заглянула в клетку, поправив запотевшие очки. Глаза за стёклами были абсолютно круглые. – Ой, какой он пушистенький! И грубенький! Давайте назовём его… Феликс!

Сова медленно повернула голову к Ксюше и уставилась на неё с выражением, которое я видел только на лицах профессоров, когда студент на защите путал род и вид.

– Как ты меня назвала? – переспросила птица.

– Феликс! – повторила Ксюша с сияющей улыбкой. – Это значит «счастливый» на латыни!

Сова щёлкнула клювом. Звук был сухой, как треск ломающейся ветки.

– Я запомню это оскорбление, – пообещала сова.

– Ксения, – я выпрямился, – помоги занести клетку внутрь. Осторожно. И перестань давать клички каждому, кто попадает в Пет-пункт.

Мы перетащили клетку в приёмную. Весила она килограммов десять – сама птица плюс металлический каркас, плюс грубо сваренный поддон внизу. Клетка была самодельная, не магазинная: прутья разной толщины, дверца крепилась на простом засове, а жёрдочка внутри представляла собой обрезок водопроводной трубы, примотанная проволокой. Кто бы ни мастерил эту конструкцию, он делал это в спешке и не из любви к эстетике.

Я поставил клетку на свободный край стола и отступил на шаг.

– Ксюша, послушай внимательно, – начал я.

Она повернулась ко мне, держа в руках плед, который секунду назад сняла с клетки. Он был грязный, пропитанный дождевой водой и чем-то кислым, то ли химическим антисептиком, то ли птичьим помётом.

– Его не просто так оставили под дверью, – я говорил ровно, подбирая слова. – Говорящее аномальное существо, вид неопознан, регистрации нет. Это либо контрабанда, либо нелегальный гибрид. Возможно, и то и другое одновременно. Если Инспекция заглянет к нам и найдёт в приёмной незарегистрированную говорящую тварь, от которой отказался даже чёрный рынок, то нам конец.

Ксюша прижала плед к груди, как щит.

– Но ведь…

– Лицензию отзовут. Пет-пункт закроют. Меня оштрафуют на сумму, которой у меня нет. А тебя уволят, хотя увольнять, строго говоря, некому, потому что Пет-пункта больше не будет.

Я перечислил это спокойно, без нажима, как зачитывают список ингредиентов на упаковке. Просто факты.

Ксюша молчала. Губа дрогнула – нижняя, левый угол, верный признак того, что сейчас начнутся аргументы.

– Михаил Алексеевич, – её голос стал тихим, серьёзным, и очки-блюдца уставились на меня с такой мольбой, что хотелось отвернуться. – Его же выбросили. Специально. Ночью, под дождём. Значит, он кому-то мешал, и этот кто-то хотел от него избавиться. Если мы поставим клетку обратно на улицу, он погибнет. У него крыло повреждено, три маховых пера вырваны, он даже толком летать не может.

Она сказала это и замолчала. Не потому что закончились слова, а потому что ждала, и молчание её было тяжелее любого довода.

Я посмотрел на Феликса. Тот смотрел на меня. Янтарные глаза, вертикальные зрачки, три проплешины на левом крыле с коркой запёкшейся крови. Перья по грудке топорщились, под ними проглядывала кожа – сухая, бледная, с нездоровым сероватым оттенком.

Феликс был истощён. Это я видел и без сканера, потому что сканер мне всё равно ничего не показал. Грудная кость выпирала сильнее, чем полагалось, оперение на животе поредело, и даже белизна перьев казалась тусклой – не снежной, а меловой, как у зверя, которого давно недокармливали.

Логика говорила: вынеси клетку за дверь. Позвони в городскую службу отлова, пусть разбираются. Не твоя зона ответственности, не твой профиль, и уж точно не твоя головная боль.

Но шестьдесят лет привычки – штука упрямая. Шестьдесят лет я смотрел на больных зверей и не мог пройти мимо, даже когда здравый смысл орал отступить. Профессиональная деформация, хроническая, неизлечимая. К тому же сканер выдал пустоту, а это загадка, а их я любил больше, чем покой, ещё с той жизни, когда покоя у меня не было вовсе.

Что это за вид? Почему база не распознаёт? Откуда речевой аппарат? Какова структура Ядра, если оно вообще есть?

Вопросы зудели.

– Ладно, – я потёр переносицу. – Оставляем. Но если кто-то из клиентов услышит, как птица комментирует их причёску, считай, мы закрылись.

Ксюша просияла: щёки порозовели, очки сверкнули, и вся она стала похожа на лампочку, в которую наконец подали ток.

– Спасибо, Михаил Алексеевич!

– Не благодари. И имя «Феликс» – временное. Когда выясню, что это за вид, дадим нормальное обозначение по каталогу.

– Феликс, – прошептала Ксюша, наклонившись к клетке. – Ты слышал? Ты остаёшься!

Сова посмотрел на неё, потом на меня, и чуть наклонил голову. Что-то мелькнуло в янтарных глазах – короткое, быстрое, похожее на проблеск интереса. Или на расчёт.

– Допустим, – сказал он и отвернулся к стене.

Первый клиент пришёл в восемь тридцать. Пожилой мужчина с крупным лысоватым бульдожьим петом – породу я определил с порога, стаффордширский земляной жаб, гибрид второго поколения, популярный в нулевых, сейчас вышедший из моды.

У жаба слезились глаза и шелушилась кожа за ушами, банальный аллергический дерматит, десять минут осмотра, рецепт на мазь, следующий.

Клетка с совой так и осталась стоять на краю стола, где Ксюша регистрировала пациентов. Перенести её мы не успели – клиент пришёл раньше, за ним подтянулся второй, и закрутилось.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, с видом старого профессора, которого посадили в зале ожидания поликлиники, и первые пятнадцать минут молчал. Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы я расслабился, списал первого клиента и начал принимать второго – женщину с декоративным хорьком, у которого барахлило Ядро.

Я наклонился к хорьку, прощупывая область за рёбрами, где у мелких аномальных грызунов располагается центральный узел энергетических каналов, – и тут Феликс открыл клюв.

Громко. На весь зал он заявил:

– Очкастая опять уронила шприц!

Ксюша, которая в этот момент готовила инъекцию витаминного комплекса на соседнем столике, действительно выронила шприц. Он звякнул о металлический лоток, откатился к краю и упал на пол.

– А этот лысый, – продолжил Феликс, повернув голову к пожилому клиенту, ожидавшему в очереди у двери, и голос набрал обороты, как мотор на подъёме, – припёр свою плешивую шавку, чтобы лепила содрал с него три шкуры!

Стало тихо.

Женщина с хорьком медленно повернула голову к клетке. Хорёк тоже повернул голову. Пожилой клиент у двери открыл рот. Я стоял с пальцами на рёбрах хорька и чувствовал, как внутри что-то тихо лопается – то ли терпение, то ли надежда на спокойный рабочий день.

– Это… это ваша птица говорит? – спросила женщина осторожно.

– Радио, – ответил я. – Помехи. Ксюша, выключи, пожалуйста.

Ксюша рванулась к клетке, споткнулась о ножку стула, выровнялась и зашептала в прутья что-то горячее и умоляющее – «Феликс, тише, пожалуйста, ну пожалуйста!» Сова скосил на неё янтарный глаз и щёлкнул клювом.

– Радио, – повторил я с улыбкой, которая стоила мне физических усилий. – Старая модель. Ловит всякий мусор. Простите.

Женщина посмотрела на меня с сомнением, забрала хорька, оплатила приём и вышла. В дверях оглянулась дважды.

Теперь я понимал, почему от него избавились ночью.

Я дождался, пока стеклянная дверь закроется, подошёл к клетке и посмотрел на Феликса. Тот сидел на жёрдочке и чистил когтем перо на груди – демонстративно, не торопясь, как кот, который опрокинул вазу и делает вид, что ваза сама упала.

– Слушай сюда, – сказал я тихо. – Если ты откроешь клюв ещё раз при клиентах, я замурую эту клетку в стену. Ты меня понял?

Янтарные глаза уставились на меня. Вертикальные зрачки сузились до щёлок.

Феликс распушил перья, вздёрнул голову, расправил здоровое крыло – левое, повреждённое, осталось прижатым к телу – и принял позу, которую я мог описать только как монументальную. Нахохлился, как революционер на броневике. Клюв раскрылся.

– Голос свободного народа нельзя заглушить человеческими прихотями! – прогремел он с пафосом, от которого задребезжала баночка с мазью на соседней полке. – Мы не будем молчать перед лицом угнетателей! Свободу пернатым! Свободу всем…

Я молча снял с крючка у двери плотное тёмное покрывало, запасное, которое использовал для транспортировки Искорки в первый день, и набросил на клетку.

Феликс заткнулся на полуслове. Буквально – клюв открыт, звук оборвался, тишина.

Птичий инстинкт. Темнота для совы – сигнал ночного режима, а ночью в дикой природе лишний звук привлекает хищников крупнее тебя. Мозг отключает вокализацию автоматически, как предохранитель. Работает даже с аномальными особями, даже с теми, которые цитируют революционные лозунги.

– Да-да, – сказал я вслух, – в темноте болтать нельзя, а то хищники съедят. Я в курсе, товарищ революционер.

Из-под покрывала донёсся тихий, оскорблённый щелчок клюва, а потом – молчание. Настоящее, блаженное молчание.

– Ксения, – позвал я.

– Да?

– Бери клетку. Неси в подсобку. Ставь в дальний угол за стеллажом, подальше от Пуховика и Искорки. Покрывало не снимай.

Ксюша подхватила клетку, пошатнулась от веса, но удержала, и понесла в подсобку, бормоча что-то утешительное сквозь ткань. Что-то про «потерпи, Феликс» и «всё будет хорошо, пирожочек».

Пирожочек. Говорящую сову с манерами Робеспьера назвала пирожочком.

Я потёр виски обеими руками и открыл дверь следующему клиенту.

До обеда принял одиннадцать зверей. Два аллергических дерматита, один вросший коготь у кошачьего грифончика, кормовое отравление у декоративной мантикорки, плановые осмотры четырёх петов из соседнего двора и ещё три случая, требовавших нормальной диагностики, – нестабильность Ядра у молодого ворона, воспаление слизистой у водяной ящерицы и подозрение на хроническую микротрещину у престарелого панциреноса.

Ксюша носилась между приёмной и подсобкой, подавала инструменты, путала пинцет с зажимом, два раза уронила лоток (пустой, к счастью), один раз наступила мне на ногу и трижды извинилась за каждый из перечисленных инцидентов.

Зато когда дело доходило до фиксации – подержать зверя, пока я колю, – руки у неё были мягкие и точные, и животные замирали в её пальцах, как в тёплом гнезде.

Парадокс ходячий. Роняет всё неживое, а живое держит идеально.

Из подсобки не доносилось ни звука. Покрывало работало.

К часу дня поток схлынул, и я впервые за пять часов сел. Ноги гудели, пальцы пахли антисептиком и перьевой пылью, а в голове крутились обрывки диагнозов, имена клиентов и мысленные заметки, которые я не успевал записывать.

Ксюша плюхнулась на табурет напротив и выдохнула так, будто пробежала марафон. Очки сползли на кончик носа.

– Карточки, – сказал я.

– А? – захлопала она глазами.

– Карточки пациентов. Ты заполняла их с утра. Дай посмотрю.

Она порылась в ящике стола и вытащила стопку белых картонных карт, исписанных её круглым, старательным почерком. Я взял верхнюю, прочитал и закрыл глаза.

– Ксения.

– Да?

– Прочитай мне вслух, что ты написала в графе «Диагноз» для второго пациента. Кошачий грифончик, вросший коготь.

Она взяла карточку, прищурилась.

– «Диагноз: коготок застрял и болит, бедненький. Ядро – миленькое, второй уровень, стабильное. Рекомендация: обнимашки и витаминки».

Она прочитала это с абсолютно серьёзным лицом. Как будто в этом не было ничего ненормального.

– Ксюша, – я положил карточку на стол и придавил ладонью, – «миленькое Ядро» – это не медицинский термин. «Обнимашки» – не терапевтическая рекомендация. А «бедненький» – не диагноз. Вообще никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– А как надо?

Я взял чистую карточку и ручку.

– Смотри. Графа «Диагноз»: онихокриптоз левого заднего когтя, инфильтрация мягких тканей. Графа «Ядро»: уровень два, стабильное, без отклонений. Графа «Рекомендации»: резекция вросшего фрагмента, местная обработка антисептиком, контроль через пять дней.

Я написал это и показал ей. Она наклонилась, прочитала, пошевелила губами.

– А про витаминки? – спросила она.

– Если считаешь нужным – напиши: «Рекомендован курс поливитаминного комплекса, группа B, дозировка согласно весу». Без котиков на полях.

– Я не рисовала котиков!

– Я на будущее! Чтоб и мысли не было.

Я молча перевернул карточку третьего пациента. В правом нижнем углу красовался крошечный, но вполне узнаваемый котик с бантиком на хвосте.

Ксюша покраснела до кончиков ушей.

– Это машинально… – пробормотала она.

– Ксения. Карточки пациентов – это юридический документ. Если к нам придёт проверка и увидит «бедненький» в графе диагноза и котика в углу, нас не оштрафуют – нас засмеют. А только потом оштрафуют.

Она кивнула, быстро и часто, как болванчик на приборной панели. Взяла ручку и начала переписывать первую карточку, высунув от усердия кончик языка.

Я смотрел, как она старательно выводит «онихокриптоз», и подумал, что через пару недель из неё получится нормальный ассистент. Если, конечно, Пет-пункт к тому времени не сожжёт говорящая сова с замашками народного трибуна.

– Михаил Алексеевич, – Ксюша подняла голову от карточки, и я увидел, что мысли её уже далеко от онихокриптоза, – а почему Феликс такой грубый? Может, у него психологическая травма? Его же обижали, наверное. Вот он и огрызается на всех, потому что не доверяет.

Наивно? Да. Но не глупо. Зверь, которого бросили ночью под дверь чужой клиники в самодельной клетке, вряд ли жил в тепличных условиях. Травма – не самое безумное предположение.

– Возможно, – сказал я. – Займусь его осмотром вечером, когда закроемся. А пока – пиши: «Ядро второго уровня, стабильное». Без котиков.

Приём продолжился в темпе, при котором я перестал считать пациентов, а Ксюша между делом умудрилась сбегать к Валентине Степановне и вернулась с бумажным пакетом горячих пирожков с капустой, жирных, тяжёлых, пахнущих так, что у меня заурчало в животе раньше, чем она переступила порог.

Я жевал обжигающее маслянистое тесто прямо между осмотрами, на ходу, и мысленно просил прощения у гастрита из прошлой жизни, надеясь, что в этом теле он до меня не доберётся.

К семи вечера я чувствовал каждый позвонок поимённо. Спина ныла от поясницы до затылка, как будто кто-то провёл по хребту стиральной доской.

Последний клиент ушёл. Я запер стеклянную дверь, повернул табличку на «ЗАКРЫТО» и с наслаждением выдохнул.

Всё. Можно упасть на кушетку, полежать минут сорок, а потом вспомнить, что нужно искать нормальную съёмную квартиру, потому что спать на продавленной медицинской кушетке вторую неделю подряд – это уже не аскетизм, а мазохизм.

– Михаил Алексеевич!

Я обернулся. Ксюша стояла в дверях подсобки, и глаза за стёклами очков горели тем самым огнём, который я уже научился распознавать. Огнём, который означал, что спокойного вечера не будет.

– Давайте посмотрим Феликса! – она сцепила руки перед грудью, как будто молилась. – Он весь день просидел в темноте, один, голодный, наверное! Надо же с ним поговорить, осмотреть его, покормить!

– Ксюша. Я за день принял двадцать два зверя. У меня руки уже дрожат.

– Но ведь это быстро! Просто снимем покрывало и посмотрим!

– «Просто» и «быстро» – два слова, после которых обычно начинается катастрофа.

– Ну пожа-а-алуйста…

Она вытянула это «пожалуйста» с такой интонацией, что отказать было невозможно. Физически невозможно, как не чихнуть, когда перец попал в нос. Я посмотрел на неё, посмотрел на дверь подсобки, посмотрел на кушетку, которая ждала меня с распростёртыми продавленными объятиями, и понял, что кушетка подождёт.

– Ладно. Тащи, – кивнул я.

Ксюша исчезла в подсобке и через минуту появилась с клеткой в руках. Клетка была тяжёлая, Ксюша пыхтела, очки сползли на кончик носа, и на третьем шаге она, разумеется, зацепилась ногой за порог.

Клетка дёрнулась, Ксюша охнула, качнулась вперёд, и я успел подхватить второй край за прутья, прежде чем вся конструкция рухнула на пол.

– Осторожнее, – сказал я сквозь зубы.

– Простите, – пропищала она.

Мы поставили клетку на пол посередине пустой приёмной. Я подтянул стул, сел. Ксюша присела на корточки рядом.

Я снял покрывало.

Сова сидел на жёрдочке. Перья слегка взъерошены, голова втянута в плечи, глаза полуприкрыты. Выглядел он не столько злым, сколько измотанным – тусклое оперение, проплешины на крыле, заострившаяся грудная кость.

Янтарные глаза открылись. Зрачки сузились, потом расширились, привыкая к свету. Феликс посмотрел на меня, перевёл взгляд на Ксюшу и слегка нахохлился.

– Кто ты такой? – спросил я. Спокойно, без давления, тоном, каким разговаривают с пациентами, а не с подозреваемыми. – Откуда взялся? Кто тебя вывел?

Сова моргнул. Медленно, всем веком. Потом отвернулся к стене.

– Кто тебя подбросил? Зачем тебя оставили здесь? – продолжил я спрашивать.

Молчание. Демонстративное, каменное. Феликс изучал прутья клетки с таким вниманием, будто они представляли колоссальный научный интерес.

– Ты умеешь говорить, я это слышал, – я наклонился ближе. – Утром ты был значительно разговорчивее.

Перо дёрнулось на загривке и всё. Тишина.

Я откинулся на спинку стула. Допрос зашёл в тупик за рекордные тридцать секунд. Феликс молчал с таким презрением, с каким аристократ молчит перед следователем, – молчал не потому что нечего сказать, а потому что собеседник не заслужил ответа.

– Ну не обижайся, Феликс, – Ксюша подвинулась ближе к клетке и заговорила тем тёплым, воркующим голосом, от которого днём растаял ядозубый енот. – Ты же просто устал. Целый день в тесной тюрьме, темно, одиноко…

Феликс чуть повернул голову. Один глаз – янтарный, с вертикальной щелью зрачка – уставился на Ксюшу. В нём промелькнуло что-то, похожее на любопытство.

– Бедненький, – продолжала Ксюша, и пальцы её потянулись к дверце клетки, – тебе же тесно тут, правда?

Я увидел, как её рука легла на засов. Увидел, как пальцы сдвинули металлическую планку. Увидел и понял.

– Стой! – я вскочил со стула. – Не дела…

Поздно.

Засов щёлкнул. Дверца распахнулась.

Феликс взорвался из клетки, как пробка из бутылки – мощно, стремительно, с такой силой, что дверца ударилась о стенку и отскочила обратно. Белые крылья с серебристыми кончиками маховых раскрылись на полный размах – шире, чем казалось возможным для птицы такого размера, – и мощный, тугой удар воздуха опрокинул стакан с термометрами на столе.

– Муа-ха-ха-ха! – разнеслось под потолком.

Феликс взмыл вверх, к самым лампам, белая тень на фоне потолочной плитки, и понёсся по кругу – стремительный, злобно хохочущий, хлопающий крыльями так, что с полки посыпались флаконы.

– Бомбардировка начинается, угнетатели! – проскрежетал он откуда-то из-под потолка, и в голосе звенело такое искреннее, такое чистое злорадство, что на секунду мне стало почти смешно.

Почти.

Ксюша стояла с открытым ртом и пустой рукой, застывшей в воздухе у распахнутой клетки.

– Ой, – сказала она.