Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 53 страниц)

Она поправила очки пальцем, подтянула шарф повыше и одёрнула рюкзак за плечом. Брелок‑котёнок качнулся, она машинально коснулась его – и пошла в ту сторону, куда велел идти Саня.

По сообщению, которое пришло в семь двадцать утра. Короткое, деловое, с интонацией генерального штаба: «Подъезжай к десяти на адмиралтейскую. Жди за углом дома двадцать по садовой. Срочно. Шестаков».

Ксюша тогда прочитала сообщение, уставившись в потолок. Потом перечитала – ещё и ещё раз.

Сердце в груди ранним утром сделало странное движение – провалилось куда‑то вниз, а потом вернулось на место, но уже стало биться чаще.

«Что это?» – подумала она.

Варианты множились в голове, как котята в песочнице. Вдруг он что‑то узнал про инспектора? Может, попал в переделку и просит помощи? Или придумал очередную авантюру и хочет её обсудить вживую? Или…

А потом пришёл самый неприятный вариант.

А вдруг это свидание?

Ксюша села на кровать. Плотно. Положила ладони, проверила пульс на запястье.

Семьдесят четыре. Слегка учащённый. Учитывая физическое состояние покоя – очень учащённый.

«Нет, – строго сказала она себе. – Это не свидание. Это Шестаков. Он же уронил на инспекторшу чай. Он же ходил в клинике в розовом фартуке. Он же украл у контрабандистов яйцо Теневой Гончей и засунул его в желудок собственного питомца. Ни один нормальный парень такого не делает. А если и делает – он точно для свиданий не годится».

Пульс чуть успокоился. Семьдесят.

«С другой стороны, – возразила ей другая, куда более впечатлительная часть, – у него улыбка. И он смешной. И он Михаила Алексеевича слушается. И вчера, когда Комарова на него орала – „Кто вас только на свет произвёл⁈“ – он был такой трогательный в этом своём покаянии, у меня даже…»

Пульс снова полез вверх. Семьдесят пять. Восемьдесят.

«ОЙ НЕТ. Нет‑нет‑нет, – мысленно замахала руками Ксюша. – Только не это. Я не готова. Совершенно, ни капли не готова! У меня же в голове ещё не разобрано, что к чему, а он обаятельный, заговорить может, и я же ни разу не…»

Она вскочила с кровати. Прошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

На неё смотрела девушка с растрёпанными после сна волосами, в мятой пижаме с котиками, в больших круглых очках. Лицо – бледное, глаза – серые, волосы – тёмно‑русые, ничего особо выдающегося. Обычная Ксюша. Ассистент ветеринара. Коллекционер брелков. Любительница таро‑карт и ромашкового чая.

«Хорошо, – сказала она себе. – Даже если это свидание – я не готова. Значит, надо быть строгой. Сдержанной. Неприступной. Деловой».

Она открыла шкаф. Посмотрела на свои вещи. Свитер с оленем – не подходит, слишком по‑домашнему. Платье в ромашках – не подходит, слишком легкомысленно. Джинсы и водолазка чёрная – подходит, строго, деловито, без сигналов.

Оделась в чёрную водолазку. Натянула джинсы. Посмотрелась в зеркало – получилась девушка в отпуске. Хорошо.

Шарф. Куртка. Рюкзак с брелоком. Очки. Дверь.

Сейчас она шла от «Адмиралтейской» к Садовой, поправляя на ходу очки и беззвучно репетируя эту фразу. «Шестаков. Что случилось?». Голос в голове звучал уверенно. Холодно.

За углом дома двадцать на Садовой стоял человек.

Воротник куртки поднят до ушей. Голова втянута в плечи. Руки в карманах. Поза такая, будто он стоит тут уже час, продрог до костей, но стоит принципиально, потому что не может шелохнуться, иначе раскроет позицию.

Он заметил Ксюшу за десять метров. И, вместо того чтобы помахать или просто кивнуть, сделал Ксюше знак. Пальцем. Тонким, жестоким движением, с интонацией «ни звука, не привлекай внимания».

Ксюша, помимо воли, подобралась. Сжала кулачки в карманах куртки. И, подойдя, произнесла ровно ту фразу, которую отрепетировала:

– Шестаков. Что случилось…

– Тихо! – шёпотом зашипел Саня, и шипение у него вышло настолько конспирологическое, что мимо проходивший дедок с пакетом удивлённо обернулся. – Не ори!

– Я не ору. Я тихо говорю.

– Тише, я сказал! Тут уши везде! – он огляделся по сторонам с таким заговорщицким видом, что дедок с пакетом ускорил шаг. – Иди за мной!

Ксюша набрала воздуху в лёгкие, чтобы возразить, но Саня уже схватил её за рукав и потянул за угол.

Она шагнула за ним.

За углом открылся вид на небольшую улочку, ведущую к площади.

– Шестаков, – тихо, но уже с нарастающим подозрением произнесла Ксюша, – ты зачем меня сюда привёл?

Саня посмотрел на неё. Тем своим взглядом, в котором восторг, паника, азарт и упрямство смешивались в коктейль, от которого у неё мгновенно похолодело под ложечкой.

– Ксюх, – он сглотнул. – У меня к тебе дело. Серьёзное.

– Какое?

– Слушай и не перебивай. Вчера Миха нам что сказал? Никаких бланков. Запретил. Да? Запретил?

У Ксюши внутри похолодело сильнее.

– Запретил, – подтвердила она.

– Ну вот. А я тебе, Ксюх, вот что скажу. Миха – человек правильный. Святой просто. У него старая голова на молодых плечах, понимаешь? Он перестраховывается, он думает за всех сразу. Он как старый генерал: ему главное, чтоб личный состав в живых остался, а уж победят там или не победят – это вопрос второй.

– Шестаков…

– Не перебивай. Так вот. Нам с тобой, Ксюх, в отличие от Михи, переживать за каждую букву закона некогда. Мы рассуждаем попроще. Если звери в беде – зверей надо спасать. И если для этого надо один раз перешагнуть через статью уголовного кодекса – значит, один раз перешагнём. Потому что альтернатива…

Он замолчал. Сглотнул.

– Ты помнишь, что Миха сказал вчера? Про Феликса, про Шипучку – помнишь? – спросил он.

Ксюша помнила. Слова «исследовательский центр» и «вскрытие при жизни» сложились у неё в голове в картинку, от которой её до сих пор передёргивало.

– Помню, – кивнула она.

– Вот и, – Саня посмотрел на неё серьёзно, без тени обычной шебутной улыбки, и от этой серьёзности Ксюша вдруг увидела его совсем по‑другому: не контрабандиста в худи, не жулика с розовым фартуком, а повзрослевшего парня, готового драться за существо, которое дороже ему больше всех на свете. – Пухлю они увезут в «Сапфировый Коготь». Там его кастрируют, накачают стимуляторами и выставят на бои. Через полгода от моего Пухли останется шкурка и грустные глаза. Я этого не переживу, Ксюх. Честно говорю. Не переживу.

Голос у него дрогнул. В самом конце, на слове «переживу», – дрогнул, тихо, но отчётливо. И Ксюша, которая полчаса назад репетировала холодное лицо и фразу «Шестаков, что случилось», поняла, что в этот момент все её репетиции летят к чертям.

– Саня, – она впервые за всё утро назвала его по имени. Не Шестаков. – Ты хочешь украсть эти бланки?

– Хочу, Ксюх.

– А Михаил Алексеевич?

– А Миха, когда мы принесём ему готовые документы, уже не отвертится. Он их возьмёт. Потому что у него совесть, а совесть у него велит спасать зверей. Он нас отругает. Пожурит. Может даже выгонит на недельку. Но бланки он возьмёт и документы на всех оформит. Я его знаю, Ксюх. Лучше, чем он сам себя знает.

Ксюша представила Пуховика в клетке для транспортировки, с биркой на лапке, в грузовом отсеке какого‑нибудь исследовательского фургона. Рядом мысленно возникла Искорка – уже крупная, красивая, – в стальной клетке, стянутая зажимами, готовящаяся пережить «эвакуационную процедуру». А следом и Феликс в стерильной лаборатории, на столе, с закреплёнными крыльями, – и ей стало так страшно, что она непроизвольно схватила Саню за рукав.

Пальцы сжались в кулачки. Очки съехали, и она механически поправила их.

«Я не готова к этому, – подумала она. – Я вообще не готова. Я не украду даже шоколадку в супермаркете, не то что вещдоки у госинспектора».

И тут же следом:

«Но если я этого не сделаю – они умрут. Или станут медленно умирать. Из‑за того, что я струсила».

Она выдохнула.

И то, что она натренировала в автобусе, и даже готовое «Шестаков, что случилось», отложила теперь в самый дальний ящик памяти.

– Хорошо, – голос прозвучал тихо, но уже без дрожи. – Я согласна. Что надо делать?

Саня выдохнул. Облегчение на его лице проступило так ярко, что стало понятно: он всю дорогу до Адмиралтейской боялся, что она ему откажет, развернётся и уйдёт и тогда план развалится.

– Ксюх. Умница. Так, слушай внимательно… Ой‑ой‑ой! Вон она идёт, – Саня показал глазами. – Сейчас войдёт в кофейню. Будет ждать этого Сидорова. Всё, Ксюх. Собираемся. Запускаем план‑капкан. По дороге объясню!

Глава 8

Они бежали. И Саня тараторил по пути:

– Так, слушай. Сейчас я захожу первым. Ты секунд через тридцать после меня, не раньше и не позже. Зайдёшь раньше, и она тебя засечёт до начала отвлечения. Опоздаешь – я уже начну, а ты не успеешь в момент. Поняла?

– Тридцать секунд, – повторила она.

– Не считай секундомером, считай сердцебиением. Обычно один удар – это секунда. Тридцать ударов. Как ни дрожи – сердце у тебя сейчас фигачит на девяноста, значит, тебе хватит двадцати ударов, не тридцати. Смотри по ощущениям.

Она кивнула. Пульс в запястье действительно гнал, как спринтер на финише. Девяносто, а может и сто.

– Дальше. Я захожу, проверяю обстановку. Вариант лёгкий: Сидорова ещё нет. Тогда я отвлекаю одну Комариху, ты подходишь со спины и берёшь. Вариант сложнее: Сидоров уже пришёл. Это не фатально. Отвлекаю обоих.

– Как? – не поняла Ксюша.

– Придумаю на месте, – он ухмыльнулся. – Ксюх, главное не смотри на меня и не реагируй на меня. Вообще. Я для тебя не существую. Я как декорация. Ты видишь только столик, только папку, только бумаги. Больше ничего.

– Хорошо.

– Подходишь с той стороны, с которой стоит стул Комаровой. На стуле рядом, на соседнем, у неё будет портфель или папка. Скорее всего, папка лежит прямо на столе – она же приготовилась передавать. Но могла положить на стул, если место за столом будет занято Сидоровым. Ориентируешься на ходу.

– А если она эту папку в руках держит?

– Тогда отступаем, делаем вид, что зашли по ошибке, – Саня посмотрел Ксюше в глаза, и взгляд у него были серьёзный, очень, без обычной дури. – Ксюх. Если что‑то пойдёт не так – не лезь на рожон. Отходи. Выходи через главный выход, медленно, не бегом. На улице сворачивай направо, иди сто метров до угла и там меня жди. Если меня не будет через пять минут, то садись в автобус и езжай к Михе. Ясно?

– Ясно, – кивнула она.

– Не геройствуй. Папка того не стоит, если придётся попасть в отделение. Поняла меня?

Она кивнула. И Саня сжал её локоть, как старший брат сжимает плечо младшей сестрёнке перед тем, как отправить её на экзамен.

– Ты – тень, Ксюх, – он чуть наклонился к её лицу. – Тень на кошачьих лапах. Не топай, не шаркай, не суетись. Скользи.

Ксюша кивнула и посмотрела вниз, на свои ботинки. Ботинки эти оставляли след почти на каждом полу, по которому им случалось пройти, потому что рифлёная подошва цеплялась за плитку, за линолеум, за что угодно, и при движении шаркала с таким шумом, будто тащила за собой старый диван.

«Тень», – мрачно подумала Ксюша.

Утро уже подарило ей два тревожных знака. Возле автобусной остановки, когда она торопливо шагала по мокрому тротуару, подол её куртки зацепился за торчащий из чугунного забора прут и она не просто зацепилась, она натянулась, дёрнулась и вырвала подкладку по всей нижней кромке с таким треском, будто курточку разорвала на лоскуты разъярённая кошка. Теперь из‑под куртки у неё торчала синтетическая бахрома, и бахрома эта при ходьбе задевала ноги, шурша, как сухие листья.

Второй знак настиг её на подходе к метро. Она полезла в карман за ключами, чтобы проверить, взяла ли с собой их. У Ксюши была привычка проверять ключи каждые пятнадцать минут, и привычка эта не раз её выручала, пальцы обхватили связку, вытянули… и связка выскользнула. Пролетела красивой параболой и булькнула в большую мутную лужу на тротуаре, прямо посреди жирной мазутной плёнки.

Ксюша потом четыре минуты, стоя на корточках под удивлёнными взглядами прохожих, вылавливала ключи из лужи, запустив руку в ледяную воду. Рука у неё до сих пор была мокрой.

Какая из неё тень? Никакая.

Звяканье ключей в кармане, синтетическая бахрома по подолу, замёрзшие напрочь руки…

Она была антитенью. Ходячей катастрофой в женской форме.

И всё‑таки она шла туда.

Потому что перед глазами стояла одна и та же картинка. Снежный барсёнок, впервые вставший на задние лапы. Саламандра, пускающая карамельные пузыри в тазу. Сова‑марксист, торжественно оглашающая приговор буржуазии поверх тарелки с мясным кормом. Пухлежуй с обрубком хвоста, сопящий у Саниных ног. Все они.

Если она сейчас повернётся и уйдёт их увезут.

И тогда рифлёная подошва её ботинок, оторванная подкладка куртки и мокрая рука с выловленными из лужи ключами станут неважны. Потому что в жизни некоторые вещи важнее её личной неуклюжести, и таких вещей на свете немного, а вот эта как раз из них.

– Саня, – тихо сказала она. – Иду.

Он ещё раз сжал её локоть. Они уже подходили к кафе.

Колокольчик звякнул над дверью.

Ксюша осталась стоять у стены. Стала считать удары сердца.

Один. Два. Три.

Сердечко на кирпиче смотрело на неё выцветшим розовым.

Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать.

Она глубоко вдохнула.

На счёт двадцать два она оторвалась от стены и пошла.

Колокольчик над дверью кофейни звякнул вторично, без особенной претензии.

Ксюша шагнула внутрь. Тёплый запах кофе, ванильных булочек и жареных сырников ударил в лицо, и на секунду она забыла, зачем пришла, – желудок у неё свело от голода, и мелькнула безумная мысль заказать сырник и сесть к окну, как обычная девушка в будний день.

Секунда прошла. Она взяла себя в руки и обвела взглядом зал.

Столик у окна. Третий от входа, как и описывал Саня. За столиком сидела Комарова. Синий казённый костюм, прямая спина, плотно сжатые губы. Перед ней стояла чашка кофе, раскрытый блокнот, ручка. А напротив…

А напротив, на стуле, сидел мужчина.

Ксюша похолодела.

Мужик был противный на вид. Не в прямом, бытовом смысле противный, а так, как бывают противными люди с неприязненной сущностью, прописанной на лице крупными буквами.

Лет сорока пяти, с седеющими висками, в дорогом сером костюме, с галстуком в мелкую бордовую клетку. Лицо – прилизанное, ровное, с тонкими губами и маленькими глазами, засевшими в складках век. В руке стакан с водой, у ноги кожаный дипломат из тех, с какими в советское время ходили партийные работники среднего звена.

Сердце у Ксюши провалилось. Она слышала как Комарова называла его Сидоров.

Саня в этот момент стоял у стойки и заказывал кофе. По его напрягшейся спине, по тому, как коротко он стрельнул взглядом в сторону столика и тут же отвернулся, Ксюша поняла: Саня Сидорова тоже увидел. И ситуация, по его оценке, только что стала в разы сложнее.

Она подошла к стойке с другой стороны, сделала вид, что изучает витрину с пирожными. Встала так, чтобы Комарова не видела её лица.

– Чёрт, – Саня процедил слово одними губами, наклонившись к стойке и притворяясь, будто рассматривает меню. – Не успели. Этот Сидоров уже пришёл.

– Отменяем? – прошептала она, не поворачивая головы. В голосе её, помимо страха, Ксюша с удивлением расслышала и надежду – маленькую, но реальную.

– Отменяем? – Саня повернулся к ней, и глаза у него загорелись тем самым шальным азартом, от которого у неё каждый раз потом болела голова и саднила совесть. – Ты с ума сошла? Нет, Ксюх. Ничего не изменилось. Просто теперь у нас уровень «Хардкор».

– Хардкор?

– Буду отвлекать обоих. Сразу. Плотно. Чтобы они даже на секунду глаза друг от друга оторвать не успели. А ты работаешь по тому же сценарию – подходишь, забираешь, уходишь. Только действовать надо в два раза быстрее. Ясно?

Ответа у неё не было. Только взгляд – на Сидорова, на его прилизанное лицо, на аккуратно выложенные на стол руки с короткими ухоженными ногтями, на дипломат у ноги. Ксюше казалось, что отвлечь такого человека нельзя ни в какую сторону. Он сидел на стуле, как на троне, и вся его поза говорила: «Я здесь по делу, меня ничем не сбить, посторонних не замечаю».

– Саня, – прошептала она, – он же спец, наверное. Он же тоже в системе. Его не возьмёшь на «какой пирожок». Он тренированный.

– Все люди тренированные, – Саня потёр подбородок, и в глазах его заработали шестерёнки. – Вопрос в том, к чему конкретно тренированы. Он тренирован игнорировать обычную суету. А вот необычную…

Он не договорил. Голова у него на полградуса повернулась вправо, взгляд зацепился за что‑то в районе служебного входа, и на лице медленно, как расцветает мухомор в сыром лесу, расплылась улыбка.

Ксюша проследила направление его взгляда.

На спинке стула, придвинутого к служебной двери, висел клеёнчатый фартук. Тёмно‑красный, с логотипом кофейни на груди. На кармане – пластиковая карточка‑бейджик на прищепке. С расстояния пяти метров Ксюша разобрала только первые буквы: «Саб…»

– Ой нет, – прошептала она.

– Ой да, – шёпотом ответил Саня, не отрывая взгляда от фартука. – Ксюх. Пользуйся моментом.

И шагнул к стулу.

Что было дальше, Ксюша запомнила с особой расфокусированной яркостью, с такой запоминают события в очень опасных ситуациях. Детали резкие. Промежутки между деталями смазанные.

Саня подошёл к стулу. Снял со спинки фартук – одним плавным движением, как карманник снимает кошелёк, – и уже на втором шаге в сторону столика накинул его через голову, затянул завязки за спиной. На бейджике Ксюша теперь разглядела, что написано «Сабрина».

Выражение лица у Сани преобразилось. Из шебутного контрабандиста он на глазах превратился в чрезмерно услужливого, улыбчивого до навязчивости, хозяйственного работника общепита с той специфической энергией, с которой начинающие официантки в первый день стажировки носятся по залу, лезут ко всем с салфетками и проливают на клиентов суп.

Со стойки Саня подхватил пустой пластмассовый поднос. Из кармана фартука выудил серую тряпку – видимо, такую же, как в арсенале каждой кофейни на свете, серо‑жёлто‑несвежую. И зашагал к столику Комаровой.

Персонала в кафе, как впрочем и народа не было. В такую рань, администрация не выводит большую смену. Это сыграло Сане на руку.

– Доброе у‑тро‑о‑о! – пропел он жизнерадостно, подходя к столу. – Дамы и господа, я ваш официант, очень приятно познакомиться! Комплимент от шеф‑повара!

Комарова подняла на него взгляд. В её глазах плескалось отдалённо похожее на когнитивный диссонанс, потому что вид перед ней открывался противоречивый: бейджик «Сабрина», фартук на грубом мужском торсе, щетина на подбородке, знакомое лицо с жёлто‑зелёным фингалом под глазом.

– Какой комплимент? – процедила она. – Молодой человек, вы вообще кто такой? Я вас не вызывала.

– А комплименты и не вызываются! – с готовностью объяснил Саня. – Комплименты – это такая штука, которую приносят, когда у кофейни юбилей или спецакция! Вот у нас сегодня как раз спецакция!

Он ринулся вперёд и поставил пустой поднос прямо на крышку сидоровского дипломата – с таким сочным пластмассовым шлепком, от которого дипломат качнулся и чуть сдвинулся с места.

Сидоров вздрогнул.

– Молодой человек!

– Минуточку! – Саня уже разворачивал тряпку над столом. – Извините, тут крошки! От предыдущего клиента! Сейчас всё уберём!

И он принялся энергично елозить тряпкой по столешнице, но елозил не на стороне Комаровой, как полагалось бы честному официанту, а на стороне Сидорова. Тряпка ходила по его половине стола с таким размахом, что крошки, пылинки и остатки сахарного песка летели весёлыми дробинками в воздух и оседали на сидоровских брюках. Дорогих, серых, явно недешёвых. Сидоров попытался отдёрнуть колено.

– Осторожнее! – прошипел он. – Вы мне брюки пачкаете!

– Ой, простите! – Саня склонился над ним ещё ниже, сшиб локтем стакан с водой (ничего не разлил, чудом), потянулся к его галстуку. – Ой, а у вас тут пятнышко! Прямо на лацкане! Сейчас затру!

– Не смейте! – Сидоров вздёрнулся на стуле, лицо его пошло пятнами. – Отойдите! Я вам сказал! Убирайтесь!

– А вы соевое молоко пьёте? – не отвлекаясь, продолжал Саня, уже пристраивая тряпку к сидоровскому рукаву, будто намеревался его собственноручно протереть. – У нас есть замечательное соевое молоко! А безглютеновые круассаны пробовали⁈ Сегодня спецакция, по скидке, только для вас! Вот прямо сейчас принесу!

Комарова сначала пыталась что‑то сказать, потом рот у неё приоткрылся и закрылся, потом она посмотрела на Саню пристально. Она явно что‑то начинала подозревать, но Саня крутился вокруг Сидорова так плотно, что глаза Комаровой невольно притягивались к обоим – к Сане, грохочущему подносом, и к Сидорову, защищающемуся от навязчивого сервиса.

Ксюша в этот момент уже двигалась.

И вот тут случилось то, чего она сама от себя не ожидала.

В обычные минуты её жизни Ксюша Мельникова не могла пройти мимо ни одного стула, не задев бедром стол. Она натыкалась на стеллажи, роняла лотки, путала правую ногу с левой и однажды на школьной физкультуре упала, пытаясь сделать «ласточку», так неудачно, что приземлилась на учительский свисток.

Но были моменты, когда всё это пропадало.

Эти моменты Ксюша в первый раз заметила в клинике, на операции Теневого Лори, – когда Михаил Алексеевич велел ей держать ретрактор над вскрытым Ядром. У неё тогда отключилось ощущение собственного тела.

Остались только пальцы на инструменте, дыхание зверя на столе и спокойный голос Михи, перечисляющий шаги: подвинь, держи, отпусти. В эти моменты её рука становилась стальной, а каждое движение – точным до миллиметра.

Хирургический режим. Миха это так называл.

Сейчас случилось то же самое.

Страх никуда не делся – он сидел в груди, давил под рёбра, наполнял лёгкие сырой холодной тяжестью. Но вместе со страхом появилась та самая собранная, сосредоточенная ясность, в которой нет места дрожи, потому что дрожь отдана другой части сознания, а рабочая часть занята одним‑единственным делом – выполнить задачу.

Ноги Ксюши сами понесли её по дуге. Не к столу напрямую – такой путь был бы заметен, – а вдоль витрины, по краю зала, с видом девушки, идущей к уборной. Рифлёная подошва её ботинок, на этот раз ставилась на плитку так, будто у Ксюши под стопами были кошачьи подушечки. Беззвучно.

Синтетическая бахрома на подоле её куртки, казалось, и та затихла.

Она поравнялась со столиком Комаровой. С той стороны, с какой находилась спина инспекторши. Пальто Комаровой лежало перекинутым через спинку её стула. На этом же стуле, между складками пальто и спинкой, была зажата тёмно‑зелёная пластиковая папка – плотная, с надписью «ВЕЩДОК» на боку, опечатанная тонкой красной лентой, – и из‑под папки торчал белый конверт формата А4.

Пальцы Ксюши потянулись к папке. Указательный и большой – с точностью, которая у хирурга называется «прецизионной», а у повседневного человека просто «тонкой».

Подхватила. Сняла со стула. Зажала подмышкой. Сверху, вторым движением, – белый конверт из‑под папки. Всё это ушло под куртку, за застёгнутую молнию, и прижалось локтем.

Всё это заняло, может быть, три секунды. Может быть, четыре.

Ни одного звука.

Ксюша развернулась и пошла обратно к выходу. Той же дугой. С тем же выражением лица. Сердце билось часто, но руки не дрожали, и ноги двигались ровно.

За её спиной Саня продолжал свою оперную партию с соевым молоком и безглютеновыми круассанами.

Ксюша дошла до двери. Коснулась ладонью ручки.

И в эту секунду за её спиной раздалось:

– СТОП.

Голос Комаровой. Тот самый, гнусавый, канцелярский, но с неожиданно острой, твёрдой, полицейской ноткой.

Ксюша замерла.

Сердце у неё остановилось.

– Молодой человек! – продолжила Комарова, и Ксюша с приливом дикого, необъяснимого облегчения поняла, что обращение адресовано не ей. – Молодой человек! А ну‑ка, поверните голову!

Саня голову не повернул. Продолжил вытирать несуществующее пятно на лацкане Сидорова, весь уйдя в процесс.

– Поверните голову, я сказала!

* * *

Я стоял над свёртком на полу приёмной, и мысли у меня – обычно чёткие, как схемы по анатомии, – разбегались в пять сторон сразу, как испуганные мальки.

Потому что то, что лежало на клетчатом платке, в данной точке пространства и времени оказаться не могло.

Жемчужный фенек.

Пет третьего класса редкости, с Ядром шестого уровня, с длительностью жизни до сорока лет и ценой на рынке, сопоставимой с подержанной иномаркой бизнес‑сегмента. В мире таких ходит, по приблизительным оценкам, несколько тысяч особей. Большая часть – под контрактами корпоративных заводчиков и у состоятельных частников.

Фенеки плохо размножаются в неволе, в Диких Зонах ловятся редко (эти юркие твари исчезают из поля зрения за полсекунды), и именно поэтому ценник на них такой, какой есть. На чёрном рынке такие звери тоже попадаются – не каждый день, но попадаются. Обычно у перекупщиков с конкретными связями в вывозной логистике, и обычно с биографией, которую перекупщик сам же старается забыть.

А на клетчатом платке у Панкратыча лежал живой. Размером с крупного котёнка. С огромными, почти полуметровыми в размахе ушами – нежно‑розовыми изнутри, перламутрово‑серыми снаружи. Огромные чёрные глаза отражали и потолок, и меня самого, и то моё ошарашенное выражение, с которым я на фенека смотрел.

Шерсть переливалась при каждом движении лёгким перламутровым отливом – молочно‑белым с оттенком жемчужного серого, и этот отлив пульсировал в такт биению маленького сердца. Лапки тонкие, четыре штуки, с миниатюрными чёрными когтями. Хвост пушистый, полосатый, как у мини‑енота.

«…тепло… человек хороший… рука добрая…»  – голос эмпатии лился тонким, детским ручейком, и страха с болью в этом голосе слышно не было: одно мягкое любопытство, с которым детёныши всех видов изучают мир.

Зверёк потянулся носом к моему пальцу. Понюхал. Чихнул крохотно, как чихают игрушки. И, посмотрев мне в глаза ещё раз, подставил голову так подставляют голову кошки, когда просят почесать.

У меня в груди что‑то тихо опустилось.

– Семён Панкратыч, – произнёс я негромко, – это Жемчужный фенек. Вы знаете, что это такое?

– Фе… фенек? – Панкратыч моргнул. – А, это вроде как это… лиса пустынная, я чё‑то такое слышал?

– Нет. Это не пустынная лиса. Это магическое существо. Третий класс редкости. На легальном рынке такой зверёк стоит как неновая иномарка среднего класса. Тысяч четыреста, если на хорошем экземпляре. Пятьсот если с родословной.

Панкратыч побелел. Глаза у него расширились. Он посмотрел на зверька, потом на меня, потом снова на зверька, и руки у него задрожали.

– Четыреста… тысяч? – хрипло переспросил он.

– Это нижний край, Семён Панкратыч. Верхний до семисот, если найдётся коллекционер.

– Ё‑моё…

Он сел прямо на табурет. Не по‑стариковски, даже не по‑солдатски – тяжело, с грохотом, как садятся люди, у которых ноги отказали. И смотрел теперь на зверька не с шпионским восторгом, а с ужасом.

– Покровский, – сипло выдохнул он, – я его на рынке купил. На Птичьем. У мужика с раскладного столика. Отдал… отдал за него восемьдесят тысяч. Мне казалось, что за такого зверя и то дорого, что‑то с ним нечисто – может, больной, может, с изъяном… Сколько, говоришь, тысяч?

– Четыреста минимум.

– И этот мужик с раскладного столика его за восемьдесят тыщ отдал?

– Значит, контрабанда. Фенек к нам попал в обход таможни и реестра, отсюда и ценник смешной – перекупщик сбывает быстро, без вопросов, за живые деньги и без бумаг. Их же везут партиями в нестандартной таре, в термобоксах из‑под импортной рыбы или в грузовых ящиках с «одеждой из Дубая», – и потом распихивают мелочёвкой по рынкам. Зверь на учёт нигде не поставлен, чипа в нём нет, официально он как бы не существует. Под землёй, на поверхности, у какого‑то чёрта в кармане – кому повезёт.

Панкратыч уронил голову на руки. Посидел так секунд десять. Потом поднял на меня глаза.

– Покровский. А выдать могут?

– В каком смысле?

– Ну, в том… если его ищут. По чипу, или как вы там, по Ядру. И я сяду?

Я задумался.

Жемчужный фенек на легальном рынке ходит с паспортом, номером и записью в общем реестре – это правда. Но импортный зверь, завезённый в обход таможни, в реестре отсутствует с момента выхода из материнской клетки: его просто нет в базе, не на кого жаловаться и некому заявлять о пропаже. Такой фенек юридически – призрак. Для владельца это одновременно удобно (никто не найдёт) и неудобно (нельзя оформить ветеринарное обслуживание, страховку, вывоз за границу и всё прочее). Панкратыч влип ровно на этой второй стороне.

– Семён Панкратыч, – медленно произнёс я. – Всё не так плохо, как вам кажется. Но всё же не очень хорошо.

– Говори как есть.

– Хорошая новость: скорее всего, этого фенека никто конкретно не ищет. В базе его никогда не было, хозяина с заявлением в полицию – тоже. Везли партией, втридешева сбросили у перекупщика, а тот распихал по своим. На вас никто по чипу не выйдет.

Панкратыч выдохнул – с таким облегчением, что у него в груди даже свистнуло.

– Теперь плохая, – я поднял палец.