Текст книги "Путевые впечатления. Кавказ. Часть 2"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)

В половине одиннадцатого мы вышли из гостиницы Иакова и через четверть часа хода, обогнув кругом селение Поти, подошли к каналу, соединяющему озеро с морем.

Там нас уже ждали рыбаки, сидя в двух лодках, не менее восьми—десяти человек в каждой.

Третья лодка, с двумя гребцами, стояла у берега; эта лодка предназначалась нам.

На веслах мы поплыли в восточном направлении.

По мере нашего продвижения вперед канал расширялся, и в конце концов мы вышли на простор озера, имевшего, должно быть, три льё в окружности. Когда мы проплыли по озеру около версты, рыбаки остановили две свои лодки и начали готовить огромный невод.

Затем одна лодка осталась на месте, а вторая двинулась дальше, сбрасывая в воду сеть и описывая большой круг.

Замкнув круг, она встала рядом с той, что оставалась на месте. Затем рыбаки в обеих лодках принялись вытягивать невод. Это заняло у них около часа.

Я вполне мог бы ограничиться этим уловом: в неводе было более пятидесяти фунтов рыбы.

Но, исключительно ради развлечения, я попросил, чтобы невод забросили во второй раз.

Все началось снова.

Второй улов оказался вдвое больше первого.

Наша рыбная ловля длилась два часа, и мне следовало заплатить рыбакам два рубля; за эти два рубля я мог взять у них сто или сто пятьдесят фунтов рыбы.

Я ограничился карпом, весившим тридцать фунтов, двумя великолепными судаками и тремя плоскими рыбами, которых, помнится, называют карасями. Что касается остального улова, то мы оставили его нашим рыбакам, чрезвычайно довольным этим днем.

Пропустив веревку сквозь жабры наших рыб, мы потащили их на привязи вслед за своей лодкой, чтобы они оставались живыми.

Когда лодка подошла к берегу, Василий взвалил рыб себе на спину, оставив их при этом висеть на конце веревки.

Невозможно представить себе ничего красивее золотых и серебряных отблесков солнца на чешуе этих великолепных рыб, бившихся в предсмертных судорогах.

Роскошь наших обедов все возрастала.

Розовый князь никогда не видел подобного стола; ему хотелось, чтобы мы остались здесь навечно, а князь Барятинский так никогда и не приехал бы.

Его люди тоже пребывали в изумлении; они ели так, что готовы были вот-вот лопнуть, но могли съесть лишь столько, сколько позволял вместить их желудок.

Мы посылали блюда от своего стола и турецкому торговцу, интересы которого прежде не шли дальше ломтя хлеба и куриного крылышка.

Он поглощал все без разбора: рыбное кушанье, не замечая, что оно приготовлено на вине, и капусту, не обращая внимание на то, что она приготовлена на свином жире.

Весь дом, с Василием во главе, пировал за счет остатков с нашего стола; если бы наше пребывание продлилось еще, мы в конце концов кормили бы весь Поти.

Я проникся самыми дружескими чувствами к Василию и однажды через Григория спросил его, не хочет ли он поехать со мной во Францию.

Он вскричал от радости, сказав, что это было самым заветным его желанием, но у него не хватало смелости обратиться ко мне с такой просьбой.

В итоге было решено, что он едет со мной.

Однако возникла одна помеха: ему нужен был паспорт.

Парень же был родом из Гори, и, чтобы получить паспорт, ему следовало вернуться в этот город; дорога в Гори заняла бы у него, по меньшей мере, пять дней, и еще столько же ушло бы на обратный путь, итого десять дней. Но за эти десять дней мы должны были уехать отсюда, во всяком случае, у нас была надежда, что это произойдет.

Григорий намеревался обойти это препятствие, взяв паспорт одного из своих товарищей; паспорт этот был годен только до Трапезунда, но в Трапезунде мы должны были пересесть на пароход Императорского пароходного общества, а так как в моем паспорте был указан и мой слуга, то, стоило бы только нам оказаться на борту французского парохода, дело уладилось бы само собой.

Итак, чтобы уехать отсюда, нам недоставало только одного – парохода.

Наконец утром 1 февраля поступило предупреждение о приближении парохода, и через полчаса нас известили, что «Великий князь Константин» бросил якорь в двух верстах от берега и отправится обратно около трех часов пополудни.

Небольшое паровое судно, преодолевавшее речную мель и доставлявшее пассажиров на пароход, начало разогреваться; отплыть оно должно было в полдень.

Князь Барятинский не прибыл и на этот раз.

Все это нам сообщил князь Соломон Нижарадзе; он великолепно нарядился, чтобы встретить князя Барятинского: вместо пятнистой черкески на нем была черная, шитая золотом.

Его оружие и кушак производили очень сильное впечатление на этом темном фоне.

Я поручил Григорию рассчитаться с его соотечественником Иаковом за наше пребывание в гостинице. Минут через десять он вернулся, повесив нос, и со смущением протянул мне выставленный нам счет.

Счет составлял восемьдесят рублей.

Другими словами, триста четыре франка.

На что, черт побери, мы могли издержать триста четыре франка, по тридцать семь в день?

Из восьми дней, проведенных нами в Поти, шесть дней мы питались тем, что добыли на охоте и во время рыбной ловли.

Правда, одно наше проживание стоило двадцать четыре рубля. Моя комната – а вам известно, что это была за комната, – оценивалась в два рубля в день.

Это было на четыре франка дороже номера в парижской гостинице «Лувр»!

Поскольку Муане занимал свою комнату вместе с розовым князем, который стал теперь черным князем, побывав перед этим князем пятнистым, ему пришлось платить за нее всего лишь четыре франка.

Все прочее было в тех же самых пропорциях: мы выпили на сорок франков чая и на сто франков вина.

– Ну вот, – заметил я Григорию, – я ведь просил вас заранее условиться о цене!

Мы заплатили, а вернее, я заплатил эти восемьдесят рублей. По пути от Тифлиса до Поти мы издержали более тысячи двухсот франков.

Князь Нижарадзе заявил нам, что он уедет из Поти сразу же после нас. Он не чувствовал в себе сил в одиночестве ждать в Поти князя Барятинского, который мог приехать лишь на следующем пароходе, то есть 7 февраля.

Заботами Василия и под его наблюдением наши тринадцать багажных мест были перенесены из гостиницы на борт маленького парового судна, которому предстояло доставить их на пароход. Мы последовали за нашими вещами, а князь последовал за нами.

Мне редко приходилось встречать людей столь же приятных, красивых, сильных, живых и веселых, как этот милый князь. Не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь снова, но я буду помнить его всю свою жизнь.

Мы расплатились с носильщиками за перенос наших вещей и после этого свободно вздохнули: в последний раз во время нашего пребывания в Поти нам пришлось опускать руку в карман, а мы заметили, что этот жест, вообще говоря, в новом городе императора Александра обходится чрезвычайно дорого.

Наконец наше маленького паровое судно пришло в движение; именно оно в летнее время, когда уровень Риона поднимается благодаря таянию снегов, ходит от Марани в Поти и обратно.

Оно плоскодонное и не может плавать по морю.

Через полчаса мы уже были на борту парохода «Великий князь Константин» и вперед оплатили наш проезд до Трапезунда; издержки на этот раз оказались небольшими, так как цены были божескими: по три рубля с нас и рубль за Василия.

Благодаря тому, что у Василия был паспорт до Трапезунда, не составило никакого труда провести парня на борт пароход, и, пока мы устраивались на корме судна, он расположился в его носовой части.

К нам пришел капитан судна, немного говоривший по-французски. Это был очень милый человек лет двадцати восьми или тридцати, у которого из-за ранения, полученного им в Севастополе, на Мачтовом бастионе, был тик: он беспрестанно моргал; однако существуют люди, которым везет: этот тик придавал взгляду капитана чрезвычайно одухотворенное выражение.

Следовало думать, однако, что нечто подобное было присуще ему и прежде и что такое чудо было порождено не только осколком нашего снаряда.

Мы прибыли на пароход в половине первого, а должны были сняться с якоря лишь в три часа. У нас еще оставалось время разместить на борту наши тринадцать багажных мест и разместиться на нем самим; впрочем, наше пребывание здесь не должно было продлиться долго: через день, то ли ночью, то ли на рассвете, нам предстояло прибыть в Трапезунд.

Я уже целый час находился на борту и разговаривал в кают-компании с помощником капитана, как вдруг мне дали знать, что к пароходу только что пристала лодка с дюжиной русских солдат под командой офицера и что офицер требует выдать ему Василия как российского подданного, без паспорта покидающего Россию.

На бедного Василия донес какой-то его приятель, позавидовавший его удаче.

Нельзя было бороться против русских законов, особенно на борту русского парохода. Василий был выдан без всякого противодействия.

Однако, спускаясь в лодку, он произнес слова, которые меня тронули:

– Через четыре дня у меня будет паспорт, а через месяц я снова присоединюсь к вам в Париже.

Я попросил офицера позволить мне помочь славному малому в исполнении этого похвального решения.

Я еще недостаточно знал Василия, чтобы оставить ему необходимую для путешествия сумму; пятьсот—шестьсот франков могли соблазнить его и навредить ему: вора делает случай.

К тому же, я был еще достаточно богат, чтобы взять его с собой, но все же не настолько, чтобы оставить парню сумму, которая позволила бы ему добираться одному.

Прежде всего я снабдил его запиской к полковнику Романову: она должна была помочь ему в получении паспорта.

Затем я дал ему бумагу следующего содержания:

«Рекомендую грузина Василия, поступившего ко мне в услужение в Поти и вынужденного задержаться из-за отсутствия паспорта, всем, к кому он будет обращаться, в особенности господам командирам пароходов Императорского пароходного общества и господам секретарям консульств.

Требования о возмещении издержек, понесенных в связи с этим, можно направлять мне по адресу: Париж, Амстердамская улица, дом № 77.

Алекс. Дюма.

Поти, 1 февраля по русскому стилю, 13 февраля по французскому».

Я вручил Василию две эти бумаги, сказав ему:

– Ступай, и если ты настолько сметлив, как я полагаю, то с этим ты сумеешь добраться до Парижа.

Вполне уверовав в будущее и в эти бумаги, Василий отдался в руки офицера и солдат.

Увозившая его лодка была еще видна, когда «Великий князь Константин» поднял якорь и мы, со своей стороны, направились к Трапезунду.

«Великий князь Константин», превосходный пароход, управлявшийся, как я уже говорил, чрезвычайно милым капитаном, шел очень быстро; всюду на нем царила французская, а скорее даже голландская чистота.

Капитан, имевший в своем распоряжении две каюты – одну на верхней палубе, другую на нижней, на корме, – предоставил мне эту вторую каюту как более удобную для меня на тот случай, если бы я захотел поработать.

В каюте была превосходная чистая постель с простынями и матрасами – роскошью, которую я не видел ни разу на протяжении полугода.

У меня было сильное искушение опуститься на колени перед этой постелью и помолиться, словно перед часовней.

Работать? Ну уж нет! Работа откладывается до другой ночи, а эту я всю проведу в своей прекрасной чистой постели.

Если бы судовой колокол не возвестил время обеда, я бы тотчас улегся в нее.

Я направился в столовую, располагавшуюся на палубе.

В столовой нас было всего пять или шесть пассажиров, еды же хватило бы и на двадцать человек.

Но радовало не обилие еды, а чистота столового белья.

Мы могли устроить обильное застолье по случаю провозглашения Поти городом, но у нас не было возможности устроить опрятное застолье.

После Гори, где мы обедали в доме градоначальника, зятя Григория, нам не попадалось ни одной салфетки, которой мы решились бы вытереть руки.

О чистота, которую итальянцы сделали лишь полудобродетелью, позволь мне сотворить из тебя богиню!

Не знаю, белизна ли скатертей и салфеток заставила нас счесть обед на борту парохода «Великий князь Константин» превосходным, но мне точно известно, что этот обед был одним из лучших в моей жизни.

После обеда мы вышли на палубу; погода стояла прекрасная, даже великолепная для этого времени года.

Вид берега был величествен, Кавказ распахивал две свои огромные длани словно для того, чтобы притянуть к себе Черное море: одна из этих дланей тянулась к Тамани, другая – к Босфору.

Вот между двумя этими дланями и пролегали пути всех восточных нашествий из Азии в Европу.

Местность, расположенная между двумя горными цепями, казалась нам низменной, мало пересеченной и полностью покрытой лесами.

На берегу не было видно ни одного дома.

Мы плыли вдоль берега Гурии и Лазистана, присоединенных к России в соответствии с последними международными соглашениями, которые довели границы империи Александра II до форта Святого Николая, то есть гораздо ближе к Турции, чем когда-либо прежде.

Самый южный русский порт на Черном море теперь Батум.

Мы должны были остановиться на двенадцать часов в Батуме, чтобы принять пассажиров и груз; вот почему плавание до Трапезунда заняло у нас тридцать шесть часов, тогда как туда можно добраться за пятнадцать– восемнадцать часов, если плыть по прямой.

В спустившейся ночи очертания всей нижней части пейзажа расплылись на сероватом горизонте, но еще долгое время, после того как на равнине уже ничего не было видно, серебристые вершины обеих цепей Кавказа сверкали в небе, словно застывшие облака.

Мне подумалось, что пришло время свести знакомство с прекрасными чистыми простынями, одним своим видом создававшими ощущение неги во всем моем теле.

Когда я проснулся, судно было неподвижно: мы стояли в гавани Батума.

Если не считать пары взглядов, брошенных мною на город, а вернее, селение Батум, которое, впрочем, Муане зарисовал, я весь день провел за работой, сидя в капитанской каюте.

В восемь часов вечера пароход отплыл. К рассвету, как уверял нас капитан, мы уже должны были быть в виду Трапезунда.

Как только рассвело, я вышел на палубу: всю ночь, несмотря на прекрасные чистые простыни и мягкие матрасы, мне не удавалось уснуть из-за терзавшей меня тревоги.

Дело в том, что французские пароходы обычно уходят из Трапезунда в субботу, а русский пароход, задержавшийся на целый день из-за плохой погоды, с которой ему пришлось столкнуться у берегов Крыма, должен был прибыть туда только в воскресенье.

Но едва увидев, что я вышел из каюты, каптан успокоил меня.

Глазом бывалого моряка он разглядел в порту Трапезунда очертания французского парохода.

Он мог даже почти определенно сказать, что это пароход «Сюлли».

И он не ошибся: час спустя мы проходили у самого борта «Сюлли», и на вопрос с палубы «Великого князя Константина»: «В котором часу снимаетесь с якоря?» – голос французского боцмана ответил: «Вечером, в четыре часа».

И в самом деле, вечером, в четыре часа, простившись с капитаном и погрузив с великими трудностями, вызванными волнением на море, наш громоздкий багаж на борт «Сюлли», мы подняли якорь и поплыли в Константинополь, заходя в порты Самсуна, Синопа и Инебола.

LXIV. НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК

Но вот что происходило днем, перед тем как был поднят якорь.

Я отправился на борт «Сюлли», чтобы официально узнать, в котором часу он отправится и каковы цены на места до Марселя.

Меня довольно плохо принял помощник капитана, заявивший, что все эти вопросы находятся в ведении администрации и потому он советует мне справляться обо всем на берегу.

Я обернулся к Муане.

– Сразу видно, – сказал я ему, – что мы вступили на прекрасную землю Франции.

Однако мои слова были несправедливы: просто помощник капитана принял меня за русского генерала, а Муане – за моего адъютанта. К этому убеждению он пришел из-за трех-четырех итальянских фраз, которыми я обменялся с сопровождавшим меня лоцманом парохода «Великий князь Константин», и нескольких грузинских слов, которыми я окликнул Григория.

– Ну и полиглоты же эти русские! – сказал он, когда я повернулся к нему спиной. – А этот так вообще говорит по-французски, словно француз.

Я не слышал комплимента и, следовательно, не мог отказаться от своей первоначальной мысли, что меня, только что совершившего такое прекрасное в отношении гостеприимства путешествие, плохо приняли лишь потому, что я, француз, ступил на борт отечественного судна.

И поскольку мне ничего не оставалось делать, как последовать совету помощника капитана «Сюлли», я воспользовался яликом, любезно предоставленным в мое распоряжение капитаном «Великого князя Константина», и отправился на берег.

Таким образом я поневоле посетил Трапезунд.

Трапезунд не входил в программу только что завершенного мною путешествия, но составлял часть того путешествия, какое было у меня задумано, а я придерживаюсь правила все делать в свое время.

Вот почему я не увидел Константинополя, хотя мы шесть дней стояли на якоре напротив бухты Золотого рога.

Так как море было неспокойно, наш ялик с трудом достиг берега, но в конце концов нам удалось причалить к какой-то пристани, и мы вскарабкались на нее, подстегнутые волной, которая не ограничилась тем, что залила нашу лодку, а дошла в своем панибратстве до того, что заключила нас в свои объятия.

Разумеется, из этих объятий мы вышли мокрыми с головы до ног.

Отряхнувшись, мы одолели крутой подъем, который ведет от порта в город, и после нескольких поворотов по улицам вроде тех, что нам уже доводилось видеть в Дербенте и Баку, пришли в контору Императорского пароходного общества.

Нас встретил г-н Бодуи, любезнейший человек, оказавший мне прием не только как соотечественнику, но и как другу. Все уступки, какие он имел право мне сделать без распоряжений своего начальства, были им сделаны, и более того, поскольку в это время в контору вошел капитан Дагерр, командир парохода «Сюлли», г-н Бодуи представил меня капитану.

Прием, оказанный мне капитаном, был совершенно противоположен тому, какой я встретил у его помощника. Господин Дагерр сам взялся доставить меня на борт «Сюлли», и по его совету я отпустил ялик русского капитана.

– Да, черт побери, – произнес он, – вы вовремя прибыли! А вы уже видели ваших попутчиков?

– Мне едва удалось ступить на борт вашего судна, капитан, – ответил я.

И я рассказал ему, как меня приняли на борту «Сюлли».

Он покачал головой.

– Тут что-то не так, – сказал он. – Люка несколько грубый и диковатый бретонец, но от этого очень далеко до того, чтобы быть невежливым с таким человеком, как вы. Впрочем, все объяснится по прибытии на борт «Сюлли».

– Кстати, капитан, вы что-то сказали насчет моих будущих попутчиков, тем самым возбудив во мне желание познакомиться с ними.

– Вы возвращаетесь с Кавказа?

–Да.

– В таком случае вы не познакомитесь с ними, а лишь возобновите знакомство.

– Прекрасно, стало быть, у вас на судне грузины? Или армяне? Или же имеретины?

– У меня нечто получше: триста чистокровных кабардинцев.

– И они направляются в Константинополь?

– Именно так.

– Стало быть, это эмиграция?

– Нет, это спекуляция.

Я взглянул на капитана.

– О Боже, – произнес он, – ведь ясно как день, что все эти мерзавцы едут продавать на рынке своих женщин и детей.

Я прервал его:

– И вы, капитан, содействуете этой торговле белыми людьми?

– А что, по-вашему, мы можем сделать?! У этих негодяев все документы в порядке, придраться не к чему. У каждого есть паспорт. К тому же женщины, полагая, что всем им предстоит выйти замуж за пашей или попасть в гарем султана, радуются этому всей душой. Черт возьми! Если бы они обратились к нам за помощью, мы вмешались бы, но они-то молчат!

– В таком случае вы правы, капитан, мне и в самом деле повезло. А когда мы возвратимся на пароход?

– Когда пожелаете, – сказал г-н Бодуи. – Вот ваше карантинное свидетельство.

Капитан, видя мое желание как можно скорее подняться на борт «Сюлли», взял документы и сделал поклон в мою сторону, словно говоря, как Дюпре в «Вильгельме Телле», что пути мне открыты: он лишь удержал в груди звук «до» верхней октавы, только и всего.

Я последовал за ним.

Час спустя, в разгар чертовски сильного шквала, мы пристали к «Сюлли».

На этот раз нас встретили совсем иначе, и у верха трапа, рядом с которым первым стоял Люка, мы увидели лишь улыбающиеся лица и протянутые нам руки.

Помощник капитана, такой неприветливый во время моего первого визита, теперь был чрезвычайно предупредителен.

Мне разъяснили его ошибку, а сам он перестал восторгаться тому, что я говорю по-французски, словно француз.

– Ну так что? – спросил я капитана, оглядываясь по сторонам.

– О чем это вы? – поинтересовался он.

– Где же ваши кабардинцы?

– В твиндеке, черт побери!

– Можно к ним спуститься?

Он посмотрел на часы:

– Это не составит труда, тем более что вы, как я полагаю, желаете видеть прежде всего кабардинок.

– Признаться, до настоящего времени мне приходилось видеть больше мужчин, чем женщин.

– Что ж, сейчас вы увидите целое шествие.

– И куда же направится это шествие?

– Туда, куда Жокрис водил курочек.

– Вот как!

Едва я издал это восклицание, как из люка появилась вереница людей.

Возглавлял ее почтенный белобородый старик, новоявленный Жокрис, за которым следовало от семидесяти до восьмидесяти курочек всех возрастов, от десяти до двадцати лет; они проходили у правого борта и без всякого чувства стыдливости, присущего европейцам, делали одна за другой остановку у матросского гальюна, а затем, пройдя у левого борта, цепочкой спускались в люк, выказывая при этом грацию скорее не курочек, а гусынь.

– Не желаете? – спросил меня капитан. – Все это продается.

– Честное слово, нет, – отвечал я, – это не так уж соблазнительно. Но вот что мне хотелось бы увидеть, так это то, как они разместились.

– У вас есть с собой персидский порошок от насекомых?

– Да, но он в чемодане.

– Этого недостаточно: придется открыть чемодан.

– Пожалуй, нет; это крайне затруднительно.

– Что ж, тогда смотрите через люк.

И я посмотрел через люк.

Кабардинцы и кабардинки помещались посемейно в своего рода стойлах, откуда они не выходили целый день, если не считать еще одной прогулки вроде той, какую я только что видел и какую в девять часов утра устраивали тем же самым женщинам.

Все кругом было вопиюще грязно.

Но любопытнее всего было то, что по воле случая два враждующих клана в одно и то же время и с одной и той же целью пожелали совершить плавание на борту «Сюлли».

Один клан разместили на правом борту судна, другой – на левом.

Сидя по разным сторонам, они обменивались злобными взглядами.

Между тем прозвучал судовой колокол.

– Вы готовы? – спросил капитан старшего машиниста.

– Да, господин капитан, – ответил тот.

– Что ж, тогда поднимаем якорь и идем на всех парах: мы опаздываем на целые сутки, а впереди у нас скверная погода.

И в самом деле, морская скрипка была уже установлена.

«Что за скрипка?» – спросите вы, дорогие читатели.

Морская скрипка – это просто-напросто веревочное приспособление, которое придает столу вид огромной гитары и служит для того, чтобы при качке не позволять тарелкам, стаканам, бутылкам и блюдам скатываться со стола на пол.

Когда такую скрипку ставят на стол, гостей за ним чаще всего бывает немного.

Впрочем, за капитанским столом нас было лишь трое: Муане, Григорий и я.

Вскоре нас осталось за ним лишь двое – Муане и я.

Григорий уже был в постели: простого покачивания судна, стоявшего на якоре, было достаточно для того, чтобы вызвать у него морскую болезнь.

Пока длился обед, пароход отчалил.

Во время десерта послышались громкие крики, а затем почти сразу же в столовую вошел вахтенный боцман и вызвал доктора.

Доктор поднялся.

– Что случилось? – спросили мы в один голос.

– Двое кабардинских старшин подрались, – объяснил боцман с тем марсельским выговором, какой мне было приятно слышать после того, как почти год я слышал лишь русский акцент, – и, черт побери, один из них полоснул другого ножом по лицу.

– Хорошо, – сказал капитан, снова садясь, – пусть на того, кто нанес удар, наденут кандалы.

Доктор пошел вслед за боцманом, а мы услышали у себя под ногами какой-то топот, словно там происходила драка; потом снова установилась тишина.

Минут через десять доктор вернулся.

– Ну и что там? – спросил капитан Дагерр.

– Превосходный кинжальный удар, – отвечал доктор, – рассекший лицо того, кто его получил, наискось: рана начинается у брови и заканчивается у подбородка, рассекая правый глаз надвое.

– Он не умрет? – спросил капитан.

– Нет, но вполне может стать однажды властелином царства слепых.

– То есть он станет кривым? – в свою очередь поинтересовался я.

– О, – откликнулся доктор, – он уже кривой.

– А тот, кто нанес этот удар, – спросил капитан, – в кандалах?

– Да, капитан.

– Прекрасно.

Едва только капитан успел выразить так свое удовлетворение, как в столовую вошел судовой переводчик.

– Капитан, – сказал он, – депутация кабардинцев просит позволения явиться к вам.

– Что им от меня надо? – спросил капитан.

– Они хотят обсуждать это только с вами.

– Пусть войдут.

Депутация вошла: она состояла из четырех человек, и возглавлял ее все тот же почтенный старик, которому было доверено выводить женщин на прогулку.

– Говорите, – произнес, не вставая, капитан.

Старик заговорил.

– Что он сказал? – поинтересовался капитан Дагерр, когда тот кончил.

– Он говорит, капитан, что вы должны освободить человека, который по вашему приказу был закован в кандалы.

– И почему же я должен освободить его?

– Потому что драка случилась между горцами и французское правосудие ничего в этом деле не поймет, а если в нем есть виновный, они берутся сами наказать его.

– Ответьте им, – сказал капитан, – что с той минуты, как они взошли на борт французского судна, находящегося под моим командованием, им следует подчиняться французскому правосудию, которое отправляю здесь я.

– Но, капитан, они говорят еще ...

– Довольно, довольно, – сказал капитан, – передайте всем этим торговцам человеческим мясом, чтобы они возвращались в твиндек и сидели тихо, а не то ... тысяча чертей, они будут иметь дело со мной!

Капитан Дагерр бранится лишь в исключительных случаях, но всем известно, что, когда он это делает, шутки плохи.

Так что переводчик вышел за дверь, подталкивая перед собой депутацию.

Мы пили кофе, когда в столовую вбежал помощник капитана.

– Капитан, – сказал он, – кабардинцы взбунтовались.

– Взбунтовались? – переспросил капитан. – А по какому поводу?

– Они хотят, чтобы их земляка освободили.

– Ах вот как, они хотят! – промолвил капитан с улыбкой более угрожающей, чем самая страшная угроза.

– А иначе, говорят они ...

Помощник капитана запнулся.

– И что же они говорят?

– Так вот, они говорят, что, поскольку их много и у них есть оружие, они сумеют силой вернуть то, чего им не хотят отдать добровольно.

– Задрайте люки, – совершенно спокойно приказал капитан, – и пустите в твиндек воду из парового котла.

Затем он снова сел и, обращаясь ко мне, спросил:

– А вы не пьете водку с кофе, господин Дюма?

– Никогда, капитан.

– Вы неправы; это три наслаждения вместо двух: кофе сам по себе, смесь кофе с водкой, именуемая глорией, и водка сама по себе.

И капитан, смакуя, выпил глорию.

Но в то мгновение, когда он поставил чашку на блюдце, послышался дикий вой.

– Что это такое, капитан? – спросил я.

– Это кричат кабардинцы, которых машинист ошпаривает кипятком.

В столовую вошел переводчик.

– Ну, как там наши бунтовщики? – спросил капитан.

– Они сдаются на милость победителя, капитан.

– Вот и хорошо. Закройте краны, но люки оставьте задраенными.

– Закройте краны! – крикнул помощник, стоявший за спиной переводчика.

В следующий четверг, в четыре часа пополудни, мы бросили якорь напротив Золотого рога.

Строго говоря, наше путешествие по Кавказу закончилось в тот день, когда мы покинули Поти, однако на самом деле оно продолжалось до того момента, когда мы расстались с нашими кабардинцами, а произошло это лишь в Константинополе.

Неделю тому назад, то есть 10-го числа нынешнего месяца, я был разбужен в шесть часов утра своей кухаркой, которая в полной растерянности вошла ко мне в спальню.

– Сударь, – сказала она мне, – там внизу стоит какой-то человек, который никакого языка не знает, повторяет лишь «господин Дюма» и настойчиво желает войти.

Я стремительно сбежал по лестнице, ничуть не сомневаясь, что это явился Василий.

И я не ошибся. Славный малый приехал из Кутаиса в Париж, двадцать семь дней проболев в Константинополе и потратив в дороге шестьдесят один франк пятьдесят сантимов.

И все это не зная ни слова по-французски.

Надеюсь, дорогие читатели, теперь вы и сами убедились в сметливости Василия.

КОММЕНТАРИИ

При отсылке к комментариям из первой части книги номера страниц выделены курсивом.

XXVII. Шемаха

5 ... заночевать в Шемахе, древней Шемахии. — О Шемахе см. при-

меч. к с. 20.

... встретили офицера, который по приказу вице-губернатора Шемахи – губернатор был в Тифлисе – ехал нам навстречу ... – Шемахинским военным губернатором в 1858 г. был генерал-майор князь Константин Давидович Тархан-Моурави (Тархнишвили; ?—?), который в следующем, 1859 г., стал бакинский военным губернатором и оставался им до 1863 г.; брат генерал-лейтенанта князя Иосифа Давидовича Тархан-Моурави (1816—1878).

Должность вице-губернатора Шемахи исполнял в это время статский советник Петр Демьянович Гнилосаров (?—?), сохранивший свой пост вице-губернатора и в Бакинском губернаторстве вплоть до 1871 г.

... Комнату украшали три картины: «Прощание в Фонтенбло», «Чумные в Яффе» и «Битва при Монтро». – Имеются в виду гравюры с трех известных полотен, созданных в русле т.н. наполеоновской легенды и прославляющих Наполеона I.

«Прощание в Фонтенбло» (1825) – полотно французского художника Ораса Верне (1789—1863), которое изображает Наполеона 20 апреля 1814 г., накануне его отъезда на остров Эльбу, в ту минуту, когда он перед дворцом Фонтенбло прощается со своей гвардией; гравюру с этой картины, хранящейся в настоящее время в частном собрании, ок. 1829 г. выполнил гравер Жан Пьер Мари Жазе (1788—1871); копию картины, выполненную художником Антуаном Альфонсом Монфором (1802—1884), можно увидеть в музее Версаля.

«Чумные в Яффе» (точнее, «Бонапарт, посещающий больных чумой в Яффе»; 1804) – картина французского художника Антуана Жана Гро (1771 – 1835), изображающая один из ярких эпизодов Египетской кампании Бонапарта – посещение им госпиталя в Яффе, в котором находились заболевшие чумой французские солдаты; это огромное полотно (532 х 720 см, масло по холсту) хранится в Лувре.

«Битва при Монтро» (1831) – картина французского художника– баталиста Жана Шарля Ланглуа (1789—1870). 18 февраля 1814 г., во время наступления войск коалиции на Париж, Наполеон разгромил в сражении у городка Монтро-фот-Йонн во французском департаменте Сена-и-Марна, у места слияния Сены и Йонны, в 75 км к юго-востоку от Парижа, корпус союзников, находившийся под командованием кронпринца Вюртембергского (1781 – 1864).