Текст книги "Путевые впечатления. Кавказ. Часть 2"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц)

Французская гувернантка, г-жа Дрансе, решила рискнуть собой: она спустилась в сад и добежала до часовни, затерявшейся среди виноградников: оттуда она увидела в роще, которая тянулась по краю пропасти, человека, державшего в руке ружье. Было очевидно, что именно он произвел только что раздавшийся выстрел. Но друг это был или враг? Госпожа Дрансе не могла этого сказать, однако она не узнала в нем ни одного из слуг князя.

Он крался по направлению к дому.

Тогда она приблизилась к краю пропасти. Обзор оттуда был достаточно широк; вначале г-жа Дрансе ничего не заметила, но затем, переведя взгляд от горизонта ближе к себе, увидела, что ручей, бежавший у подножия скалы, явно уменьшился.

Два человека, ведя лошадей в поводу, шли по другому берегу, и по направлению их взглядов легко было понять, что они ищут место, где можно было бы переправиться через ручей.

Госпожа Дрансе вернулась в дом, но сердце ее было исполнено тревоги. Ошибки быть не могло: все эти признаки предвещали близкое нападение. Она хотела поделиться своими опасениями с княгиней Анной, но та, разбитая усталостью, уже уснула; тогда г-жа Дрансе вошла к княгине Варваре и увидела, что та молится: ничего другого несчастная вдова предпринять не могла.

– Что поделаешь, моя дорогая! – промолвила она. – Надо ждать лошадей, и, как только они прибудут, мы поедем.

В пять часов служанки княгини стали готовить чай. Чай – это важное занятие для всех, кто имеет отношение к России; яркое пламя самовара – первое, что видишь во всех домах; «самовар» – первое слово, которое произносит слуга, просыпаясь.

На пути из Петербурга в Тифлис можно обойтись без завтрака, лишь бы утром у вас было два стакана чая; можно обойтись без обеда, лишь бы вечером у вас было два стакана чая.

Около пяти часов явился врач из Телава. Это был домашний врач княгини. Он во весь дух примчался верхом, чтобы посоветовать княгине бежать, и бежать как можно скорее: если верхом, то он предлагал ей свою лошадь; если пешком, то он предлагал ей свою руку, но, так или иначе, бежать.

Но как бежать верхом или пешком с шестью или семью детьми, из которых трое грудных, со старой теткой, княгиней Тиной, которая при всем своем желании, а главное, из-за охватившего ее страха не могла пройти пешком и версты?

Тем не менее погрузка экипажей подходила к концу, и туда уже отнесли бриллианты, как вдруг раздался страшный крик: «Лезгины!»

Эту минуту страха и замешательства описать невозможно. Доктор схватил ружье и с несколькими слугами, оставшимися при княгине, бросился навстречу врагу. Женщины заперлись на чердаке. У них была надежда, что лезгины, занимаясь грабежом в нижних этажах, не подумают подняться наверх. Все сбились в кучу в самом темном углу, и послышался строгий голос княгини:

– Помолимся! Смерть приближается.

И в самом деле, лезгины уже вошли в поместье.

Вы уже знаете теперь, что представляют собой эти люди, эти звери, эти гиены, эти тигры, эти рубщики рук – те, кого называют лезгинами.

Вообразите же себе сгрудившихся в углу чердака трех княгинь, из которых одна шестидесятилетняя, десять или двенадцать женщин, из которых одна столетняя (это бывшая кормилица отца князя Чавчавадзе), и семь или восемь детей, в том числе трое грудных.

Вспомните «Избиение младенцев» Конье, где матери прижимают детей к груди.

Одни молились, другие плакали, третьи причитали. Дети, уже достаточно взрослые для того, чтобы понимать опасность, подобно той девочке из «Страшного суда» Микеланджело, которая от ужаса хочет вернуться в чрево своей матери, прижимались к княгиням, а другие с детской наивностью и неведением смотрели на все расширенными от удивления глазами.

Послышались крики лезгин, треск разбитых стекол и зеркал, звон серебряной посуды, катившейся по паркету, грохот ломаемой мебели. Два фортепьяно застонали под руками дикарей, словно испуганные их варварскими ласками. Через слуховое окно можно было видеть сад. Он наполнился людьми со свирепыми лицами, в тюрбанах, папахах и башлыках; видно было, как по склону пропасти, считавшейся до тех пор неприступной, поднимались люди и тащили за собой своих лошадей.

Как и люди, лошади, казалось, принадлежали к породе демонов.

Все стояли на коленях; княгиня Чавчавадзе держала на руках и прижимала к сердцу свою младшую дочь Лидию, трехмесячного ребенка, самого любимого, ибо он был самым слабым.

Несколько женщин, услышав шаги шедших наверх лезгин, бросились к двери чердака и приперли ее своими телами.

Тогда княгиня Орбелиани поднялась, благословила своего сына князя Георгия и, с удивительной торжественностью подойдя к двери, встала перед ней: она первая оказывалась на виду, и ее первой должны были убить. Подобно античным мученицам, она хотела показать своей сестре и другим женщинам, как умирают, призывая имя Божье.

Ей было легче пойти на это, чем любой другой: за три месяца перед тем она разлучилась с мужем, который ее боготворил, и последний час был для нее не смертью, а прекращением разлуки.

Шаги лезгин слышались все ближе и ближе. Вскоре под их ногами затрещали деревянные лестницы, которые вели на чердак; удары их кулаков сотрясают дверь; дверь сопротивляется; лезгины удивляются этому, затем догадываются, в чем причина этого противодействия, и два или три раза стреляют из пистолета в деревянный заслон; одна из женщин падает, обливаясь кровью, другие бросаются в противоположную сторону, и дверь распахивается.

Все они оказываются перед лицом смерти – хуже того: перед лицом рабства.

И тогда каждый лезгин выбирает себе наудачу пленницу, хватает ее как попало – за руки, за волосы, за горло – и тащит за собой; лестница, по которой волокут княгинь, трещит под ногами этой толпы и проваливается; целый поток лезгин, женщин и детей обрушивается и падает вниз со второго этажа на первый.

Там завязывается драка: люди, оставшиеся грабить внизу, понимают, что лучшую долю получат те, кто захватил пленников: живая добыча самая ценная, ведь лезгины знают, что среди этих пленников есть княгини, которые стоят пятьдесят, сто, двести тысяч рублей. Сверкают кинжалы, пистолеты извергают пламя, грабители грабят один другого, убийцы убивают друг друга.

Когда действующие лица этой страшной сцены – похитители, убийцы и жертвы – смогли осмотреться вокруг, то вот что они увидели.

Княгиня Чавчавадзе лежала распростертая на земле, с разметавшимися, как у античной Кассандры, волосами – великолепными черными волосами, мягкими и шелковистыми, – и прижимала к груди малютку Лидию, трехмесячного ребенка.

Мать была почти нагая – с нее сорвали все ее одежды, за исключением юбки и панталон; ребенок был в одной рубашонке, без одеяла, без пеленок. Лошади лезгин окружали княгиню так близко, что каждую минуту казалось, будто они вот-вот затопчут ее.

Французская гувернантка, сама ставшая пленницей какого-то татарина и отданная в руки двух нукеров, при виде этого зрелища бросилась к несчастной женщине, крича:

– Княгиня! Княгиня!

Та с жестом отчаяния подняла голову.

– Дети?! Дети?! – воскликнула она.

– Мария здесь, на лошади, – отвечала г-жа Дрансе, – а Саломея немного дальше.

В эту минуту один из нукеров, под надзор которого она была отдана, схватил ее за руку и силой оттащил назад.

По крику гувернантки: «Княгиня! Княгиня!» – лезгинам стало понятно, какая важная пленница лежит на земле. Четыре или пять человек бросились, чтобы завладеть ею. Кинжалы вышли из ножен и вошли в человеческую грудь. Два лезгина упали. Тот, кто одержал победу, спросил по-грузински:

– Ты кто? Княгиня?

– Да, – отвечала она. – А мой сын?! Где мой сын?!

Лезгин указал ей на сына, сидевшего на лошади. И тогда несчастная мать, радуясь, что она видит своего ребенка живым, сняла с себя бриллиантовые серьги и отдала их этому человеку.

Вслед за этим она лишилась сознания и, полумертвая, упала навзничь.

На другом конце двора верхом на лошади сидела княжна Нина Баратова, эта прекрасная восемнадцатилетняя девушка. Ничто не было нарушено в ее туалете – и платье, и грузинская шапочка, и вуаль на ней выглядели так, словно она только что вышла от обедни.

Старая тетка, княгиня Тина, напротив, была в самом истерзанном виде. С нее сорвали почти все ее одежды, и ее волосы свисали ей на лицо.

Что касается столетней старухи, кормилицы отца князя, то она, полураздетая, была привязана к дереву, от которого ее отвязали лишь на другой день.

Как и ее, старую княгиню Тину лезгины не стали брать с собой. Вероятно, у этих диких и крайне примитивных людей старость не имеет цены.

Затем, после страшного и жестокого, последовало комичное.

Начался грабеж; каждый уносил что мог, не понимая, что он уносит: один – шали, другой – столовую посуду, тот – бриллианты, этот – кружева. Грабители поедали все, что им попадалось, даже мелки для игры в карты и помаду; они пили прямо из бутылок: розовое масло и касторовое, для них все было равно. Один лезгин ломал великолепные серебряные блюда, чтобы засунуть их в свой мешок; другой запасался сахаром, кофе и чаем, ради этих малоценных предметов упуская из виду вещи куда более дорогие; третий заботливо прятал медный подсвечник и пару старых перчаток.

Сцены эти были варварскими, ужасными и в то же время шутовскими.

Наконец, час спустя, главари подали сигнал к отъезду. Женщин посадили на лошадей позади себя. Лишь одна княгиня Чавчавадзе непонятно почему осталась на своих собственных ногах, держа в объятиях малютку Лидию.

Лезгины покидали поместье.

XLIII. ПЛЕННИЦЫ

Похитители выехали из поместья и стали спускаться по узкой дороге, которая вела к ручью. На пути у них оказались экипажи князя.

Лезгины подожгли их, и те запылали.

Отряд приблизился к берегу ручья. Через него переправились верхом все, кроме княгини Чавчавадзе, которая по-прежнему шла пешком, по-прежнему неся на руках свою маленькую дочь.

Посреди потока сильное течение сбило ее с ног; какое-то время она катилась среди камней, не выпуская ребенка из рук. Два всадника спешились и помогли ей встать на ноги.

Затем ее заставили сесть на лошадь позади одного из лезгин.

Именно этого она и боялась. Чтобы не свалиться с лошади, ей пришлось одной рукой обхватить всадника, так что у нее оставалась лишь одна свободная рука, которой она могла поддерживать маленькую Лидию, и, как ни велика была материнская сила, княгиня вскоре ощутила, что эта рука занемела. Мало-помалу уставшая рука опустилась, и при каждом шаге лошади ребенок стал ударяться о седло.

– Во имя Неба! Во имя Господа! Во имя Магомета, если уж на то пошло! – кричала несчастная мать. – Дайте мне что-нибудь, чем я смогу привязать моего ребенка! Мой ребенок падает!

Между тем старший брат малютки Лидии, Александр, тринадцати или четырнадцати месяцев, был вырван из рук кормилицы и брошен посреди двора, но его подобрала горничная княгини, крепкая девушка по имени Луция; не зная, чем накормить ребенка, она давала ему сначала воду, а затем снег.

Как ни малопитательны были вода и снег, их все же оказалось достаточно, чтобы не дать ребенку умереть с голоду.

Что же касается князя Георгия Орбелиани, то его оставили у кормилицы. Он был силен и крепок и этой силой и крепостью пришелся по душе лезгинам. Кормилица получила веревку и крепко привязала ребенка к себе.

Саломею и Марию разлучили с их французской гувернанткой, г-жой Дрансе. Характеры двух этих девочек давали себя знать: горячая и гордая Саломея грозилась и даже колотила своей ма^генькой ручкой похитителя; кроткая и робкая Мария плакала, испытывая голод.

Юный лезгин, лет четырнадцати, сжалился над ней.

– На, возьми, – сказал он, протягивая ей яблоко. – Вы, грузины, привыкли есть каждый день.

Девочка взяла яблоко и съела его.

Крестьянский мальчик по имени Ило был взят в плен одновременно со всеми. Случай сблизил двух детей. Ило, сидевший на лошади позади лезгина, окликнул Марию; дети узнали друг друга и принялась болтать и смеяться.

Трехлетняя Тамара, привыкшая к княгине Орбелиани, которая стала ей второй матерью, кричала и плакала, оттого что их разлучили, и без конца призывала свою добрую Варвару. Ее крики надоели лезгинам: они засунули ее головой вперед в мешок и привязали этот мешок к седлу одной из своих лошадей. Оказавшись в мешке, ребенок притих там и заснул.

Отряд был внушительный: он состоял примерно из трех тысяч лезгин. Их лошади не придерживались никакой проложенной дороги и ехали прямо через виноградники и поля, ломая виноградные лозы и топча копытами спелые хлеба.

Наконец отряд достиг берега реки, полноводье которой не так давно успокоило князя. Вода в ней была все еще высока, и на мгновение у пленных появилась надежда, что лезгины не осмелятся переправиться на другой берег; но те горцы, что подъехали к берегу первыми, без всяких колебаний направили в реку своих лошадей, проявляя при этом удивительную смелость и ловкость. Те, за спиной у кого находились дети, взяли их и, одной рукой держа их над водой, другой рукой управляли своими лошадьми. Что же касается женщин, то им лишь посоветовали держаться покрепче.

Лошадям вода была уже по шею, и примерно на трети ширины реки они были вынуждены пуститься вплавь, чтобы достичь противоположного берега. В середине русла маленькая Мария крикнула своей гувернантке:

– Милая Дрансе, ты теряешь свою юбку!

Так оно и было: на другой берег бедная женщина прибыла в одной сорочке и корсете, заледенев от холода, так как воды Алазани поднялись из-за таяния снегов. Кто-то из лезгин сжалился над ней и дал ей свою бурку.

Переправившись через Алазань, горцы сделали короткий привал, однако отдых этот длился недолго. Послышались ружейные выстрелы. Горсть грузин, проявляя присущую им необузданную храбрость и питая надежду освободить княгинь, напали на лезгин, которых было вдесятеро больше; но, вместо того чтобы отразить нападение, лезгины, опасаясь, что эта горсть людей была всего лишь авангардом, пустили своих лошадей вскачь и понеслись по полям, пашням, рвам и скалам, крича: «Имам Шамиль! Имам Шамиль!», подстегивая лошадей ударами плети и мчась вперед с такой скоростью, что у пленных захватывало дух.

Этот час оказался самым страшным для княгини Анны. То, что произошло дальше, сама она досказать мне не могла, так что в свой черед слово взяла ее сестра. И, точно так же как в Дантовом аду Паоло рыдает, когда рассказ ведет Франческа, княгиня Чавчавадзе рыдала, когда рассказ вела княгиня Орбелиани.

С той минуты, как была поднята тревога и началось это стремительное бегство, княгиня Анна с трудом удерживала затекшей рукой дочь. Она собрала все свои силы, напрягла всю свою волю и, издавая невнятные звуки, не зная более, что говорить и что делать, пыталась придвинуть ребенка к своему рту, чтобы удержать малютку хотя бы зубами, но в конце концов пришла в полное изнеможение. Внезапно от сильного толчка ребенок выпал из ее рук. Она попыталась спрыгнуть с лошади, но лезгин удержал ее. Лошадь, получив удар плетью, прыгнула вперед, и мать оказалась в десяти шагах от своего ребенка; в отчаянии она извивалась за спиной всадника, но все оказалось тщетно; к тому же было уже поздно: лошади мчались одна за другой, топча копытами еще кричавшего и дышавшего ребенка; какой-то чеченец вспорол ему грудь кинжалом, и ребенок замолк: он был мертв.

Лишь много времени спустя княгиня узнала страшную правду.

Тело ребенка было найдено, опознано и принесено отцу.

Однако маленькая Лидия оказалась не единственной жертвой. В тот момент, когда лезгины вознамерились бежать, вместо того чтобы сражаться, они решили избавиться от всего, что задерживало их бегство. Из сотни уведенных ими пленных шестьдесят, которых они сочли менее ценными, чем другие, были убиты. Трупы этих людей, найденные вскоре, обозначили дорогу, по которой следовали горцы.

Лишь трое погибших принадлежали к дому Чавчавадзе: дочь княгини, жена управляющего и жена священника.

Даже убегая, лезгины предавали огню грузинские деревни, встречавшиеся им по дороге, и захватывали новых пленных взамен тех, кого они убили, чтобы ускорить свое отступление.

К ночи отряд оказался у одного их тех лесов, которые покрывают подножия гор и представление о которых я не раз пытался дать моим читателям. Эти леса состоят из колючих кустари лков, по-русски называющихся держидерево, и потому непроходимы: дорогу в них приходится прокладывать с помощью шашки и кинжала. Это было еще не так страшно для горцев в их одежде из лезгинского сукна, которое одно способно сопротивляться подобным острым колючкам, но женщины были в крови, и каждую минуту их волосы цеплялись за упрямые ветви.

Однако для горцев это не имело никакого значения, ибо им необходимо было идти вперед. Они опасались грузин и потому ехали не останавливаясь. Ночь эта была ужасна.

Около десяти часов начался подъем в гору. В полночь в горах были замечены костры, и отряд двинулся в их сторону. Слышны были лишь возгласы, которые испускали слабеющие голоса: «Воды, воды, воды!»

Возле этих костров был устроен двухчасовой привал. Пленным раздали понемногу воды и снова отправились в путь.

Дорога сделалась просто невыносимой: надо быть горцем и иметь горских лошадей, чтобы передвигаться по подобным дорогам. У тех, кто шел пешком, ноги по самое колено были покрыты кровью. Время от времени какая-нибудь женщина валилась на землю, воскликнув: «Уж лучше умереть!», но удар плетью поднимал ее на ноги и заставлял продолжать путь.

Наконец, отряд добрался до какой-то равнинной местности, и всадники возобновили свой обычный галоп, от которого им пришлось отказаться во время слишком крутого подъема. Время от времени на дороге встречались пастухи: это были лазутчики, произносившие лишь одну фразу по-лезгински:

«Можете ехать, дорога свободна».

И горцы ехали дальше.

Около одиннадцати часов был сделан второй привал. Всадники бросили на землю четыре бурки и посадили на них княгинь. Наиб по имени Хаджи-Карах сбросил с себя изодранную черкеску и отдал ее в починку княгине Варваре.

В эту минуту появилась французская гувернантка.

– Вы видели Георгия? – спросила ее княгиня Орбелиани.

– Да, княгиня, видела, перед тем как мы вошли в лес, – отвечала гувернантка. – Он был с кормилицей.

Княгиня Анна с усилием подняла голову; можно было подумать, что это мертвец пошевелился в гробу.

– А Лидия? – еле слышно спросила она.

– Я не видела ее, – запинаясь, ответила француженка.

Княгиня Чавчавадзе снова поникла головой.

– Чем это вы заняты? – спросила гувернантка княгиню Варвару.

– Как видите, милая Дрансе, я чиню черкеску моего повелителя, – отвечала та с печальной улыбкой.

Француженка силой вырвала у нее из рук черкеску и принялась за работу сама.

В это время привели няньку детей княгини Анны. Это была грузинка по имени Нанука. Несчастная получила три удара саблей по голове. Только чрезвычайно густые волосы не дали раскроить ей череп; однако она была в крови, струившейся у нее по плечам и стекавшей по спине. Кроме того, удар кинжала покалечил ей руку: один из ее пальцев повис, удерживаемый лишь на сухожилии. Княгиня Орбелиани оторвала воротник и рукава своего платья и перевязала руку несчастной Нануки.

Что же касается ее головы, то к ней лучше было не прикасаться: образовавшиеся там сгустки крови остановили кровотечение, так что природа сама позаботилась о перевязке.

Отряд снова двинулся в путь. На этот раз только обеих княгинь посадили на лошадей, но при этом они оказались разлучены.

Остальные пленницы шли пешком.

Французская гувернантка и Нанука шли рядом. Раненая Нанука, обессиленная от потери крови, передвигалась медленно и с трудом, но каждый раз, когда она останавливалась, вконец ослабев, лезгин возвращал ей силы ударами плетью.

В конце концов, доведенная до крайности, чувствуя себя не в состоянии идти дальше и понимая, что она вот– вот испустит дух под этими ударами, Нанука начала отчаянным голосом звать княгиню Орбелиани: «Душенька! Душенька!»

Княгиня услышала эти крики, узнала голос и, несмотря на возражения сопровождавшего ее лезгина, остановила свою лошадь. Ее звание все же заставляло лезгин оказывать ей определенные знаки уважения, проявлять которые по отношению к другим они не считали своим долгом. Она спешилась, посадила Нануку на свою лошадь, а сама попыталась идти пешком.

И в самом деле, она шла таким образом часа два или три; но грязь мешала ей идти так быстро, как этого желали ее проводники, поэтому они заставили ее снова сесть верхом; однако Нануке было позволено расположиться за спиной у княгини. Через несколько минут княгиня потеряла сознание. В том состоянии слабости, в каком она находилась, для подобного обморока оказалось достаточно, чтобы Нанука вцепилась в нее руками.

После этого происшествия одному из татар было приказано спешиться, и его лошадь отдали княгине.

По дороге отряд то и дело догонял и опережал группы пленников; в одной из таких групп княгиня Чавчавадзе разглядела девушку из деревни Цинандали. Ее умирающую мать лезгины бросили на дороге; сама она была со своей бабушкой и братом. Брат нес на руках самого маленького в их семье ребенка. Это была четырехмесячная девочка по имени Ева. С вечера и до полудня ребенок не имел еще и капли молока.

Тем временем отряд подъехал к горному потоку, преграждавшему дорогу. О раненой, едва державшейся в седле даже на обычной дороге, некому было позаботиться, и было ясно, что ей не добраться до противоположного берега.

Княгиня Орбелиани остановила лошадь и потребовала, чтобы Нануку посадили позади нее.

Лезгины сделали вид, что они не поняли ее слов.

– Я так хочу, – повторила княгиня, которой желание совершить добрый поступок дало сил приказывать.

Бедную Нануку посадили позади княгини, и та направила свою лошадь в воду; однако посреди потока животное остановилось, всем своим видом показывая, что оно хочет избавиться от своей обременительной ноши.

Разумеется, если бы две эти женщины упали в воду, они погибли бы: горный поток бежал по крутому склону, и уже в десяти шагах от места падения они были бы низвергнуты в пропасть.

Один из татар бросился к ним, схватил коня княгини за удила и заставил его идти; но на другом берегу Нануку вынудили спешиться, чтобы подобные затруднения не возникали снова.

Горцы направлялись к Похальской крепости, где они должны были найти Шамиля: он прибыл туда из Веденя, чтобы, так сказать, с высоты горы наблюдать за экспедицией. Все те подъемы, на какие они прежде карабкались и взбирались, были лишь первыми ступенями, ведущими к этому орлиному гнезду.

Восхождение заняло пять часов. Одна только княгиня Орбелиани ехала верхом: слабость, испытываемая ею, вынуждала ее оставаться в седле. Каждую минуту ее лошади грозило свалиться вместе с нею в пропасть, но княгиня, казалось, не чувствовала опасности, равно как и усталости. Нужно перенести великое горе, чтобы не думать о своих собственных бедах: княгиня испытывала сострадание лишь к бедам других. Она сверх положенного исполняла заповедь Евангелия, любя ближнего больше себя самой.

Наконец показалась крепость, но на такой высоте, что невозможно было понять, как до нее добраться; со всех сторон, чтобы посмотреть на пленных, сбегались лезгинские пастухи, перепрыгивая с одной скалы на другую над пропастями, от которых могла закружиться голова даже у диких коз. Отряд покинул Грузию; он пересекал нейтральную землю и вступал во владения горцев.

Кругом царило безлюдье.

Наконец, отряд поднялся туда, где склоны гор, словно роскошным ковром, покрывала зелень; казалось, что эта зелень столь же вечна, как вечен снег, лежащий над нею. Однако дорога становилась все труднее и труднее; каждую минуту приходилось останавливаться, поскольку пленницы то и дело падали и, даже понуждаемые ударами, не в силах были подняться.

Со всех сторон сбегались лезгины, которые окружили пленниц и с любопытством разглядывали их. Один из этих лезгин протянул руку к французской гувернантке и, ни слова не говоря, потащил ее за собой. Госпожа Дрансе закричала: она опасалась сделаться вещью, которой всякий будет считать себя вправе располагать; но тот, кто завладел ею во дворе поместья, вмешался и оттолкнул лезгина.

– Умеет ли она шить и кроить рубахи? – спросил тот, кто протянул к ней руку.

– Да, – ответила какая-то русская женщина, которая понимала, что своим ответом она уготовит горькую участь г-же Дрансе, и желала ей этого лишь по той единственной причине, что та была француженка.

– В таком случае я дам за нее три рубля, – сказал лезгин.

В разговор вмешалась княгиня Орбелиани.

– Это жена французского генерала, – промолвила она, – и за нее заплатят выкуп.

– Раз так, – сказал первый хозяин гувернантки, – ее надо отдать имаму Шамилю.

При упоминании этого имени все споры прекратились.

Отряд приблизился к крепости; на площадке, прилегавшей к подножию лестницы, которая вела туда, собралось около десяти тысяч человек, выстроившихся в два ряда. Все эти люди были почти голые.

Пленницам предстояло пройти между двумя этими рядами. Горцы бросали на пленниц взгляды, в которых не было ничего утешительного; они впервые видели женщин с открытыми лицами, и каких женщин! Грузинок!

Они испускали хриплые крики, напоминавшие крики охваченных любовным желанием волков; женщины прикрывались руками, как для того, чтобы не видели их, так и для того, чтобы ничего не видеть самим.

Среди этой толпы можно было по их бляхам распознать наибов Шамиля. Они удерживали горцев, которые, не будь этого, бросились бы на женщин; каждую секунду наибам приходилось загонять кого-нибудь из них обратно в строй, нанося им удары кулаком либо плетью или угрожая им кинжалом.

Наконец появился Хаджи, интендант Шамиля: он пришел, чтобы от имени имама забрать княгинь, детей и их свиту.

Княгиня Орбелиани первой поднялась по лестнице, ведущей в крепость; но, войдя туда, пленницы должны были спуститься на несколько ярусов ниже и оказались в каком-то едва освещенном подземелье. Тем не менее в этом полумраке они вскоре начали различать друг друга. Здесь было четверо детей: Георгий Орбелиани, Саломея, маленькая Тамара и маленький Александр.

Через полчаса туда же спустилась едва живая княгиня Чавчавадзе. Едва войдя, она произнесла:

– Где Лидия?! Кто из вас видел Лидию?

Ей никто не ответил, и она скорее рухнула на пол, чем опустилась на него.

В эту минуту заплакал какой-то ребенок одного возраста с Лидией.

– Моя дочь! – воскликнула княгиня. – Это моя дочь!

– Нет, – послышался чей-то голос, – это не ваша дочь, княгиня, это моя маленькая сестра, которой тоже четыре месяца и которая со вчерашнего утра ничего не ела: она вот-вот умрет.

– Она не умрет, – сказала княгиня, – дайте ее мне.

И, взяв маленькую Еву, она с рыданиями стала кормить ее грудью.

В это время вошел Хаджи-Карах.

– Шамиль требует к себе княгиню Чавчавадзе, – произнес он.

– Чего он хочет? – спросила княгиня.

– Он хочет говорить с ней.

– Так пусть он придет сам. Я не пойду.

– Но ведь он имам, – сказал Хаджи-Карах.

– А я княгиня, – ответила пленница.

Хаджи-Карах удалился.

Когда он доложил Шамилю об отказе княгини, имам на мгновение задумался, а потом произнес:

– Хорошо, отведите их в Ведень: там я их и увижу.

XLIV. КНЯЗЬ ИЛИКО ОРБЕЛИАНИ

Подземелье, однако, было заполнено любопытными. Более всего их привлекал распространившийся слух, будто вдова и сын князя Илико Орбелиани только что прибыли в Похальскую крепость.

Дело в том, что князь Илико Орбелиани пользовался у лезгин большой известностью. Он был для них одним из тех врагов, каких боятся, уважают и какими при этом восхищаются.

В свое время он тоже стал пленником Шамиля, его доставили в Ведень и привели к имаму. Шамиль чрезвычайно обрадовался, узнав, кто оказался у него в плену: в каждом знатном пленнике он видел возможность возвратить себе, путем обмена, своего сына Джемал-Эддина.

Потому Шамиль и велел привести к нему князя Илико.

– Твоя свобода зависит от тебя, – заявил он пленнику.

– Назначь за нее цену, – отвечал князь, – и, если сумма не превысит моего состояния, я заплачу ее тебе.

– Речь идет не о деньгах.

– А о чем же?

– Об обмене: голову за голову.

– Я не понимаю тебя.

– Напиши императору Николаю, чтобы он возвратил мне моего сына, и в обмен на него я отпущу тебя.

– Ты безумец, – отвечал ему князь, – разве императору Николаю пишут такое?

И он повернулся спиной к Шамилю.

Шамиль, не сказав более ни слова, велел отвести князя обратно в тюрьму.

Прошло полгода.

По прошествии этого времени Шамиль снова призвал к себе князя и повторил ему то же предложение.

Князь дал тот же ответ.

– Ну что ж, – сказал Шамиль – посадите его в яму.

Яма в Ведене – это нечто вроде Мамертинской тюрьмы в Риме. В нее спускаются по приставной лестнице, и, когда лестницу убирают, оттуда уже невозможно выйти, даже если входное отверстие открыто.

Кувшин воды и черный хлеб, которые получает там узник, дополняют сходство этой ямы с Мамертинской тюрьмой.

Как там, так и здесь смерть наступает по прошествии определенного времени, причем без всякого вмешательства палача: для этого достаточно одной лишь сырости.

Время от времени Шамиль посылал к князю выяснить, не согласится ли он написать императору. В конце концов князь даже перестал отвечать на этот вопрос.

Правда, слабость его достигла уже такой степени, что он едва мог говорить. Шамиля предупредили, что еще одна неделя пребывания князя в этой страшной тюрьме приведет его к смерти.

Шамиль приказал вытащить его из ямы.

После этого князя привели во двор, расположенный перед гаремом. Находясь в одной из клетушек, окружающих этот двор, Шамиль мог видеть все, что там должно было произойти.

Один из наибов, которого сопровождали девять человек с ружьями в руках, вышел навстречу князю Илико.

– Илико Орбелиани! – сказал ему наиб. – Шамиль, рассерженный твоими отказами, приговорил тебя к смерти. Однако он предоставляет тебе право самому выбрать вид казни.

– Я выбираю ту, которая как можно скорее избавит меня от скуки быть его пленником, – отвечал князь. – Твои люди вооружены: пусть они меня расстреляют.

После этих слов его поставили у стены напротив той клетушки, откуда за ним наблюдал Шамиль, зарядили ружья, прицелились и приготовились дать залп.

Однако в эту минуту показался Шамиль: он подал знак, и ружья опустились.

– Илико, – сказал ему Шамиль, – мне говорили, что ты храбр, и теперь я собственными глазами убедился, что мне говорили правду. Я не требую от тебя ничего, кроме обещания, что ты не сбежишь. При этом условии ты свободен в своих действиях.

Князь дал слово.

Вскоре его обменяли на татарских пленников, и Шамиль проявил себя весьма уступчивым в этой сделке.

Князь Илико покинул Ведень после девятимесячного пребывания в плену, но память о себе он оставил у горцев навечно.