Текст книги "Путевые впечатления. Кавказ. Часть 2"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)

Умением перепить своего соседа в Грузии гордятся.

Так что в среднем на каждого приходится пятнадцать бутылок.

Однако Бог, который, отмеряя силу ветра, не забывает о недавно остриженном ягненке, даровал грузинским бражникам кахетинское вино, то есть изумительное вино, которое не пьянит, а точнее сказать, не ударяет в голову.

И потому грузины, сочтя для себя унижением, что они могут выпить свои десять или двенадцать бутылок и при этом не опьянеть, изобрели сосуд, опьяняющий участников застолья вопреки их воле, а точнее, вопреки свойствам вина.

Это своего рода амфора, именуемая кулой.

Кула, обычно представляющая собой пузатую бутылку с длинным горлышком, одновременно охватывает нос и рот, и потому, когда из нее пьют, нисколько не пропадает ни самого вина, ни его паров.

В итоге, пока вино опускается вниз, пары поднимаются вверх, так что свою долю получает и желудок, и мозг.

Однако помимо кулы, грузинские любители выпить имеют в своем распоряжении множество других сосудов самых причудливых форм:

это тыквы с длинной горловиной;

суповые половники, на дне которых непонятно зачем прикреплена голова оленя с подвижными рогами, сделанная из позолоченного серебра: такие сосуды называются к в а б и;

чаши размером с супницу;

рога, оправленные в серебро и длинные, как охотничий рог Роланда.

Самый маленький из этих сосудов способен вместить бутылку, и его всегда надо выпивать в один присест, не переводя дыхания.

Кроме того, гость – как грузин, так и иностранец, – сидящий, а точнее говоря, скорчившийся за грузинским столом, всегда волен есть то, что он пожелает, но никогда не имеет права пить так, как ему хочется.

Вместимость желудка гостя определяет тот, кто провозглашает тост в его честь.

Если тост был провозглашен с полной кулой, полной тыквой, полной кваби, полной чашей или с полным рогом, то принимающий этот тост должен опорожнить кулу, тыкву, чашу или рог до последней капли.

Провозглашающий тост произносит таинственные слова:

– Алла верды!^[9]

Принимающий его отвечает:

– Яхши йол!^[10]

Вызов брошен, и теперь надо все выпить или лопнуть.

Грузин считает великой честью для себя, когда о нем говорят как о первостатейном бражнике.

Во время приезда императора Николая на Кавказ граф Воронцов представил ему князя Эристова, сказав:

– Государь, я имею честь представить вам первейшего бражника во всей Грузии.

Князь стыдливо поклонился, но вид у него был вполне довольный.

Посудите же, какой пыткой грозил стать для меня, пьющего только воду, грузинский обед, на который я согласился прийти.

Тем не менее я решился на это не колеблясь.

В назначенный час я был на месте.

Чтобы оказать мне честь, за столом собрали несколько прославленных бражников – в числе прочих присутствовали князь Николай Чавчавадзе и поляк Иосиф Пене– репский.

Кроме того, среди нас были поэт и музыкант. Поэта звали Евангулом Евангуловым.

Нашего хозяина звали Иваном Кереселидзе.

Всего за столом было около двенадцати человек.

Первое, что поразило меня, когда я вошел в столовую, – это огромный глиняный кувшин, напоминавший те, в каких прятались сорок разбойников Али-Бабы, и заключавший в себе от восьмидесяти до ста бутылок.

Его предстояло опорожнить.

На полу был разостлан большой ковер; на ковре были поставлены тарелки с вилками, ложками и ножами, но только для нас, привыкших к подобным тонкостям.

Гости из числа местных жителей должны были по древнему патриархальному обычаю есть руками.

Мне предоставили почетное место во главе стола. Хозяин дома расположился напротив меня; по правую руку от меня посадили князя Николая Чавчавадзе, по левую – г-на Пенерепского.

Музыкант и поэт поместились в конце стола, и обед начался.

У меня есть привычка избегать опасности так долго, как мне это удается, но, когда настает минута противостоять ей, я останавливаюсь и твердо держусь до конца.

Именно так и случилось со мной в этих обстоятельствах.

Человек, не пьющий вина – то, что я собираюсь высказать, на первый взгляд может показаться парадоксом, но для всякого, кто вникнет в вопрос, обратится в истину, – так вот, человек, не пьющий вина, в момент состязания имеет преимущество перед тем, кто пьет вино постоянно.

Дело в том, что у того, кто его пьет, в глубине мозга всегда есть остаточное опьянение от выпитого накануне, и теперь к нему присоединяется новое опьянение.

Между тем тот, кто пьет только воду, вступает в состязание, имея голову твердую и здоровую, и требуется определенное количество вина, чтобы она оказалась у него в таком же состоянии, что и у людей пьющих.

Так, если дело касается кахетинского, то речь во всяком случае должна идти о пяти или шести бутылках.

Трудно сказать, сколько их опустошил я сам среди пируэтов поэта и под гаммы музыканта, закусывавших и выпивавших в перерывах между своими импровизациями, но, по-видимому, цифра была внушительная, ибо по окончании обеда зашел разговор о том, чтобы выдать мне свидетельство, удостоверяющее мои способности – правда, не думать, а вмещать.

Предложение было единодушно принято; присутствующие взяли листок бумаги, и каждый изложил на нем свою оценку моих способностей, а затем поставил свою подпись.

Первым начал хозяин дома, написав следующие строки:

«Господин Александр Дюма посетил нашу скромную редакцию и принял участие в обеде, выпив на нем вина больше, чем грузины.

1858, 28 ноября (старого стиля).

Иван Кереселидзе, редактор грузинского журнала «Заря»».

За оценкой, удостоверенной радушным хозяином, последовала оценка со стороны князя Николая Чавчавадзе, изложенная в следующих выражениях:

«Я присутствовал на обеде и свидетельствую, что г-н Дюма выпил вина больше, чем грузины.

Князь Николай Чавчавадзе».

Что же касается поэта, то он, вместо того чтобы удостоверять мои способности, сочинил для меня незатейливый мадригал.

Вот перевод этого грузинского мадригала:

Явился наш поэт боготворимый,

Как если б император к нам пришел.

Он просветил наш ум

И радость Грузии доставил.

Что касается других свидетельств, то я отсылаю моих читателей к оригиналам, которые я готов предоставить, но надо иметь в виду, что они написаны по-грузински, по-русски и по-польски.

Мы уже говорили, что в отношении прелестных недостатков, которыми грузин одарила природа, они являются избранниками творения.

Мы говорили, что они расточительны. Доказательство этой расточительности налицо: все грузины разорены или близки к этому.

Правда, русское правительство весьма этому способствовало.

Мы говорили, что они лучшие во всем мире бражники. Учтивость, которую они проявили, выдав мне свидетельство, не может повредить их собственной славе: такое свидетельство, как это часто бывает у нас, служит, вероятно, лишь доказательством их вежливости.

Мы говорили, что они храбры.

В этом никто не оспаривает у них первенства, даже самые храбрые из русских. Часто приводят примеры их отваги, проявляющейся с удивительной простотой.

В одной из экспедиций, предпринятой графом Воронцовым, отряд подъехал к лесу, который, как предполагалось, охраняли горцы.

– Пусть направят на лес две пушки, заряженные картечью, и выстрелят, – сказал граф, – вот тогда мы и увидим, охраняется ли он.

– Зачем терять время и порох, ваше сиятельство? – сказал присутствовавший при этом князь Эристов. – Я сам отправлюсь туда и посмотрю.

Он пустил коня вскачь, пересек лес в одном направлении, на обратном пути пересек его в другом направлении и, возвратившись, доложил с античной простотой:

– Там никого нет, ваше сиятельство.

Однако, помимо только что перечисленных нами качеств, грузины имеют еще одно, о котором мы пока не говорили и в котором нам не хотелось бы их винить.

Они имеют носы, каких нет ни в какой другой стране света.

Марлинский написал нечто вроде оды грузинским носам. Мы приведем ее здесь, поскольку у нас нет надежды изложить этот предмет лучше него.

«Куда, подумаешь, прекрасная вещица – нос! Да и пре– полезная какая! А ведь никто до сих пор не вздумал поднести ему ни похвальной оды, ни стихов поздравительных, ни даже какой-нибудь журнальной статейки хоть бы инвалидною прозой! Чего-то люди не выдумали для глаз! И песни-mo, и комплименты, и очки, и калейдоскопы, и картины-то, и гармонику из цветов. Уши они увесили серьгами, угощают Гайденовым хаосом, „Робертом-Дьяволом“, „Фра-Дьяволом“ и всеми сладкозвучными чертенятами музыки. Про лакомку-рот и говорить нечего: люди готовы бы жарить для него не только райских птиц, но и самих чертей; скормить ему земной шар с подливкою знаменитого Карема. А что выдумали они для носа, позвольте спросить, для почтеннейшего носа? Ничего! Положительно ничего, кроме розового масла и нюхательного табаку, которыми развращают они носовую нравственность многих и казнят обоняние остальных. Неблагодарно это, господа, как вы хотите: неблагодарно! Он ли не служит вам верою и правдою? Глаза спят, рот смыкается иногда прежде пробития зори, а нос – бессменный часовой: он всегда хранит ваш покой или ваше здоровье. Он вечно в авангарде. Испортятся глаза – его седлают очками. Нашалили руки – ему достаются щелчки. Ноги споткнулись, а он разбит! Господи, воля твоя ...за все про все бедный нос в ответе, и он все переносит с христианским терпением; разве осмелится иногда храпнуть: роптать и не подумает.

Ну да забудем мы, что его преискусно изобрела природа, как бы разговорную трубу, для усиления нашего голоса, для придания ему разнозвучия и приятности. Умолчим, что этот духовой инструмент служит также и орудием всасывания благоуханий природы, проводником и докладчиком души цветов душе нашей. Откинем пользу его, возьмем одну эстетическую сторону, красоту, – и кто против носа, кто против величия носиного? Кедр ливанский, он попирает стопою мураву усов и гордо раскидывается бровями. Под ним и окрест его цветут улыбки, на нем сидит орел – дума. И как величаво вздымается он к облакам, как бесстрашно кидается вперед, как пророчески помавает ноздрями – будто вдыхает уже ветер бессмертия. Нет, не верю, чтоб нос предназначен был судьбой только для табакерки или скляночки с духами ... Не хочу, не могу верить!.. Я убежден, что, при всеобщей скачке к усовершенствованию, нос никак не будет позади!.. Для него найдут обширнее круг деятельности, благороднее нынешней роли.

И если вы хотите полюбоваться на носы, во всей силе их растительности, в полном цвету их красоты, возьмите скорей подорожную с чином коллежского асессора и поезжайте в Грузию. Но я предсказываю тяжкий удар вашему самолюбию, если вы из Европы, из страны выродившихся людей, задумаете привезти в Грузию нос на славу, на диковину. Пускай объявите вы у тифлисского шлагбаума, в числе ваших примет, нос Шиллера или Каракаллы: суета сует! На первой площадке вы убедитесь уже, что все римские и немецкие носы должны, при встрече с грузинскими, закопаться со стыда в землю. И что там за носы в самом деле, что за чудесные носы! Осанистые, высокие, колесом, и сами так и сияют, так и рдеют; ну вот, кажется, пальцем тронь – брызнут кахетинским. Надо вам сказать, что в Грузии, по закону царя Вахтанга IV, все материи меряются не аршинами и не локтями, а носом со штемпелем. Там говорят: "Я купила бархату семь носов и три четверти – или: «Куда как вздорожал канаус: за нос просят два абаза». Многие дамы находят, что эта мера гораздо выгоднее европейской».^[11]

XLVIII ДОРОГА ОТ ТИФЛИСА ДО ВЛАДИКАВКАЗА

По приезде в Тифлис я решил, что во время моего пребывания в столице Грузии мне стоит потратить неделю на поездку во Владикавказ.

Мне недостаточно было проехать через железные ворота Дербента, я хотел проехать и через ворота Дарьяла.

Мне мало было объехать Кавказ кругом, у меня было желание пересечь его и поперек.

И хотя погода портилась – не забудьте, что стоял уже декабрь, – я сел в тарантас и отправился в путь.

Муане остался в Тифлисе, Калино поехал со мной.

Прямо от ворот дома, где мы жили, начинался образчик дороги, по которой нам предстояло следовать на протяжении всего путешествия. Дорога эта тянется вдоль правого берега шумной и быстрой Куры, огибая подножие невысокой горной цепи, а потом круто поворачивает налево там, где река образует угол, именуемый Чертовым коленом: такое название связано с тем, что нижняя часть ее течения имеет форму огромного колена.

От Чертова колена дорога становится более разбитой и ухабистой, чем прежде. Заметьте, что вы удалились от города не более, чем на две версты.

На этом первом участке дороги нет ничего примечательного, кроме того, что на высотах, куда не ведет никакая лестница и куда никакая лестница не может подняться, видно множество пещер, входы в которые обязательно имеют квадратную форму.

Эти пещеры, признаться, живо возбудили во мне любопытство, но, к несчастью, хотя сам я был любопытен, Калино этим качеством не отличался: он прошел бы даже мимо семи замков короля Богемии, не поинтересовавшись, кто их построил. Лишь ценой неимоверных усилий мне удалось поднять его сообразительность на высоту вопроса, в котором ему предстояло разобраться по моей просьбе.

Впрочем, положение у нас было незавидное: мы могли обратиться за справками лишь к ямщику, но славный малый, на протяжении пятнадцати лет три или четыре раза в неделю проезжавший по дороге, по которой я ехал впервые, никогда не замечал зияющих пещер, вызвавших у меня интерес, и никаких разъяснений по их поводу дать не мог.

Так что мне оставалось лишь теряться в догадках.

Меня занимал вопрос: вырыты эти пещеры человеческой рукой или же они созданы природой?

Очевидно, они слишком правильны геометрически, чтобы быть созданными природой. Скопления кристаллов, встречающиеся на Кавказе, часто принимают невероятно правильную форму, но скопления кристаллов – это не входные отверстия пещер.

Вероятнее всего, что эти пещеры были жилищами первых племен, обитавших на Кавказе. Если это так, то с уважением преклонимся перед этими достопочтенными остатками первобытной архитектуры.

Впрочем, называя ее первобытной, я, видимо, ошибаюсь: самыми первыми человеческими жилищами были, наверное, деревья с густой тенистой листвой. Зима вынуждала людей оставлять гостеприимное дерево и искать убежища от холода, вот тогда им и приходилось укрываться в пещерах или рыть их, если они не находили готовых.

Во всяком случае, эти пещеры, если они имели то назначение, какое мы им приписываем, существуют, по крайней мере, семьдесят столетий: это весьма почтенная древность и в то же время очевидное доказательство утверждения, что требуется не менее семи тысяч лет, чтобы понять, что мы ничего не знаем.

Возможно также, что эти углубления являются гробницами, где древние гебры помещали прах своих мертвецов; в Персии, особенно в области Йезд, близ Тегерана, в горах находят пещеры, которые имеют полное сходство с теми, что были у нас перед глазами, и которые местные жители считают гробницами последователей Зороастра.

В этом последнем предположении нет ничего чересчур смелого, ибо огнепоклонничество господствовало в Грузии, и особенно в ее столице Мцхете, вплоть до введения христианства.

Если верить преданию, то дорога, по которой мы ехали, – та самая, по которой шел Помпей, преследуя Митридата. Возле моста, построенного на Куре в 1840 году отцом нашего хозяина, правительственным инженером г-ном Зубаловым, находятся развалины кирпичного моста, приписываемого победителю понтийского царя.

Переправившись через этот мост, вы вступаете в Мцхет, то есть в древнюю столицу Грузии, а ныне бедную деревню, расположенную на месте древнего города, на стрелке, образованной слиянием Арагви и Куры.

Согласно легендам, Мцхет был построен Мцхетосом, сыном Картлоса, жившего спустя всего лишь шесть поколений после Моисея. Через несколько столетий после своего основания Мцхет превратился в значительный город, и грузинские цари избрали его своей резиденцией.

Один из его управителей, перс по имени Ардам, обнес его стенами, построил у моста через Куру крепость, развалины которой еще видны, и другое укрепление, но уже с северной стороны.

Во времена Александра Великого, когда гебры подверглись гонениям, стены Мцхета были разрушены Азоном, а затем восстановлены Фарнавазом. Царь Мириан, царствовавший с 265 по 318 годы от Рождества Христова, воздвиг в Мцхете деревянную церковь, в которой хранился разодранный хитон Иисуса Христа. Мирдат, двадцать шестой царь Грузии, процветавший в конце того же столетия, заменил деревянные колонны этой церкви на каменные.

Это та самая церковь, которая называется теперь Самироне.

К северу от нее тот же царь построил церковь Сам– тавро, украшенную прекрасным куполом. В ней погребен сорок третий грузинский царь Мир, живший в конце VII века. Город, опустошенный врагами, был вновь построен примерно в 1304 году, в царствование Георгия, семьдесят первого царя, но лишь для того, чтобы снова быть разрушенным Тамерланом, которого грузины называют Ланг-Тимуром.

Мцхет снова поднялся из руин при Александре, семьдесят шестом царе Грузии, построившем каменную церковь с куполом. Наконец, около 1722 года Вахтанг значительно украсил эту церковь. В ней покоятся многие цари, и в их числе последний царь, Георгий, умерший, насколько я помню, в 1811 году, то есть совсем недавно.

К востоку от Мцхета находится гора Джвари-Зедазени, на вершине которой построена церковь Брони. Предание

говорит, что от купола этой церкви до купола мцхетского храма тянулась железная цепь и по этой цепи святые обеих церквей приходили ночью на свидание друг с другом. Одна из них была построена зодчим, другая – его учеником, но учитель, видя, что ученик превзошел его в искусстве, в отчаянии отсек себе правую руку.

Мцхет перестал быть столицей грузинских царей в 469 году, когда Вахтанг Горгасал повелел построить Тифлис и перенес туда свою резиденцию.

В то время, когда город был покинут, он простирался, как уверяют, на шесть верст с севера на юг.

Ныне Мцхет славится лишь качеством своих пулярок, способных, как уверяют, соперничать с пулярками из Ле-Мана, и форелью, ни в чем не уступающей знаменитой форели из Ропши.

В двух-трех верстах за Мцхетом находится гора Задени, на которой видны остатки крепости, построенной Фар– наджем – четвертым грузинским царем. Он поставил на этой горе идола Задена, откуда и название горы – Задени.

Мы продолжали наш путь, с беспокойством следя за изменениями погоды: густые серые облака опускались все ниже, и казалось, что им не дают обрушиться на нас лишь остроконечные горные вершины, удерживавшие их на расстоянии; но было видно, как эти горные вершины мало-помалу покрывались снегом и белый саван спускался все ниже, двигаясь в нашу сторону.

В двенадцати верстах от Мцхета мы оставили позади себя подножие горы и двинулись через долину, по берегу Арагви. После этого все то время, пока мы следовали вдоль реки, дорога была заметно лучше: из отвратительной она сделалась всего-навсего скверной. Однако дорога снова стала отвратительной за три версты до Душета, куда мы прибыли, когда стояла уже темная, а вернее, белая ночь, ибо снег, весь день падавший лишь в горах, начал спускаться в долину.

В Душете все уже спали. Светилась только одна свеча, бледная и готовая вот-вот погаснуть: она горела на почтовой станции.

Этой свечой разожгли печь для нас и огонь в самоваре. Мы вытащили из тарантаса свою провизию и кое-как поужинали.

После ужина Калино с наслаждением растянулся на деревянной скамье и заснул с характерной для него милой беспечностью, ничуть не заботясь о завтрашнем дне.

Однако меня этот завтрашний день начинал тревожить, поскольку снег падал хлопьями.

Я принялся работать, продолжая описывать на скорую руку свое путешествие по Кавказу, ведь работа – это мое главное средство против всякого рода неприятностей.

В три часа утра я бросился на скамью, завернулся в шубу и в свою очередь уснул.

В семь часов я проснулся; забрезжил свет, если только можно назвать это светом.

Туман был почти осязаем: он напоминал подвижную стену, отступавшую перед вами, по мере того как вы к ней приближались.

Калино проснулся и потребовал лошадей. Это стремление продолжить путешествие в подобную погоду ошеломило станционного смотрителя. По его мнению, до Ананура нам, возможно, доехать бы еще удалось, но вот дальше мы наверняка бы не продвинулись.

В ответ я заявил, что раз уж этот вопрос может быть решен только в Анануре, то прежде всего нужно до него добраться.

Чай, завтрак и отсутствие усердия со стороны почтмейстера задержали нас до половины десятого.

Наконец мы отправились в путь.

Три часа спустя, то есть около полудня, мы были уже в Анануре. Небольшое прояснение погоды, начавшееся около полудня, позволило нам разглядеть Ананурскую крепость, расположенную на правом берегу Арагви. Некогда эта крепость находилась под властью арагв– ских эриставов, однако она была отнята у них вследствие происшествия, о котором мы сейчас расскажем.

Но прежде поясним, что слово «эристав», или «эри– стов», ставшее теперь именем собственным, служило некогда названием командной должности и означало «глава народа».

По большей части все имена грузинских князей имеют такое же происхождение: фамильные имена оказались заслонены титулами, употребляющимися сегодня как имена. Это объясняется тем, что командные должности были наследственными, и потому постепенно возникла привычка называть этих командиров по их титулам, вместо того чтобы называть их по именам.

В 1727 году арагвский эристав, живший в Ананурской крепости и носивший имя Бардзим, пировал однажды со своими братьями и родственниками. Один из них, подойдя к окну, заметил вдали на дороге благородную даму, которая по тогдашнему обыкновению, остающемуся в ходу и сегодня, ехала верхом в сопровождении священника, двух сокольников и целой свиты слуг.

Он подозвал других сотрапезников.

Один из этих сотрапезников, у которого зрение было лучше, чем у остальных, распознал в путешественнице то ли жену, то ли сестру – какую из двух, точно не знаю – ксанского эристава, с которым арагвский эристав был в то время в натянутых отношениях.

Прозвучало предложение похитить молодую и красивую всадницу, ибо, по мере того как она приближалась, становилось все яснее, что она молода и красива.

Веселое настроение, охватившее к этому времени гостей эристава, делало это намерение вполне естественным.

Они позвали нукеров, велели оседлать коней, выехали из крепости, обратили в бегство священника, сокольников и слуг княгини, захватили ее в плен и привезли в замок.

Час спустя красные шальвары несчастной княгини развевались над крепостью, словно знамя.

А что же случилось с ней самой?

Надо полагать, что с ней случилось нечто очень серьезное, ибо, когда она вернулась к себе, причем без шаль– вар, то ксанский эристав, звавшийся князем Шанше, дал клятву истребить всех арагвских эриставов, от первого до последнего.

Эта клятва была не из тех, какие легко исполнить, но князь Шанше сделал то же, что и граф Хулиан после похищения доньи Флоринды: он вступил в союз с неверными.

Ну а неверные на Кавказе – это лезгины.

С их помощью ксанский эристав вначале захватил крепость Хамшисцихе, а потом двинулся на Ананур, где заперлись, словно в неприступной крепости, арагвский эристав и те его братья и родственники, что принимали участие в оскорблении, нанесенном князю Шанше.

Князь же, приблизившись к Анануру, увидел те самые красные шальвары, развевающиеся на конце шеста.

И тогда он присоединил к первой клятве вторую: заменить шальвары, символ стыда, головой эристава.

Осада длилась долго, но в конце концов, благодаря лезгинам, крепость была взята, все эриставы от первого до последнего убиты, а красные шальвары, еще и сегодня, по слухам, хранящиеся в семье победителей, сменились головой князя Бардзима.

В Ананурской крепости существовали две церкви, обе посвященные святому, совершенно неизвестному у нас, но весьма почитаемому в Грузии, – святому Хитобелю. Сейчас от них остались одни развалины: обе они были разграблены и разрушены лезгинами, которые выкололи кинжалами глаза у апостолов и святых, изображенных на стенах этих церквей.

Ананур служил прежде санитарным пунктом, где проходили карантин те, кто въезжал в Грузию из России.

У нас было лишь одно стремление – заночевать в Пасанауре, то есть проделать в этот день еще двадцать две версты.

От Ананура дорога становится не только скверной, но еще и опасной: она взбирается на крутые склоны горы, поросшей лесом, а в ширину такова, что на ней едва могут разминуться два экипажа.

В пропасти, в пятистах футах ниже дороги, бурлит Арагви.

В пятнадцати верстах от Ананура с высоты в двадцать футов низвергается ручей, кажется, Менесо, образуя красивый водопад.

Пасанаур – обычный казачий пост из сорока человек, не предоставляющий путешественникам никакой помощи. К счастью, у нас было с собой достаточно провизии, чтобы добраться до Коби, если бы у нас оставалась надежда, что мы туда доберемся, но это становилось сомнительно из-за перемены окружающей обстановки: отъехав от Ананура, мы попали в настоящую зиму, и наш тарантас катил по снегу высотой фута в полтора, а порой и в два.

Князь Барятинский, рассказав нам один забавный случай из своей жизни, предупредил нас о трудности, с которой мы столкнемся.

Однажды, следуя по той же дороге, что и мы, но в обратном направлении, то есть из Владикавказа в Тифлис, он был немного выше Пасанаура остановлен снежной лавиной, преградившей ему путь. Пока расчищали дорогу, чтобы по ней могли проехать его экипажи, князь, потеряв терпение, сошел с саней и в простой офицерской шинели, с тросточкой в руке, отважно пустился в путь, решив идти до тех пор, пока экипажи не догонят его, а если понадобится, то и всю дорогу проделать пешком.

Дорога эта, однако, довольно длинная: ее протяженность, как мы уже говорили, составляет двадцать две версты.

Князь прошагал уже верст двенадцать и начал было оглядываться, надеясь увидеть на дороге свои экипажи, которые никак не появлялись, как вдруг он заметил, что с горной тропы, восседая на низкорослой, но сильной лошади и что-то напевая, на дорогу выехал жизнерадостный грузин с красным носом, выдающим славного любителя выпить.

Князь с завистью поглядел на человека, а особенно – на его лошадь.

В полную противоположность грузину князь шел пешком, он замерз на заснеженной дороге, и с ним не было, чтобы шептать ему на ухо песенку, того веселого спутника, что зовется опьянением.

Мы вынуждены употребить это слово, не сумев подобрать другого: грузин никогда не бывает пьян.

Грузин выпивает за обедом свои восемь или десять бутылок вина, но это заметно лишь по тому, что он становится еще веселее и общительнее.

Князь Барятинский подарил мне великолепную кулу, принадлежавшую предпоследнему грузинскому царю: она вмещает четыре бутылки. Царь опустошал ее не переводя дыхания.

Грузин, о котором идет рассказ, затруднился бы сказать, сколько кул он опорожнил, однако он мог бы подтвердить, что находится в том блаженном состоянии, когда настоящий бражник следует заповеди Евангелия, любя своего ближнего, как самого себя.

А потому, видя своего ближнего прогуливающимся с тросточкой в руке по снегу, он приблизился к нему и начал с того, что произнес обычное грузинское приветствие «Гамарджоба», то есть «Да будет с тобой победа».

Князь ответил: «Гагимарджос», то есть «И с тобою тоже».

Но так как князь знал по-грузински только эти два слова, он спросил всадника, не говорит ли тот по-русски.

– Да, немного, – ответил грузин.

И завязался разговор.

Грузин всегда ходит с открытой душой и открытым сердцем, и потому он, ничего не тая, начал рассказывать о себе своему дорожному спутнику.

Это был мелкопоместный дворянин, каких много в Грузии с тех пор, как там исчезла знать; у него была одна лошадь и шесть или восемь десятин земли. Он был приглашен на свадьбу в горы и возвращался оттуда. Перед отъездом все выпили на посошок, после чего он отправился в путь, чтобы вернуться в Тифлис.

Князь не прерывал его, а затем, когда тот кончил, произнес:

– Друг мой, вам следовало бы сделать одно доброе дело.

– Какое? – спросил грузин.

– Вам следовало бы дать мне напрокат свою лошадь. До Ананура остается восемь или десять верст, для вас это пустяки, вы ведь не устали, а для меня, прошедшего пешком уже десять или двенадцать верст, это немало.

– Дать напрокат? Да полноте! – воскликнул грузин. – Вот уступить вам – извольте!

И он спешился, напевая грузинскую песню, смысл которой:

Меж братьев принято друг другу помогать.

– Да нет же, нет, – сказал князь, вынимая из кармана десятирублевую купюру и пытаясь заставить грузина принять ее.

Жестом, исполненным царского величия, грузин отверг купюру и, одной рукой передавая князю поводья, другой поддержал ему стремя.

– Сделайте милость, садитесь, – сказал он.

Князю было известно, что если грузин предлагает что– нибудь, то делает это от чистого сердца, и потому он сел на лошадь и поехал шагом возле спешенного всадника.

– За каким чертом вы это делаете? – спросил его грузин.

– Вы же видите, – отвечал князь, – я хочу составить вам компанию.

– Мне не нужно вашей компании, а вот вам нужен хороший очаг и стакан вина. Скачите прямо в Ананур, и через час вы будете на месте.

– А ваша лошадь?

– Вы оставите ее в какой-нибудь конюшне и скажете: эта лошадь принадлежит одному добряку, который уступил ее мне и идет вслед за мной. Вот и все.

– Стало быть, вы позволяете?

– А как же! Более того, я вас прошу.

Князь не заставил его повторять эти слова и поскакал так быстро, как это позволяла делать дорога.

И в самом деле, через час он был в Анануре.

Там его ждал обед, там весь гарнизон был на ногах и там, наконец, он обрел все почести, приличествующие его положению.

Князь сел за стол, приказав поджидать грузина и дать его лошади двойную порцию овса.

После этого он пообедал так, как подобает человеку, проделавшему двенадцать верст пешком и десять верхом.

Когда князь приступил к десерту, дверь тихо приоткрылась, и он увидел веселое лицо грузина, предшествуемое носом, который служил ему маяком.

– А, вот и вы, дружище! Садитесь, ешьте и пейте.

Грузин пробормотал что-то и, сев за стол, начал есть и пить.

Он ел целый час и пил два часа, не поднимаясь из-за стола.

Наконец, князь встал.

Грузин поступил так же.

Князь был утомлен и хотел прилечь отдохнуть, но грузин, хотя и встав, не трогался с места.

Князь подал гостю руку и пожелал ему доброго вечера.

Грузин дошел до двери, но возле нее остановился.

Определенно, он хотел что-то сказать князю, но не мог на это решиться.

Князь подошел к нему.

– Ну же, говорите откровенно, – спросил он его, – вы хотите мне что-то сказать?