Текст книги "Путевые впечатления. Кавказ. Часть 2"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Я подумал, что набросок, напоминающий об этом блистательном вступлении в 1859 год, доставит удовольствие князю и с удовольствием будет подарен ему Муане, а потому первый предложил остаться.

Муане, никогда не испытывавший большого восторга при мысли о поездке к Арарату, принял это предложение и продолжил свою работу.

В тот же день эта акварель была закончена, и двести оказавшихся в ее рамках персонажей были изображены там на своих местах.

Около десяти часов утра – а мы должны были уехать в полдень – явился полковник Давыдов, пришедший проститься с нами. Он с радостью узнал о нашем решении и одобрил его. Муане, желавший сделать свой рисунок более занимательным, нуждался в портретах его главных персонажей. Давыдов пообещал раздобыть эти портреты и увел с собой Муане, чтобы тот немедленно сделал зарисовку его жены.

Я, помнится, уже говорил, что г-жа Давыдова – это очаровательная и премилая княжна Орбелиани. Видя ее столь крошечной, легкой и блистательной, начинаешь думать, что колыбелью ей служило гнездо колибри.

Ну а я снова принялся за работу.

Воспользовавшись своим пребыванием в Тифлисе и комфортом, которым окружил меня гостеприимный Зубалов, – в том числе соседством любезного молодого миланца по имени Торрьяни, чей театральный баритон, отделенный от моей комнаты лишь одной перегородкой, убаюкивал меня своими мелодиями, – я успел описать часть моего путешествия и почерпнуть два-три романных сюжета из кавказских легенд и из совершенно недооцененных, на мой взгляд, сочинений Бестужева-Марлин– ского, у которого в годы царствования императора Николая никто не осмеливался находить талант, ибо, без сомнения, было непочтительно находить талант у человека, виновного в государственной измене.

Я постараюсь исправить во Франции это упущение со стороны России, что станет для меня одновременно и долгом, и счастьем.

Так что, ожидая Водосвятия, я проводил время в работе.

Попутно мне следует удостоверить, что, осмотрев в Тифлисе и его окрестностях почти все, я потрудился здесь едва ли не лучше, чем где-либо еще в своей жизни.

Времени для занятий у меня было тем более достаточно, что повар барона Фино, г-н Паоло Бергамаско, заболел и врач категорически запретил ему приближаться к кухонной печи. Тем самым нам было запрещено приближаться к консульскому столу.

Вследствие того же врачебного совета Фино и сам изгонялся из собственного дома в обеденные часы. Вместе с Муане, Калино и Торрьяни он столовался у одного француза, недавно открывшего на Театральной площади гостиницу и ресторан «Кавказ». Теперь настал его черед наносить мне визиты – в одиннадцать часов утра и в четыре часа пополудни.

Эти господа уходили завтракать или обедать, оставляя меня одного за работой, и присылали мне какое-нибудь блюдо со своего стола. Не тревожа меня, это блюдо вместе с ломтем хлеба и стаканом вина ставили на край моего письменного стола: я ел и пил, когда это приходило мне в голову – между двумя главами.

О, какое же прекрасное, какое восхитительное занятие – работа, когда из-за перемены места ты бываешь насильно разлучен с ней на протяжении двух или трех месяцев! Я подвергался многим лишениям во время путешествия; порой мне приходилось испытывать недостаток во всем, даже в хлебе, но все же самым трудным для меня лишением всегда была невозможность работать.

И потому теперь я с головой погрузился в литературные занятия, и дело дошло до того, что у меня не хватило бумаги – моей голубой французской бумаги большого формата, на которой я пишу вот уже двадцать лет.

Я оказываюсь в ужасном положении, когда у меня нет такой бумаги, настолько по-дурацки я привык к ней. Без нее я становлюсь похож на тех сомнительных филологов, которые не умеют писать грамотно, если в руках у них трактирное перо: я не способен проявлять остроумие ни на какой иной бумаге, за исключением моей голубой.

Я обегал весь город, пытаясь найти что-нибудь приближающееся к привычным для меня формату и цвету, но в Тифлисе еще явно не ощущалась потребность в голубой бумаге большого формата. Грузины, счастливые более меня, не нуждаются в ней, чтобы быть остроумными.

Так что, дорогие читатели, если роман «Султанета» и легенда «Шах-даг» вам не понравятся, вините в этом не меня, а бело-желтую увядшую бумагу, на которой они написаны.

Меня начинает посещать мысль, что работа, подобно болезни, бывает не только эндемической, как холера, но и заразной, как чума. Когда в Москве я нанял Калино, то, не в обиду ему, а вернее, не в обиду другим будет сказано, я определенно нанял одного из самых ленивых студентов университета.

Так вот, мало-помалу Калино охватила страсть к работе. Его нельзя было оторвать от письменного стола даже во время еды. Он хватал перо, как только начинало светать, и выпускал его из рук в полночь, весь день неистово переводя сочинения Лермонтова, Пушкина и Мар– линского, при случае переводя и с немецкого, если что-то попадалось ему под руку; он стал бы переводить и с китайского, если бы нашлось что переводить.

Существовало только два дела, к которым он был склонен всегда и ради которых он бросал все, даже работу; первое – это когда я говорил ему: «Калино, пойдемте в баню». Второе – это когда Торрьяни уводил его с собой ... Куда? Я никогда этого не знал.

Дни проходили, снег продолжал падать каждое утро, в полдень таял на солнце при температуре от двенадцати до двадцати градусов тепла, а вечером замерзал при холоде от восьми до десяти градусов.

Все говорили, что нам придется отказаться от поездки в Эривань.

В глубине души, не желая более удерживать Муане вдали от Франции, зимы которой, равно как и выставки, он из-за меня лишился, я и сам отказался от этой поездки и решил направиться прямо к Сураму, пересечь Имеретию и Мингрелию, то есть древнюю Колхиду, и 21 января по русскому стилю сесть на пароход в Поти.

От Тифлиса до Поти не более трехсот верст, то есть семьдесят пять льё, и потому мне казалось, что, отправившись 11-го числа и располагая десятью днями, чтобы проделать семьдесят пять льё, я вовремя приеду в Поти.

Получалось не более семи с половиною льё в день, а во Франции семь с половиной льё проезжают за один час.

Мы, французы, находясь за границей, имеем дурную привычку то и дело говорить: «А во Франции ...» Правда, англичане еще чаще говорят: «А в Англии ...»

Никто уже не задавался вопросом, будем ли мы присутствовать на Водосвятии, которое должно было происходить 6 января.

Наступило 6 января; оно принесло с собой славный морозец, градусов в пятнадцать, и ветер с Казбека, приятно напоминавший тот ветер, что ударял в лицо Гамлету на площадке Эльсинора.

Я натянул на уши папаху, надел свой бешмет, подбитый шкурками мертворожденных ягнят, которые подарил мне Стороженко^[13], завернулся поверх всего этого в русский плащ с капюшоном и в сопровождении Калино и Торрьяни направился к Воронцовскому мосту, единственному в Тифлисе каменному, а точнее, кирпичному мосту.

Мне неизвестно, так ли он называется на самом деле, но он должен так называться, потому что его построил князь Воронцов.

Что приятно в Тифлисе, как, впрочем, и во всех восточных городах, так это то, что, в какое бы платье вы ни вырядились, как бы причудливо это платье ни было, никто не обратит на вас внимания. Объясняется это просто: ведь у Тифлиса, места встречи всех народов земли, ленивого, как настоящий грузин, коим он и является, у Тифлиса было бы слишком много дел, если бы он стал интересоваться той или другой необычностью в одеянии каждого из ста тысяч турецких, китайских, египетских, татарских, калмыцких, русских, кабардинских, французских, греческих, персидских, английских или немецких приезжих, снующих по его улицам.

Несмотря на холод, все население Тифлиса спускалось с холмов и катилось, словно пестрая лавина, к берегу Куры.

Тифлис, этот обширный амфитеатр, высящийся по обоим берегам своей реки, словно нарочно построен для готовившегося торжества. Все речное побережье было заполнено людьми, все крыши были расцвечены одеждами множества цветов; шелк, атлас, бархат и белые вуали, шитые золотом, развевались на этом резком ветру, как если бы то был весенний ветерок. Каждый дом напоминал корзину с цветами.

Одна лишь Кура выражала несогласие с этим весенним настроением людей: она гнала льдины.

Несмотря на эти льдины, несмотря на этот ветер, дувший со стороны Владикавказа, несмотря, наконец, на десять—двенадцать градусов мороза, которые заставляли дрожать зрителей, несколько бесстрашных фанатиков раздевались на берегу реки, чтобы броситься в нее в ту самую минуту, когда митрополит опустит туда крест, и в этой ледяной святой воде смыть с себя свои грехи.

Другие, желая, чтобы их лошади тоже получили пользу от омовения, держали их под уздцы, приготовившись сесть на них верхом в нужную минуту и броситься вместе с ними в Куру.

Весь тифлисский гарнизон, пехота и артиллерия, выстроился в боевом порядке на пространстве, оставшемся свободным после спада паводка, и был готов ознаменовать ружейным залпом и пушечной пальбой момент освящения воды.

Внезапно послышались звуки военного оркестра и с высоты моста мы увидели всю процессию, проходившую под одной из его арок, от которой отступило русло реки.

Процессия состояла из духовенства, а также военных и гражданских властей. Во главе ее, под балдахином, шел митрополит – он нес крест, предназначенный для погружения в реку.

В своих епитрахилях и меховых облачениях русское духовенство внешне выглядит великолепно. Однако я уже высказал, что я о нем думаю, в начале своего путешествия.

Медленным шагом процессия приближалась к берегу реки, где между двумя мостами, омываемый ее водами, возвышался небесно-голубой павильон, усыпанный золотыми звездами.

Митрополит, пройдя вдоль строя пехотинцев, отдавших честь кресту, занял место на дощатом полу павильона, отстоявшем от воды на двадцать пять—тридцать сантиметров.

Вокруг митрополита разместилось все духовенство.

Оркестр заиграл церковный гимн. Пробило полдень. С последними звуками колокола митрополит погрузил крест в воду.

В ту же минуту загрохотали пушки, затрещали ружья и грянуло громовое «Ура!»: пловцы бросились в реку, а всадники направили туда своих лошадей.

Воды реки были освящены, и все, у кого хватило смелости броситься в нее, отмылись от грехов.

Что же касается меня, то я заранее заявляю, что решил умереть без покаяния.

Мы были при встрече Нового года, мы видели Водосвятие, Муане закончил свой рисунок, а у меня шла к концу работа над романом, который я писал; на 10 января князь Барятинский пригласил нас на обед. Мы решили ехать 11-го, поскольку нам казалось, повторяю, что десяти дней достаточно для того, чтобы проделать семьдесят пять льё.

Какими же несчастными простачками мы оказались: нам были знакомы мели Волги, бури Каспийского моря, песчаные равнины Ногайских степей, овраги Хасавюрта, скалы Дербента, нефтяные вулканы Баку, броды через Алазань, но мы еще не знали снегов Сурама и грязи Мингрелии.

И на свою беду мы отправились познакомиться с ними.

Мы поднялись в шесть часов утра, то есть еще до рассвета; в семь часов прибыли лошади с почтовой станции.

Я уезжал с чувством сожаления, а вернее, беспокойства, ибо оставлял моего бедного соседа Торрьяни охваченным сильнейшей лихорадкой, которая, как мне показалось, на второй день приобрела признаки злокачественной малярии.

При первых же симптомах болезни он пришел ко мне, лег у меня на диване и в течение суток наотрез отказывался от врача. Затем у него случился второй приступ, а за этим вторым приступом последовал полный упадок сил.

Так что мы уезжали, оставляя его в состоянии, вызывавшем у нас тревогу.

Калино предстояло сопровождать нас до Поти. Какое-то время у меня была надежда увезти его с собой во Францию, но три письма, написанные им ректору, остались без ответа, а без разрешения на отпуск он не мог следовать за мной.

По возвращении в Россию ему грозило бы отправиться на Кавказ солдатом.

Так что в Поти, докуда он ехал с нами в качестве переводчика, ему предстояло оставить нас, чтобы вернуться в Тифлис, а из Тифлиса добраться до Москвы.

Чтобы добиться для него отпуска, я возымел мысль воспользоваться всемогуществом князя, но князь ответил мне, что русский университет, подобно нашему старинному французскому университету, имеет свои исключительные права и что он первый должен уважать их.

В полдень мы уже готовы были сесть в экипаж, как вдруг выяснилось, что хлопоты, связанные с погрузкой багажа в повозки, до такой степени поглотили наше внимание, что ни один из нас с утра ничего не ел.

Мы помчались в гостиницу «Кавказ», отстоящую от дома Зубалова на сто шагов, и стали поспешно завтракать.

В разгар трапезы хозяин заведения подошел ко мне и сказал, что два молодых армянина просят разрешения поговорить со мной.

Я перешел в соседнюю комнату.

Молодые люди были мне совершенно незнакомы.

Старший из них, несколько смущаясь и заметно волнуясь, изложил мне причину своего визита.

Оказалось, что его младший брат своими настоятельными просьбами убедил семью отпустить его во Францию для изучения там посреднической торговли.

Молодой человек говорил по-армянски, по-персидски, по-русски, по-турецки, по-грузински, по-немецки и по– французски.

Ему было восемнадцать лет. Это был красивый молодой человек, высокого роста, смуглый, похожий на античного Антиноя, с шапкой волос, опускавшихся, как и у того, до самых бровей.

Он намеревался совершить это путешествие с одним из своих друзей, но тот не сдержал слова, и в момент отъезда юноша оказался в одиночестве, будучи при этом таким же неопытным, как Иосиф, его соотечественник.

Брат пришел спросить меня, не могу ли я взять на себя труд отвезти молодого человека во Францию, с условием, разумеется, что тот примет участие в путевых издержках.

Мне сразу же подумалось, что, оказывая услугу этой семье, я окажу услугу самому себе. Тем не менее должен сказать, что я излагаю здесь обе эти мысли в том порядке, в каком они пришли мне в голову.

Молодой человек оказывал мне услугу, избавляя Калино от утомительной поездки и значительных издержек на обратном пути.

Кроме того, как переводчик он мог быть намного полезнее Калино, который изъяснялся только по-русски и по-немецки и которому предстояло бы, если бы он сопровождал нас, ехать по краям, где говорят лишь на грузинском языке и его наречиях.

Так что я принял предложение армянской семьи и с тяжестью на сердце сообщил моему бедному Калино, что наша разлука оказалась ближе, чем мы предполагали оба.

После чего я рассказал ему о том, что произошло.

Впрочем, это давало ему возможность приехать в Москву на двадцать или двадцать пять дней раньше, а если он на двадцать или двадцать пять дней раньше получит отпуск, то лишь скорее приедет в Париж, где, как у нас было условлено, ему предстояло снова присоединиться ко мне.

Мы обнялись, пролив по нескольку добрых дружеских слезинок, ибо сильно привязались друг к другу на протяжении четырехмесячного путешествия, которое не всегда было безопасным.

Затем я поднялся наверх, чтобы взглянуть еще раз на бедного Торрьяни. Он не узнавал и не слышал меня и даже не почувствовал, когда я поцеловал его в мокрый от пота лоб. Сойдя вниз, я поручил его заботам Фино, хотя моя просьба была совершенно излишней: Фино знал его гораздо раньше меня и был по-настоящему к нему привязан.

Затем я сел в экипаж. Молодой армянин обнял свою мать, все в последний раз обменялись рукопожатиями; Калино, со слезами на глазах, никак не мог сойти с подножки экипажа, в котором на место, так долгое занимаемое им, сел какой-то посторонний, какой-то чужой человек. Ямщики проявляли нетерпение, стоя на месте уже пять часов: нужно было расставаться. Фино, при всем своем консульском достоинстве, плакал. Наконец ямщики хлопнули кнутами, пятерка лошадей тронулась и экипаж загрохотал, проезжая под аркой дома. Узы новой дружбы, такой нежной, как если бы она началась в детстве, разорвались. Правда, еще долго слышались слова: «Прощайте, прощайте!»

Но мы свернули на другую улицу и больше уже ничего не видели и не слышали.

Теперь мы оказались разлучены так, как если бы одни уже были во Франции, а другие – в Тифлисе.

Бедный Тифлис! Я мысленно послал ему сердечное «прости» – мне так хорошо в нем работалось!

L. ТЕЛЕГА, ТАРАНТАС И САНИ

Мы выехали в воскресенье, 11 января по русскому календарю, или 23-го по-французскому. На пароход нам предстояло сесть 21 января, то есть 2 февраля по нашему стилю.

Наш выезд состоялся в два часа пополудни, но первые два перегона были легкими: они составляли тридцать шесть верст, то есть девять льё.

Мы надеялись проделать это расстояние за оставшееся время дня.

На первой станции я обнаружил, что Калино, у которого хранились ключи от всех моих чемоданов, забыл их мне вернуть.

Я написал ему записку с просьбой передать эти ключи почтовому курьеру, который в понедельник вечером отправится в Кутаис; от Тифлиса до Кутаиса двести сорок верст. Не приходилось сомневаться, что курьер, никогда не испытывающий недостатка в лошадях, догонит нас.

Я отмечаю подробность, связанную с ключами, не для того, чтобы утомлять читателя, а чтобы по тому, что за этим последовало, он мог судить, как работают в России государственные ведомства.

Письмо, присовокупив к нему рубль, я вручил казаку. Он сел на коня и на глазах у меня отправился в Тифлис.

Через полтора часа Калино должен был получить мое послание.

Мы продолжили путь. По мере того как мы все дальше продвигались в горы, снег падал все более густыми хлопьями. Спустилась ночь, но, поскольку мы ехали по равнине, темнота не помешала нам добраться до второй станции.

К этой второй станции вела дорога, которую мы уже проделали, направляясь во Владикавказ; иначе говоря, на восемнадцатой версте мы переправились через красивый мост, построенный отцом Зубалова, оставив по правую руку от себя развалины моста Помпея, а позади – мцхетскую церковь, где похоронены два последних грузинских царя.

После второй станции нам предстояло оставить дорогу на Владикавказ, уходящую направо в горы, и, повернув влево, следовать по дороге на Кутаис.

Это мы и проделали на другой день утром.

Однако станционный смотритель предупредил нас, что нам придется переправиться вброд через две реки. На Кавказе мосты считают излишеством, если вода не поднимается выше головы человека и ушей лошади. Он добавил, что вместе с седоками наш тарантас, нагруженный немалым числом ящиков, не сможет преодолеть здешние реки, берега которых обычно довольны круты. Так что нам следовало бы взять сани, чтобы облегчить тарантас.

Мы взяли сани. Теперь у нас было три экипажа и девять лошадей. К счастью, одна лошадь обходится в две копейки за версту, так что все вместе это стоило семьдесят две копейки, то есть примерно три франка за одно льё.

Упомянем одну подробность, о которой я забыл сказать в предыдущей главе.

В ту минуту, когда мы садились в экипаж, нам доставили письмо от начальника почты, призывавшего нас не уезжать, поскольку сообщение между Гори и Сурамом было прервано из-за большого количества выпавшего снега.

Однако этот совет не был принят нами во внимание.

Так что Муане, Григорий – так звали молодого армянина – и я двигались впереди, поручив охранять два наших экипажа, тарантас и телегу, унтер-офицеру, которого станционный смотритель попросил нас довезти до Кутаиса.

Взамен этой небольшой услуги, которую мы ему оказали, – лишний человек нисколько не увеличивал наших почтовых расходов – станционный смотритель оказал нам чрезвычайно большую услугу, предоставив возможность использовать одну и ту же телегу до Кутаиса, что избавляло нас от необходимости разгружать и снова нагружать наши вещи на каждой станции.

Кроме того, этот унтер-офицер должен был оказывать нам все те мелкие услуги, какие нам оказывал бы слуга.

Звали его Тимофей.

С точки зрения внешности унтер-офицер Тимофей был странным существом. На первый взгляд он казался толстым и ему можно было дать лет пятьдесят.

Но вечером, на станции, когда он снял с себя две или три шинели и тулуп, развязал башлык и отложил в сторону фуражку, выяснилось, что он тощий, как рыбий скелет, и ему никак не больше двадцати шести—двадцати восьми лет.

В умственном отношении это был круглый дурак, который, вместо того чтобы оказывать нам помощь, на протяжении всей дороги был нам в тягость из-за своей вялости и боязливости.

Уже на второй день он начал проявлять уровень своих умственных способностей, подтвердившийся в дальнейшем.

Я уже говорил, что мы поехали вперед, поручив ему охранять тарантас и телегу, которые везли больший груз, чем сани, и катили на колесах, а не скользили на полозьях, и потому могли следовать за нами лишь с отставанием.

Сани неслись как ветер, а потому, несмотря на пронзительный холод, от которого дыхание замерзало у нас на усах, мы находили такой способ езды более приятным по сравнению с тем, как нам пришлось ехать накануне, и проехали двенадцать верст менее чем за три четверти часа. Но когда эти двенадцать верст оказались позади, мы подъехали к берегу реки, первой из двух, упомянутых станционным смотрителем: она была меньшей из них и более легкой для переправы.

Тем не менее ямщик колебался, но при слове «Пошел!», повторенном два или три раза повелительным тоном, пустил тройку в воду; сани спустились туда в свою очередь, сильно встряхнув нас и обдав брызгами грязи. Вода поднялась до половины сидений, но, уцепившись в них руками, мы смогли удержать ноги на весу. Однако, вместо того чтобы попытаться решительно и храбро взобраться прямо на противоположный берег, ямщик направился по склону наискось, отчего сани наклонились на левую сторону, потеряли равновесие, и мы все трое оказались сбиты в одну кучу.

К счастью, мы находились уже на некотором расстоянии от реки и, вместо того чтобы упасть в воду, что неизбежно должно было бы случиться, опрокинулись в снег.

Все трое поднялись, отряхнулись и расхохотались. Каждый вновь занял свое место, и сани с прежней скоростью понеслись по дороге.

Подъезжая к Ксанской станции, мы оказались перед второй рекой: эта была посерьезнее. Здесь не было возможности совершить переправу, держа ноги на весу: как бы высоко мы ни держали их, вода все равно попала бы нам в сапоги.

Мы выпрягли лошадей, сели на них и верхом переправились через реку. Потом лошадей вернули на другой берег, ямщик снова запряг их и перевез сани порожняком, хотя и не посуху.

Мы были всего лишь в ста шагах от станции и проделали эти сто шагов пешком.

У ворот станции стояло великое множество телег и тарантасов, свидетельствуя о том, что снег сказал им то же, что Бог некогда сказал волнам: «Доселе дойдешь и не перейдешь».

Среди всех этих застывших в неподвижности телег и тарантасов виднелись нагруженные, но распряженные сани.

– Дурной знак, – произнес я, обращаясь к Муане.

И в самом деле, лошадей на станции не было. На этот раз нам сказали правду. Мы отправились в конюшни, обыскали все закоулки и не нашли ни одной тройки.

Станционный смотритель заявил нам, что он не ручается ни за что до двух часов дня, но в два часа наверняка сможет обеспечить нас по крайней мере двумя тройками.

Это был очень достойный по виду грузин: взглянув на нашу подорожную с двумя штемпелями, указанию совершенно особому и придающему такого рода дорожным документам название «подорожной по казенной надобности», пообещал нам, что мы будем иметь преимущество перед всеми проезжающими, за исключением срочных курьеров.

То, что я заметил распряженные сани, заставило меня настаивать на наших правах, а точнее, на наших привилегиях.

Впрочем, одно обстоятельство утешало нас в этой задержке: вполне воздавая Тимофею должное в отношении глупости, которой он был одарен от природы, я решил дождаться тарантаса и телеги, нагруженных всем тем, что я увозил с Кавказа по части оружия, тканей и

украшений; мне не хотелось, чтобы эти предметы, каждый из которых напоминал мне какого-нибудь друга, слишком отдалялись от моих глаз.

И потому в ожидании тарантаса и телеги я вошел в станционный дом.

Там мне удалось обнаружить хозяина распряженных саней. Это был немец, путешествовавший со своим слугой. Поскольку он едва говорил по-французски, а я вовсе не говорю по-немецки, беседовать нам было затруднительно.

Мы попытались поговорить по-английски, но тут имелось другое неудобство: я очень хорошо читаю по-английски, а говорю очень плохо. Тогда ему пришла мысль спросить меня, не говорю ли я по-итальянски.

Я ответил утвердительно.

Тотчас же он несколько раз прокричал: «Паоло, Паоло, Паоло!»

Паоло явился.

Я встретил парня словами «Venga qui!»^[14], заставившими его сердце подпрыгнуть от радости: он не подошел ко мне, а подбежал.

Бедный мальчик был родом из Венеции. С характерным сюсюканьем уроженца лагун он принялся жаловаться на дороги, на холод, на снег, на реки, через которые надо было переправляться, и, наконец, на все прелести путешествия по Кавказу в январе. Но, как говорит Данте, для него было великой радостью слышать звук «si» своей пленительной страны.

Он признался, что вовсе не ожидал этого. Уже два или три года с ним этого не случалось. Он возвращался из Персии через Тавриз, Эривань и Александрополь. Они с хозяином смогли проехать через Александрополь, но, как он сказал нам, сообщение через Сурамский перевал было приостановлено.

То же самое написал нам начальник почты.

Паоло был охотник, и от самого Александрополя кормил себя и своего хозяина дичью, которую ему удавалось убить.

Однако он испытывал недостаток в дроби. Мы же, израсходовав всю свою дробь и забыв купить ее в Тифлисе, не имели возможности поделиться с ним своими запасами.

К счастью, перед отъездом я заготовил съестные припасы в достаточном количестве, чтобы добраться до Гори. В Гори нам предстояло пополнить их в доме у зятя Григория, начальника города.

Между тем ни наш тарантас, ни наша телега не появлялись, и в голове у меня промелькнула мысль, что они не смогли преодолеть крутой берег реки, где нас выбросило из саней.

Ничего не оставалось, как сесть верхом и отправиться на розыски двух наших экипажей. Сделать это вызвался Григорий; Муане, ставший страстным поклонником верховой езды, пожелал воспользоваться этой возможностью, чтобы немного погалопировать, и оба они отправились в ту сторону, где должны были находиться наши повозки.

Примерно через полтора часа я услышал звон колокольчиков; Муане и Григорий триумфально доставили оба экипажа.

Тарантас они обнаружили посреди реки, а телегу на противоположном берегу.

Тройка, запряженная в тарантас, оказалась недостаточно сильной, чтобы втащить его на береговой откос. У Тимофея же и у ямщика не хватило сообразительности, чтобы отпрячь лошадей от телеги и впрячь их дополнительно в тарантас, а затем, когда тарантас переправится на другую сторону, пойти за телегой, лошадям которой в свою очередь должна была помочь упряжка тарантаса.

Муане заставил привести в исполнение этот маневр; обе повозки одна за другой благополучно преодолели препятствие, каждая из них вновь обрела свою упряжку, и их колокольчики, звон которых усиливался с каждой минутой, возвещали нам, что они уже близко.

Повозки выехали из леса и остановились на берегу второй реки.

Здесь Муане повторил тот же маневр, оказавшийся столь успешным в первый раз, и, к изумлению Тимофея, все прошло как по маслу.

Внезапно мы были выведены из состояния озабоченности, вызванной этой новой переправой через Рейн, ужасающими раскатами самых звучных немецких ругательств. Они были адресованы нашим тевтонцем смотрителю Ксанской станции, грузину, который, имея на боку небольшой кинжал и обладая такой мощью, что у него хватило бы сил сдавить в каждой из своих рук по немцу такого роста, как наш, распорядился разгрузить его сани, чтобы, под тем благовидным предлогом, что сани полагается менять на каждой станции, отдать их нам.

На это немец достаточно справедливо, по моему мнению, ответил, что в таком случае, раз мы имеем право на его сани, он имеет право на наши.

Так как у грузина, без сомнения, не было никаких разумных доводов, которые можно было привести в ответ, он их и не приводил, а продолжал выкладывать на снег поклажу потомка Арминия.

Дело, вероятно, кончилось бы довольно плохо, если бы в него не вмешался я.

По моим словам, станционный смотритель отбирал у немца сани потому, что ни наш тарантас, ни наша телега не могли ехать дальше из-за обилия снега и нам непременно нужно было двое саней, чтобы продолжать путь.

Но если тарантас не мог ехать дальше, то он, тем не менее, вполне мог вернуться в Тифлис, коль скоро он оттуда приехал.

Поэтому немец мог сесть в мой тарантас и отправиться в нем в Тифлис, что доставило бы ему удовольствие иметь экипаж более удобный, чем сани, и к тому же избавило бы его от необходимости разгружать и снова нагружать вещи на каждой станции.

Это предложение, как я и предвидел, произвело на разгневанного тевтонца такое же действие, какое, согласно пословице, производит небольшой дождь на сильный ветер; гнев его утих, он протянул мне руку, и мы расстались с ним лучшими друзьями на свете.

Он должен был передать экипаж в дом Зубалова; кроме того, письмо к Калино разрешало последнему сделать с тарантасом все что угодно, вплоть до того, что пустить его оглобли на топку, а кожаный верх – на сапоги.

Почтенный экипаж довольно пожил; как тарантас он оказал уже все услуги, какие только мог оказать: я проехал в нем почти три тысячи верст по таким дорогам, где французский экипаж не сделал бы и десяти шагов без того, чтобы не поломаться, и, если не считать его колеса, которое, не предупредив нас заранее, распрощалось с нами в Нухе, он ни на минуту не подводил нас.

Бог знает, какого возраста уже достиг бедный старик и сколько он уже прослужил до того, как я купил его за семьдесят пять рублей у астраханского почтмейстера!

Благополучно ли он доставил своего нового хозяина в Тифлис? Или, не чувствуя более, как кони Ипполита, руки, которая была ему привычна, он оставил его на дороге, воспользовавшись одним из тех предлогов, какие выставляют, а вернее, не выставляют старые экипажи?

Я ничего про это не знаю, но вполне вероятно, что он храбро преодолел все три перегона, ведь тарантасы – это колесные мастодонты, однако они так прочно построены, что пережили потоп и переживут, вероятно, Страшный суд.

Станционный смотритель, охваченный великой любовью к нам, не отпускал нас до тех пор, пока мы не получили от него наставления; за три дня до нашего появления здесь два казака вместе со своими лошадьми были застигнуты метелью в дороге, по которой нам предстояло ехать, и примерно в десяти верстах от станции и люди, и животные были найдены мертвыми.