Текст книги "Путь к бессмертию. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Shin_Stark

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)

Путь к бессмертию. Том 1

Пролог

– Может, и правда сигануть вниз? – спросил я сам себя, глядя на город с такой высоты, с которой люди внизу казались муравьями.

Я пришёл на крышу не подышать и не привести мысли в порядок. Мысли давно не поддавались порядку. Я пришёл проверить, хватит ли мне сил сделать последний шаг.

Ночной ветер бил в лицо, будто город пытался вытолкнуть из меня остатки оцепенения. Внизу текли огни: жёлтые окна, белые фары, красные стоп-сигналы. Машины ползли по проспекту, где-то далеко выла сирена, на соседнем здании мигала вывеска, и вся эта жизнь продолжалась так уверенно, будто ничего важного не происходило. Никто из тех, кто ехал, шёл, смеялся, ругался по телефону или торопился домой, не знал, что на краю крыши стоит мужчина тридцати одного года и решает, есть ли у него причина дожить до утра.

Я смотрел вниз и думал, что падение, скорее всего, будет болезненным. По крайней мере, если смерть не придёт сразу. Но зато всё закончится за несколько секунд. Ни звонков среди ночи, ни угроз, ни сообщений с именем, от которого меня выворачивало даже сильнее, чем от высоты.

Телефон снова завибрировал в кармане.

Я достал его, хотя заранее знал, кого увижу на экране.

Елена.

Я не ответил. Просто смотрел, пока вызов не оборвался. Через несколько секунд пришло сообщение.

[Если до пятницы не переведёшь деньги, я подам заявление. Тебя предупреждали. У тебя есть обязанности.]

Я тихо усмехнулся. Даже теперь она писала так, будто я всё ещё был ей что-то должен. Будто я всё ещё был её мужем. Будто слово «обязанности» в её устах не звучало как издевательство.

Пальцы сами собой сжали телефон. Костяшки побелели, экран потемнел от давления ладони, и только через несколько секунд я понял, что рука дрожит. Не от холода. От злости, усталости и такого бессилия, которое не взрывается криком, а медленно разъедает изнутри.

За последние полгода это чувство стало частью меня. Оно проросло в кровь, в мышцы, в привычку просыпаться по утрам и несколько секунд не понимать, зачем. Когда-то у меня была работа, квартира, планы, семья и уверенность, что если человек делает всё правильно, жизнь рано или поздно ответит тем же.

Теперь у меня были только долги.

Меня зовут Алекс. Мне тридцать один год, и ещё год назад я бы рассмеялся любому, кто сказал бы, что однажды я окажусь здесь, на крыше, с телефоном в руке и пустотой под ногами.

Я был из тех людей, которых называют надёжными. Хороший муж. Заботливый отец. Человек, который не пьёт, не исчезает на недели, не врёт по мелочам, не жалуется на усталость и делает то, что должен. Во всяком случае, я сам в это верил. Смешно вспоминать, насколько серьёзно я в это верил.

С Еленой мы познакомились в университете. Она сидела у окна, на последнем ряду, и делала вид, что слушает лекцию, хотя на самом деле рисовала что-то в полях тетради. У неё были светлые волосы, спокойный голос и редкая привычка смотреть на человека так, будто в этот момент в комнате не существует никого, кроме него. В двадцать лет такие взгляды воспринимаются как чудо. Только позже понимаешь, насколько опасно путать внимание с любовью.

Я влюбился почти сразу.

Тогда мне казалось, что если тебя выбрали, значит, самое трудное уже позади. Что если вы прошли вместе университетские годы, съёмные квартиры, дешёвый кофе, бессонные ночи перед экзаменами и пустые холодильники, то выдержите всё остальное. Я думал, что любовь – это фундамент. Оказалось, иногда это просто красивый фасад, за которым давно трещат стены.

После выпуска мы поженились. Скромно, без лишнего шума и роскоши, которую всё равно не могли себе позволить. Через полгода Елена сказала, что беременна.

Я помню тот вечер слишком ясно. Помню кухонный свет, её мокрые от слёз глаза, смех, который сбивался на всхлипы. Помню, как она взяла мою руку и приложила к животу, где ещё ничего нельзя было почувствовать.

– Алекс, пообещай мне одну вещь.

– Всё что угодно.

– Мы не застрянем здесь навсегда. Мы уедем. За границу. Туда, где жизнь лучше. Где наш ребёнок ни в чём не будет нуждаться.

Я поцеловал её в лоб и сказал:

– Обещаю.

Наверное, в этом и была моя первая ошибка. Я всегда относился к обещаниям так, будто не выполнить их – значит предать самого себя. Особенно если обещание дано любимой женщине.

Я уволился с обычной работы, где платили стабильно, но мало, и ушёл туда, где деньги доставались дороже. Там платили за результат, за нервы, за бессонные ночи, за готовность быть на связи в любое время суток и забыть, что у человека есть тело, которому иногда нужен отдых. Я соглашался на всё. Шестнадцать часов в день стали нормой. Восемнадцать – неприятным, но рабочим исключением.

Иногда я возвращался домой, когда Елена уже спала, а уходил раньше, чем просыпалась Мия.

Нашу дочь звали Мия. Имя выбирала Елена. Короткое, мягкое, понятное на любом языке. «Подойдёт и здесь, и там», – сказала она. Тогда мне показалось, что даже имя ребёнка стало частью нашего будущего.

Я не был отцом, который часами сидит на полу и собирает конструктор. Не был тем, кто знает имена всех кукол, подружек и учителей. Я был отцом, который приносит домой подарочные коробки, красивые платья, лучшие планшеты, дорогие игрушки и всё, что ребёнок успевал попросить.

Мия радовалась. Обнимала меня, целовала в щёку, показывала, как ей нравится новая вещь. Я смотрел на неё и говорил себе, что этого достаточно. Я обеспечиваю семью. Я убиваюсь ради них на работе. Я строю нам жизнь, о которой обещал. Значит, я хороший отец. Значит, хороший муж. Значит, у нас хорошая семья.

Так проще жить. Нужно только не замечать трещины.

А они были.

Паузы в разговорах. Экран телефона, который Елена слишком быстро гасила, когда я входил в комнату. Её «я устала», сказанное чуть раньше, чем я успевал обнять её. Раздражение в голосе, возникавшее без причины. Поездки по магазинам, встречи с подругами, какие-то дела, которые всё чаще занимали вечера и выходные.

Каждый раз я говорил себе одно и то же: не накручивай.

Паранойя – роскошь для людей, у которых есть свободное время. У меня его не было.

Однажды утром Мия сидела на кухне и болтала ногами, пока я пил кофе перед ранней поездкой в офис. Ей тогда было семь. Она рассказывала о школьном выступлении, перескакивала с одного на другое, смеялась, что-то показывала руками, и вдруг совершенно спокойно сказала:

– Ничего, если ты не придёшь. Другой папа всё равно всегда приходит.

Я не сразу понял, что услышал.

– Кто?

Она подняла на меня глаза. В них не было ни страха, ни хитрости, только детская прямота, от которой иногда больнее, чем от самой продуманной лжи.

– Ну… другой папа.

Потом она резко закрыла рот ладонями и смущённо улыбнулась.

– Ой. Я не должна была это говорить.

Внутри у меня что-то коротко треснуло.

Вечером я спросил Елену. Она даже не растерялась. Только закатила глаза, устало выдохнула и ответила так спокойно, будто речь шла о какой-то бытовой мелочи.

– Алекс, не начинай. Она про моего отца. Про дедушку. Он ходит на её школьные мероприятия, когда ты занят. Просто вы с ним не очень ладите, поэтому я попросила Мию не говорить тебе.

Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком уверенно. Но я тогда не спал третью ночь, тянул сложный проект и меньше всего хотел превращать дом в поле боя. Я проглотил это объяснение. Сказал себе, что ребёнок просто не так выразился. Сказал себе, что Елена права. Сказал себе много удобных вещей, лишь бы не смотреть туда, где уже угадывалась правда.

К нашей девятой годовщине я наконец сделал то, ради чего жил все эти годы. Закрыл огромную сделку. Получил деньги, от которых первое время кружилась голова. Купил билеты. Нашёл дом за границей: светлый, с большими окнами, террасой и садом, где Мия могла бы бегать босиком. Внёс первый платёж. Всё оформил тайно, потому что хотел подарить это Елене в день годовщины.

Я хотел увидеть, как она снова плачет от счастья. Хотел, чтобы все эти годы работы, усталости и постоянного отсутствия дома вдруг обрели смысл.

В тот день я ехал домой раньше обычного. Улыбался, как идиот. На пассажирском сиденье лежала папка с документами, в кармане – билеты, в голове – слова, которые я собирался сказать.

Я не успел.

Мне позвонили с незнакомого номера. Женский голос, сорванный криком, назвал имя моей дочери и начал сбивчиво говорить про аварию. Я плохо помню дорогу до места. Помню только ощущение, что светофоры, машины и люди внезапно стали препятствиями в каком-то чужом, безумном мире, где каждая секунда могла стоить Мии жизни.

Когда я приехал, асфальт уже был залит мигающим светом. Сирены, крики, чьи-то команды, запах бензина и крови. Мию сбила машина. Она была жива, но выглядела такой маленькой и бледной, что у меня внутри всё застыло. Её лицо было в ссадинах, губы дрожали, глаза метались от страха.

Я шёл рядом с носилками и повторял одно и то же:

– Всё хорошо, Мия. Я здесь. Я рядом.

В больнице сказали, что ей срочно нужно переливание.

– Возьмите мою кровь, – сказал я сразу.

Медсестра спросила группу крови. Я ответил. Потом она переспросила, сверила что-то в документах и позвала врача. Они переглянулись так, что холод прошёл у меня по спине ещё до того, как мне что-то объяснили.

– К сожалению, ваша кровь не подходит, – сказал врач.

– Что значит не подходит? Я её отец.

Он посмотрел на меня осторожно. Так смотрят на человека, которому сейчас лучше сесть, но сказать это вслух почему-то неловко.

– При ваших данных и данных матери такая группа крови у ребёнка… крайне маловероятна.

Я стоял в коридоре и не мог понять, что именно он мне говорит. Слова были простыми, но смысл отказывался складываться.

Потом в приёмное отделение вбежала Елена. Растрёпанная, бледная, заплаканная. Её сразу увели сдавать кровь, а я остался один под белой стеной, пахнущей хлором.

Я достал телефон.

Люди любят говорить, что в наше время любая правда находится за три минуты. Иногда это действительно так. Иногда трёх минут достаточно, чтобы разрушить девять лет жизни.

Я вводил запросы дрожащими пальцами. Группы крови. Наследование. Совместимость. Исключения. Таблицы. Форумы. Медицинские статьи. Снова и снова возвращался к одному и тому же выводу, пытаясь найти лазейку, ошибку, редкое исключение, хоть что-нибудь.

Аккумулятор сел, экран погас, а я всё ещё сидел с телефоном в руках.

У меня и Елены не могла родиться дочь с такой группой крови.

Не могла.

Я понимал это, видел, читал, но внутри всё равно поднимался один тупой, бессмысленный протест. Это ошибка. Перепутали анализы. Врач не так посмотрел. Я не так понял. Должно быть какое-то объяснение. Любое, кроме того, которое лежало передо мной очевиднее всех остальных.

В ту ночь я не поверил до конца. Наверное, только поэтому и не сломался сразу. Я спрятал это знание внутрь, как нож под рёбрами, и продолжил дышать.

Некоторое время я ничего не спрашивал у Елены. Не потому, что успокоился. Наоборот. Я перестал убеждать себя, что всё это паранойя. Проверял её телефон, когда она уходила в душ. Отменял встречи, чтобы проследить за ней. Ловил интонации, взгляды, привычки, которые раньше старательно не замечал.

Говорят, у измены нет лица. Это неправда. У неё всегда есть лицо.

У него оно тоже было.

Высокий ухоженный мужчина лет тридцати. Спокойный, уверенный и улыбчивый человек. В телефоне Елены он был записан как Мария.

Я видел, как она улыбается ему. Так не улыбаются случайным знакомым. Так не улыбаются человеку, с которым просто пересекаются по делам. Так улыбаются тому, кому уже давно открыли дверь – сначала в дом, потом в жизнь, потом туда, куда мужу входить уже поздно.

Я не устроил сцену на улице. У меня с детства была привычка не действовать на горячую голову: слишком часто после этого приходится разгребать последствия. Я вернулся домой и попытался дождаться вечера.

Не смог.

Когда Елена вошла в квартиру, я уже держал её телефон в руке. Она увидела экран и всё поняла раньше, чем я успел заговорить.

Я не помню, с чего начался крик. С её имени, с его имени или с вопроса, который на самом деле уже не требовал ответа. Помню только, что голос срывался, а она сначала пыталась врать, потом злиться, потом оправдываться. И в какой-то момент просто замолчала.

Тогда заплакала Мия.

Она стояла в дверях своей комнаты, растрёпанная, в пижаме, с мокрым от слёз лицом. Я до сих пор вижу этот момент слишком ясно.

– Не кричи! – закричала она мне. – Я не хочу этого папу! Пусть он уйдёт! Пусть придёт второй папа! Я не люблю первого! Я люблю второго!

Есть слова, после которых человек не падает, не кричит и не бросается что-то ломать. В нём просто гаснет часть жизни.

Я смотрел на Мию и не узнавал ни её, ни себя. Девочка, ради которой я годами выжигал себя до пустоты, чтобы она никогда ни в чём не нуждалась, смотрела на меня как на чужого. И самое страшное было в том, что, возможно, она была права.

Я не помню, как вышел из дома. Не помню дорогу до офиса. Помню кабинет, диван, холодный кофе в бумажных стаканчиках и несколько дней, в которых я существовал как тень. Спал по часу или два, игнорировал звонки, смотрел в одну точку и пытался привыкнуть к мысли, что вся моя прежняя жизнь была построена на лжи.

Потом пришло уведомление из суда.

Елена подала на развод.

Я перечитал письмо три раза, будто буквы могли измениться от моего взгляда. Через некоторое время всё-таки позвонил ей, но она не отвечала. Ни на звонки, ни на сообщения. Тогда я поехал домой.

Дверь открыл он.

Тот самый мужчина. Позже я узнал, что его зовут Макс.

Он стоял в моей квартире, в моей рубашке, так спокойно, будто имел на это право. Я ударил его раньше, чем успел подумать. Просто увидел – и ударил. Он отшатнулся, схватился за лицо, а из глубины квартиры выбежала Елена и закричала, что вызовет полицию.

– Раз ты так хотела развода, будет тебе развод, – сказал я.

Я ушёл сам. В тот момент мне казалось, что я готов отдать почти всё, лишь бы после этого вычеркнуть их из своей жизни.

Но в суде Елена сделала то, к чему, как оказалось, готовилась давно.

Она заявила, что я с самого начала знал: Мия не мой биологический ребёнок. Что я добровольно принял отцовство, много лет исполнял обязанности отца, а теперь просто пытаюсь уйти от ответственности.

Я поднялся и сказал, что это ложь.

Тогда её адвокат положил на стол документы.

Анализы на отцовство. Старые, датированные годом рождения Мии. Из них следовало, что я не являюсь её биологическим отцом.

Мол, мы вместе узнали об этом девять лет назад, и я принял Мию как свою дочь.

Я смотрел на эти бумаги и постепенно понимал, насколько всё было продумано. Елена знала с самого начала. Она знала, что Мия не моя дочь. Понимала, что правда однажды может всплыть. И заранее приготовила документ, который должен был защитить её, если я когда-нибудь осмелюсь уйти.

Я проиграл.

Половина имущества ушла в чужие руки. На меня повесили выплаты на ребёнка, который не был моим по крови, не считал меня отцом и уже давно называл папой другого мужчину.

А потом началось медленное добивание.

Полгода. Всего полгода понадобилось, чтобы превратить меня в обломок человека.

Из-за стресса я начал ошибаться. Сначала в мелочах, потом в серьёзных вещах, потом в том, за что раньше меня ценили. Меня вызвали на разговор, где долго говорили о сочувствии, сложных обстоятельствах и снижении эффективности. В конце, очень вежливо, меня уволили.

Ипотеку я больше не тянул. Дом за границей, который должен был стать началом новой жизни, превратился в дыру, куда ушли деньги, силы и последняя наивная надежда. Я переехал в тесную съёмную квартиру с тонкими стенами, чужим запахом в подъезде и батареями, которые грели лучше, чем люди.

Елена звонила несколько раз. Спокойно, почти деловито.

– Не забудь перевести до конца недели.

– Если не будешь платить, будут последствия.

– Не думай, что тебе это сойдёт с рук.

Суд и увольнение сломали мою жизнь. Но ее голос делал хуже – он ломал меня самого.

После каждого разговора я чувствовал, будто изнутри вынули ещё одну часть, без которой всё равно приходится как-то двигаться, говорить, есть, платить по счетам.

И вот теперь я стоял на крыше.

Уже не тот Алекс, который верил в любовь, труд и обещания. Любовь оказалась поводком, который я сам позволил надеть. Труд стал лопатой, которой я выкопал яму. Обещания превратились в оружие, которым меня же и добили.

За эти полгода я изменился так сильно, что иногда смотрел в зеркало и думал: а если тот человек, которым я был раньше, действительно умер? Может, всё, что осталось, – это оболочка, которая по привычке просыпается, ест, спит и отвечает на сообщения из банка.

Ветер усилился. Я подошёл к самому краю. Носки ботинок нависли над пустотой.

Странно, но страха почти не было. Сердце билось тяжело и медленно, будто тоже устало. Колени не дрожали, дыхание не срывалось. Всё происходило слишком спокойно, словно я просто подошёл к двери, за которой больше не будет ни боли, ни звонков, ни унижения.

В тот миг я думал не о Елене. Не о Максе. Не о суде. Даже не о Мии. Я думал о том, что всю жизнь шёл вперёд, ни разу по-настоящему не спросив себя, ради чего.

Ради женщины, которая предала меня ещё до того, как надела кольцо? Ради ребёнка, которому я был нужен только как источник денег и подарков? Ради дома, который так и не стал моим? Ради работы, которая вежливо вышвырнула меня, как только я перестал быть полезен?

Я сделал вдох. Потом ещё один.

Мне правда хватало решимости. И отчаяния тоже хватало. Я был в состоянии шагнуть. Именно это оказалось самым страшным: не желание умереть, а ясное понимание, что я уже могу это сделать.

И вдруг где-то под этим холодным спокойствием поднялась другая мысль.

Я не хочу умирать.

Не так. Не из-за них. Не потому, что они победили и загнали меня на край. Если во мне осталось хоть что-то живое, оно не должно закончиться здесь, на мокрой крыше, под равнодушным небом.

Я хотел жить хотя бы для того, чтобы однажды перестать быть жертвой этой истории. Собрать себя по кускам. Доказать не Елене, не Максу и не суду, а самому себе, что моя жизнь не обязана завершиться на их лжи.

Я сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Губы сами собой дрогнули в кривой, болезненной усмешке. Какая ирония: я поднялся на крышу, чтобы умереть, а нашёл причину жить.

– Идиот, – хрипло сказал я самому себе.

Я развернулся, чтобы уйти, и в этот момент нога скользнула.

На крыше был тонкий, почти невидимый налёт талой изморози. Каблук ушёл в сторону, тело повело назад, и мир дёрнулся так резко, будто кто-то вырвал его из привычного положения. Воздух выбило из груди. Я вскинул руки, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но пальцы только скользнули по мокрому бетону.

Пустота ударила в спину.

Город перевернулся. Небо оказалось внизу, огни – наверху, а я летел между ними, нелепый и беспомощный, как сорвавшаяся с нити марионетка.

В это короткое, страшное и почему-то бесконечное мгновение я понял две вещи.

Первое: почти все мои проблемы действительно можно было решить. Не быстро, не легко, не без боли, но можно.

Второе: теперь было слишком поздно.

Потому что все мои проблемы можно было исправить. Все, кроме одной.

Я уже падал.

«Я не хочу умирать», думал я, но мир, как и прежде, не собирался отвечать на мои мольбы.

И если возвращаться к вопросу, с которого началась эта ночь, то да: падать с огромной высоты оказалось больно.

Очень больно.

* * *

Глава 1

* * *

В мире бесконечных войн, где человеческая жизнь нередко стоила дешевле скота, существовало множество стран, областей и провинций, о которых великие люди вспоминали только тогда, когда им требовались налоги, зерно или новые тела для чужой армии.

Деревня Ляньси в провинции Цинчжоу была именно таким местом.

Мимо неё проезжали торговцы, морщили нос чиновники, иногда останавливались сборщики податей, а всё остальное время деревня жила сама по себе. Небольшая, бедная, вечно пахнущая дымом, мокрой землёй, кислой соломой и куриным помётом. Весной здесь месили грязь босыми ногами, летом ругались из-за воды, осенью считали мешки с зерном так, будто от этого зависела судьба мира, а зимой просто старались дотянуть до тепла.

Обычная деревня.

Если не считать горы.

За Ляньси, чуть в стороне от полей и редкого леса, поднималась Цилиньшань. По меркам этого мира она не была особенно высокой. Не та гора, о которой пьяные поэты складывают стихи, а странствующие рассказчики врут у костра, будто на её вершине скрыта секта бессмертных. Просто тёмная каменистая громада с упрямыми соснами на склонах, трещинами в сером камне и ветром, который даже летом умудрялся оставаться холодным.

Но для жителей Ляньси это была не просто гора.

Старухи у колодца шептали, что много веков назад туда рухнул труп Ци-Линя, поверженного бессмертным. Охотники, возвращаясь без добычи, плевали через левое плечо и уверяли, что в верхних расщелинах по ночам до сих пор слышно, как в камнях ворочаются кости священного зверя. Пьяницы клялись, будто во время грозы на вершине вспыхивает багровый свет, и это вовсе не молнии, а кровь древнего существа, которая так и не высохла. Матери пугали детей: не ходи выше чёрного уступа, а то разбудишь гнев Ци-Линя.

Деревенские мужики, конечно, делали вид, что во всё это не верят. Но ни один из них не строил дом слишком близко к горе. На всякий случай.

Я вцепился в эту легенду всем детским упрямством.

Дети вообще умеют хвататься за глупости с такой серьёзностью, какой взрослым часто не хватает даже для важных дел. А мне особенно хотелось верить, что рядом с нашей грязной, бедной, никому не нужной деревней может скрываться что-то великое.

Почти всё детство я провёл на Цилиньшань.

Лазал по камням, сдирал ладони до крови, рвал одежду о кусты, заглядывал в расщелины, искал блестящие чешуйки, древние кости, засохшую кровь, рога, пещеры, руины – хоть что-нибудь. Любой след, любое доказательство того, что сказка не просто сказка.

Тогда я ещё называл Ци-Линя драконом. Честно говоря, разницы я не понимал. Для меня это было одно и то же: нечто древнее, могучее и настолько далёкое от человеческой слабости, что рядом с ним обычная жизнь казалась вознёй муравьёв в пыли.

Я искал этого мёртвого зверя не только из любопытства. Наверное, мне нужен был повод поверить, что моя жизнь не закончится там же, где началась. Не в грязи. Не в бедности. Не в деревне, где каждый день похож на предыдущий настолько, что кажется, будто время здесь ходит кругами.

Позже я понял простую вещь: у каждой дыры в этом мире есть своя великая ложь.

Где-то рассказывают, что в старом колодце спит дракон. Где-то клянутся, что на соседней скале остался след от пальца бессмертного. Где-то уверяют, будто за рощей живёт тысячелетняя лисица, которая крадёт души и мужчин. Людям нравится думать, что их захолустье связано с чем-то великим. Что их грязь – не просто грязь, а почти священная пыль. Что серость вокруг – лишь оболочка, под которой прячется судьба.

Это удобно. Красиво. И почти всегда враньё.

Так что да, со временем я понял: история о трупе Ци-Линя, скорее всего, была такой же деревенской сказкой, как сотни других. Но в детстве я бегал по этой горе так, будто именно от меня зависело, успею ли я найти истину раньше, чем она окончательно окаменеет.

Меня зовут Мин Хао. Это имя мне не дали при рождении, но здесь все зовут меня именно так.

Правда, никто в Ляньси не знает, что когда-то у меня было другое имя.

Я был Алексом. Мужчиной, который в один день нелепо умер, сорвавшись с крыши, а вместо забвения открыл глаза в деревне Ляньси, в теле трёхлетнего мальчишки.

Без великих знаков в небе. Без мудрого голоса в пустоте. Без объяснений, которые, как показывает практика, жизнь вообще не любит давать.

Я просто очнулся.

Маленький, слабый, в чужом теле, с памятью взрослого человека и с очень неприятным пониманием, что это не сон.

Родителей у меня не было. По крайней мере, я их не знал. До сих пор не уверен, были ли они рядом в первые дни моей новой жизни или меня просто подбросили, как лишний рот, который жалко убить сразу, но кормить тоже никто не хочет. В этом мире такое случалось чаще, чем хотелось бы.

Обо мне заботился старик по имени Чжоу Дэ. Для всей деревни он был просто дед Чжоу.

Сутулый, сухой, с лицом, похожим на старую кору, и руками, в которых даже в дряхлости оставалась неприятная для ленивых людей цепкость. Он жил на отшибе, в перекошенной хижине под соломенной крышей, лечил простуду травами, ругался на погоду, людей и собственную поясницу одинаково зло и одинаково безрезультатно.

Больше никого у меня не было.

Да и у него, если подумать, тоже.

Дед Чжоу не делал вид, будто подобрал меня из великого милосердия. Когда я немного подрос и научился нормально понимать местную речь, он усадил меня у очага, сунул в руки деревянную миску с жидкой кашей и сказал:

– Я не спрашиваю, откуда ты взялся. Ты не спрашивай, почему я тебя оставил. Пока ты мелкий, я кормлю тебя и учу письму. Когда состарюсь, ты будешь кормить меня и заботиться обо мне. Может, я сдохну быстро, и ты скоро освободишься. А может, провозишься со мной долгие годы. Тут уж как повезёт.

Он посмотрел на меня тяжело, без улыбки.

– Согласен?

Я долго молчал. Смотрел на кривую крышу, треснувшую стену, дым, который всё время лез в глаза, и миску в своих руках. В моём положении торговаться было смешно. Выбора у меня не имелось.

Но даже если бы он был, я всё равно согласился бы.

Так было честнее. Я больше не верил в человеческую доброту. Когда тебе предлагают помощь и уверяют, что платить за неё не придётся, это обычно значит только одно: цену назовут позже, и она тебе сильно не понравится.

Я уже усвоил этот урок.

А здесь всё с самого начала было понятно. Это была сделка. Я не хотел умереть сразу после перерождения. Старик не хотел сдохнуть от жажды и голода, когда больше не сможет заботиться о себе.

Так что я кивнул.

– Согласен.

С тех пор мы жили вместе.

Сначала он тянул меня. Не знаю, откуда дед Чжоу знал грамоту и счёт – для простого жителя забытой деревни это было необычно. Но, как обещал, он учил меня. С математикой проблем не было: её я помнил из прошлой жизни. Пришлось лишь привыкнуть к местным числам, письму и тому, что одну простую мысль здесь иногда можно было записать таким количеством знаков, будто писецу платили за страдания.

То, что я мог годами бегать по Цилиньшань, тоже было заслугой старика. Он выполнил свою часть уговора.

Потом я начал тянуть нас обоих. Зарабатывал на еду и лекарства, стирал его одежду, собирал хворост, ходил за водой, латал крышу, чинил стены, которые ветер упорно пытался разобрать быстрее, чем я успевал их укреплять.

Жизнь ребёнка без родителей в мире, где даже взрослому легко умереть без лишнего шума, – не та история, которую стоит приукрашивать. Здесь не было добрых соседей, по очереди приносящих рис. Не было сердобольных тётушек, тайком подсовывающих лепёшки. Если кто-то и жалел сироту, то обычно ровно до тех пор, пока сирота не просил поесть.

Поэтому я рано понял две вещи. Жалость не делает тебя сытым. Полезный человек голодает реже бесполезного.

Я таскал воду из ручья. Рубил хворост. Собирал травы на нижних склонах Цилиньшань. Полол крохотный огород за хижиной. Чистил очаг. Когда стал постарше, менял сушёные коренья и лечебные отвары на крупу, соль и дешёвое масло. Иногда помогал крестьянам за миску еды. Иногда сопровождал охотников до подножия горы – не потому, что был особенно нужен, а потому что у меня были молодые ноги и привычка не ныть.

Хуже всего были зимы.

Дров вечно не хватало. Еда заканчивалась быстрее, чем должна была. Дед Чжоу кашлял так, будто его изнутри медленно рвали когтями. Я спал чутко и часто просыпался от мысли, что утром он уже не будет дышать. Потом всё равно вставал, разводил огонь и делал вид, что ничего не боюсь.

Наверное, именно тогда я начал по-настоящему привыкать к этому миру. Не к его красоте – красоту здесь ещё нужно было суметь разглядеть. Я привыкал к его честности.

Этот мир не обещал справедливости. Не притворялся добрым. Он сразу говорил: хочешь жить – плати. Силой, кровью, терпением, временем – чем угодно, лишь бы у тебя это было.

И, странное дело, такая прямота мне нравилась куда больше прежней лжи.

С годами дед Чжоу слабел. Сначала у него начали дрожать пальцы. Потом стали подводить ноги. Потом он всё чаще сидел у двери и смотрел в сторону горы так, будто ждал, что она наконец объяснит ему что-то, чего он не понял за всю жизнь.

Последние несколько лет я уже не просто помогал ему. Я действительно о нём заботился. Поднимал, когда он не мог встать сам. Растирал ему спину. Варил горькие отвары, которые он ругал, но пил. Заставлял есть, когда у него пропадал аппетит. Ночами проверял, не поднялся ли жар. Делал всё, чтобы выполнить свою часть уговора.

Месяц назад дед Чжоу всё равно умер.

Наш последний разговор я запомнил хорошо.

Он долго смотрел на меня, будто решал, стоит ли говорить то, что вертелось у него на языке. Для старика это было странно. Обычно дед Чжоу говорил всё, что приходило в голову, и не заботился о том, кто после этого захочет его придушить.

Я как раз чинил крышу после сильного дождя. Солома промокла, одна из старых жердей треснула, и вода уже успела оставить на полу тёмное пятно.

– Чего такую грустную рожу сделал? – спросил я, заметив его взгляд. – Жена вспомнилась?

Дед Чжоу много лет уверял меня, что у него есть жена. Не была, а именно есть. Правда, за всё время нашей жизни вместе я ни разу её не видел, поэтому считал наиболее вероятными два варианта: либо старик врал, либо придумал её в своей голове и сам поверил.

Поддевать его этим было моей маленькой радостью.

– Вот же гадёныш, – цокнул он языком.

– От тебя учусь, старик.

Обычно после такого он огрызался, и мы начинали ругаться в привычной манере. Но в этот раз дед Чжоу только посмотрел на меня с усталой досадой и отвернулся.

Я нахмурился.

– Ты что, обиделся?

Он не ответил.

Я спустился с крыши, вытер ладони о штаны и неловко добавил:

– Ладно. Прости. Может, у тебя и правда есть жена.

Это казалось маловероятным, но мир уже один раз засунул меня в тело трёхлетнего мальчика, так что я старался не считать невозможным совсем уж многое.

Дед Чжоу помолчал ещё немного. Иногда с ним такое случалось, и в такие моменты его лучше было не трогать. Я снова занялся крышей, но ощущал его взгляд на спине, пока наконец не выдержал.

– Да чего тебе?

Вместо ответа старик снял с шеи небольшую жемчужину.

Сколько себя помню, он всегда носил её при себе. Небольшая, гладкая, с мягким внутренним блеском, она висела на простой потёртой нити и выглядела слишком дорогой для человека, у которого иногда не было денег даже на нормальную соль. Я не раз спрашивал, откуда она у него, но дед Чжоу каждый раз отмахивался или начинал ворчать так долго, что проще было забыть вопрос.