Текст книги "Кровь и туман (СИ)"

Автор книги: nastiel

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 39 страниц)

– Точно не местный состав у гранаты, раз взрывчатое вещество так быстро поглотило детскую площадку, оставив только деревяшки и обугленные камни, – кивает Ваня, довольный подтверждению своей теории.

Я не хранитель, да и вообще умом никогда не блистала, но, прокручивая в голове историю Дани, я уже знаю, что мы найдём вместо мешка на выжженной площадке, когда проведём детальный осмотр.

Это был не просто разбой. Это было убийство.

А худшая часть моего положения – по несчастливой случайности я уже в конце этой книги и знаю, кто убийца.

Безумная маска с красными дырами вместо глаз – такое невозможно позабыть, увидев хотя бы раз.

Критический рубеж. Глава 4

Я проклинаю себя десятками ругательств за то, что не имела привычки вести дневник. Насколько было бы легче, имей я на руках исповедь от первого лица, где все точки стояли бы над нужными буквами, а ответы на вопросы составляли бы целую картину!

Но увы, ни там, ни здесь – нигде я так и не смогла, – а ведь попытки были! – заставить себя записывать важные и запоминающиеся моменты биографии. Мне нравилось жить эмоциями, но записывать их было сродни пытке. Хорошо, хоть фотографий полно.

Все альбомы, которые мне удалось найти в квартире, я пока храню у себя под кроватью; до того момента, как не изучу и не запомню каждое попадающееся лицо. Бабушки, дедушки, дальние родственники. Филоновы. Взрослые мужчины и женщины, одетые в цвета стражей. Влас. Кирилл, совсем ещё маленький и не похожий на преступника, укладывающего волосы назад, носящего маску и отнимающего жизни: людей, других существ, виновных или случайно попавшихся под руку.

Ведь когда-то всё было по-другому: Кирилл был у меня, а у нас – одно прошлое на двоих. Двор с игровой площадкой, начальная школа. Даже разные пятые классы не помешали нам общаться. До тех пор, пока…

Я достаю из-под плёнки собственную фотографию. На ней мне не больше тринадцати и я, одетая во всё чёрное, сижу в кухне, подобрав под себя левую ногу. Взгляд – стеклянный, направленный мимо объектива. В одной моей руке зажата собственная туфля, а в другой – томик какой-то книги.

– “Волшебные приключения фей-проказников”, – читаю я вслух её название. От пренебрежения морщу нос. – Это я такое в детстве читала?

– Я думал, ты выкинула это фото, – голос за спиной заставляет вздрогнуть от неожиданности и испуга.

Оборачиваюсь. На пороге в комнату в уличной одежде и ботинках стоит Артур. Ночью его не было, и я совсем позабыла спросить у мамы, вернётся ли он под утро.

– Когда ты пришёл? – произношу я, пока сама, не глядя, спешно пытаюсь скрыть под пледом, на котором разложила альбомы и фотографии, хотя бы часть из них. – Я не слышала, как открылась дверь.

– Я даже спросил, есть ли кто дома, – Артур приподнимает одну бровь. – Ты и этого не слышала?

Я качаю головой. Артур исчезает из поля моего зрения, но лишь на пару секунд. Я слышу, как что-то с глухим стуком падает на пол, а когда Артур снова возвращается, вижу, что он разделся.

– Я должен был догадаться, – говорит Артур, проходя в мою комнату. – Совсем позабыл, что уже конец октября.

Я озадачиваюсь, пытаясь понять, к чему Артур может вести, но не успеваю выдвинуть никаких предположений, когда он добавляет:

– Каждый год ты делаешь это: достаёшь фотографии Кирилла и подолгу смотришь на них, словно ждёшь, когда они оживут и дадут тебе ответ на единственный твой вопрос.

Артур опускается на пол рядом со мной. Берёт фото, которое я специально отложила в сторону – оно понравилось мне больше всего. На нём мы впятером: я, Артур, Ваня, Даня и Кирилл, стоим на детской площадке плечом к плечу. На мне, как и на близнецах, забавный вельветовый комбинезон кремового цвета. На Артуре футболка с логотипом какой-то футбольной команды. Кирилловы джинсы на коленях порваны, и через дырки виднеются красные ссадины. Кирилл держит меня за руку. У нас на шеях красуются одинаковые медальоны.

– Почему он это сделал? – спрашивает Артур, и я теряюсь на долгую секунду, пока не соображаю, что это и есть вопрос, который задаю себе я по его мнению.

Конечно. Ведь Кирилл покончил с собой для всех – и меня в частности, – чуть-чуть не дожив до тринадцати. И все вокруг меня думают, что я всё ещё скорблю по потерянному другу.

Так и есть, правда всё ещё тяжелее, ведь мой друг умер дважды: когда инсценировал свою смерть и когда встал на противоположную от закона сторону.

– Я уже никогда об этом не узнаю, – говорю я.

Здешняя судьба Кирилла для меня теперь – тайна за семью печатями. Ни причин, ни мотивов, ни целей. Кирилл не станет рассказывать мне во второй раз, в случае, если сделал это в первый. А ведь он наверняка сделал, если до сих пор изредка приходит, чтобы убедиться в моей верности.

Артур обнимает меня за плечи. Я продолжаю глядеть на снимок в его руках.

– Думай не о том, что случилось с Кириллом, а о том, сколько хороших моментов у вас было, – Артур целует меня в волосы. Так легко, ненавязчиво. Так по-братски. – Вспомни, как вы всегда круто проводили время! Я вам даже завидовал и очень злился, когда вы не брали меня с собой, потому что я для вашей компании, видите ли, был слишком старым.

Я хмыкаю, и этот толчок в лёгких неожиданно даёт старт первым слезам, подход которых до этого даже не чувствовался.

– Поэтому ты стал добровольцем? – спрашиваю я, утирая нос. – Потому что не хотел снова быть в стороне?

Артур долго не отвечает. Но в конце концов я всё-таки чувствую его короткий кивок.

– Я не мог позволить своей младшей сестрёнке проходить через всё это в одиночку.

Слава Романова из Дуброва – счастливица. Она сорвала куш, когда родилась в семье, по своей идеальности напоминающей рекламу йогурта с трогательной утренней сценой, где все улыбаются и донельзя счастливы.

– Спасибо тебе, Артур.

Дети на фотографии оживают. Я вижу их играющими, гуляющими, веселящимися. У них впереди длинная жизнь, но они не боятся её, потому что уверены – всегда будут рядом, стоя так же, плечом к плечу, прижимаясь тесно, передавая друг другу тепло и поддержку.

Я точно смогу сделать это; стать частью чего-то, что, если задуматься, мне не так уж и чуждо. Кирилл и Даня всегда были близкими мне людьми. Ваня спас мою жизнь, позволив миру узнать свой секрет. Артур… Если очень постараюсь, я привыкну к нему. Ведь мне не впервой быть сестрой, и я знаю цену таким отношениям.

Даже смерть едва ли сможет нас разлучить.

– Помнишь, как он там говорит? – спрашивает Артур. Я поднимаю на него глаза. Артур, чуть прищурившись, глядит на снимок, который продолжает держать за самый уголок. – У Бога на него есть план, да?

– Что-то вроде того.

– Ну вот. Где бы сейчас Кирилл ни был, он там, где и должен быть.

Я не верю в Бога, а потому для меня это всё не имеет смысла. Но я не высказываю Артуру своё сомнение, чтобы не портить момент.

И только молча вытираю следы слёз со щёк тыльной стороной ладони.

***

На последнем вечернем занятии мы с Беном впервые за долгое время разделяемся, выбирая разные лекции: он идёт на организацию и ведение разведки, я – на экстремальную медицину.

Занятие, на которое прихожу я, ведёт отец близнецов. Ваня и Даня почти на него не похожи, унаследовав тёмные прямые волосы, медово-карие глаза и многочисленные родинки от своей матери. Но когда Валентин надевает очки в чёрной прямоугольной оправе, встаёт у стола, опершись бедром на его угол, складывает руки на груди и принимается за рассказ, я не могу отказать себе в видении перед собой одного из его сыновей, того, который умеет использовать ресурсы своего мозга на все максимально возможные проценты.

– Травматический шок классифицируется в зависимости от причин его появления, – Валентин разворачивается к маркерной доске и быстро вырисовывает перечень из четырёх пунктов. Почерк у него Данин: округлый, обрывистый, местами абсолютно нечитаемый. – Возникающий вследствие механической травмы, вследствие операции, вследствие внутренних и наружных кровотечений и смешанный травматический шок.

Валентин носит грязно-жёлтый твидовый пиджак и красные брюки в серую клетку. У него русые вьющиеся волосы и привычка выкручивать пуговицы на рубашке.

– По степеням травматический шок тоже подразделяется на четыре степени: лёгкую, среднюю, тяжёлую и агонию.

Валентин много рассказывает, жестикулируя руками. Ученики любят его: никто не перебивает, если только этого не требует само задание лекции, слушают внимательно, а некоторые – даже с открытым ртом. Я сама стараюсь не отставать – спешно конспектирую всё, что слышу, едва ли улавливая саму суть.

По крайней мере, по записям у меня потом будет возможность наверстать упущенное.

– Кто-нибудь назовёт мне основные симптомы эректильной фазы? – Валентин бросает вопрос в толпу, и толпа отвечает ему поднятыми руками.

Но Валентин выбирает меня:

– Слава?

Я лихорадочно пробегаю глазами по написанным строчкам. Это должно быть просто, но слова рассыпаются на звуки, стоит мне только захотеть их произнести.

– Э-э-э, – протягиваю я нервно.

– Подумай о том, что именно для этой фазы травматического шока слово “шок” будет уместнее всего, – подсказывает Валентин.

Он не напирает, но явно не уступит, пока не получит от меня верный ответ.

Шок. Шок похож на тревогу. Тревога – на панику. А в этом я эксперт поневоле.

– Тахикардия, – говорю я. – Учащённое дыхания, дрожь в руках. Холодный пот. Тревога. Паника.

– Хорошо, – кивает Валентин.

Но его выдаёт беспокойство в глазах. Я быстро провожу ладонями по лицу, чтобы убрать остаток того, что во мне смутило Валентина.

Не только Валентин смотрит на меня. Сидящая рядом защитница, та самая, которая приехала с Беном, когда у нас с Таем были разборки, громко кашляет, привлекая моё внимание.

Теперь я знаю, что её зовут Лейла, и она метиска. Я не решаюсь предположить, сколько в её крови разных видов, но выглядит девушка поражающе волшебно со своими белыми волосами, смуглой кожей и глазами с полупрозрачными зрачками и радужками.

– Ты напряжена, – говорит Лейла.

– Так и есть.

– Ну ты, это, – Лейла долго глядит на свою руку, прежде чем всё-таки протянуть её и похлопать меня по плечу. – Не кисни.

Не знаю даже, как реагировать на такую сомнительную поддержку, а потому лишь выдавливаю:

– Вот уж спасибо.

Лейла, похоже, не улавливает иронию. Кивает, довольная своим выполненным товарищеским долгом. Больше к разговору мы не возвращаемся, и это не может не радовать, как и то, что Валентин больше не обращается ко мне с вопросами.

К концу полуторачасовой лекции я исписываю порядка семи листов и уже перестаю чувствовать некоторые пальцы, когда Лейла снова кашляет.

Чего мне ждать от неё в этот раз?

– Вы с Андреем встречаетесь?

– Ч-что?

– Вы много времени проводите вместе, – Лейла пожимает плечами.

Валентин увлечён разговором с двумя стражами за партой у окна, а потому совсем не обращает на нас внимание. Я пользуюсь этим, чтобы откашляться.

– Мы просто друзья. К тому же, Андрей встречается с Полиной.

– Видимо, вы достаточно близки. – Задумавшись на мгновение, я всё-таки киваю. – Он был очень взволнован, когда мы ехали на вызов, которым оказалась ваша с сыном Амадеуса перепалка.

– Он что-то говорил? – я принимаю правила этой игры, хоть и чувствую, что вероятность пожалеть слишком высока; как говорится, любопытство сгубило кошку.

– Он всю дорогу причитал, – поправляет Лейла. – Без умолку. О том, что в следующий раз он скорее тебя к кровати привяжет, нежели отпустит одну даже в конец коридора до туалета.

Я хмыкаю. Без труда представляю, как эти слова слетают с языка Бена.

– Он говорит такое разве что только Марку, – продолжает размышлять Лейла. – Но они, в отличие от вас, лучшие друзья со школы.

Наконец я понимаю – это не праздное любопытство, а личная заинтересованность. И решаю перейти из защиты в нападение:

– А тебе какое дело?

Лейла ничего ответить не успевает, потому что по помещению разлетается сигнал, оповещающий о конце лекции. Она быстро хватает тетрадь, на ходу засовывая её в сумку, и одной из первых покидает кабинет. Я хочу последовать её примеру, но находится ещё кое-кто, кто хочет поговорить со мной, не считаясь с моим желанием.

– Слава, задержись, пожалуйста, – просит Валентин.

Пока он прощается с другими ребятами, я перебираю в голове его теоретические вопросы, чтобы набросать хоть какие-то ответы, а иначе нас снова ждёт повторение ситуации на лекции: я буду страшно тупить, а он выжидающе сверлить меня взглядом.

– Как у тебя дела? – Валентин присаживается на место Лейлы.

– Лучше всех.

– Мигрени не беспокоят?

– Да нет.

– Спишь хорошо?

– Как обычно.

– Я слышал о твоей неудаче на занятиях у Антона, – Валентин поджимает губы. – Такое бывает даже с самыми лучшими, так что не принимай близко к сердцу и даже не думай ставить крест на своей дальнейшей судьбе.

Попахивает сеансом с психотерапевтом. Что мне следует сделать? Кивнуть и согласиться, чтобы меня оставили в покое?

– Я поняла, – киваю я.

– Вот и молодец, – Валентин взъерошивает мои волосы. – А теперь беги. И передай отцу, что я нашёл его адресную книгу.

Чтобы обойтись без дальнейших нравоучений, быстро хватаю свои вещи и пулей лечу на выход. Стоит только мне шагнуть за порог кабинета, как сталкиваюсь с Беном.

– Сюрприз, – объявляет он, подхватывая меня под локоть.

– Тебя так с натягом можно назвать.

– Я не про себя, вообще-то, – Бен тычет пальцем мне в бок. – Но для сведения: от такого сюрприза, как я, никто обычно не отказывается.

– Готова быть первой.

– Короче, у меня есть сюрприз. Сейчас я тебе кое-кого покажу.

Бен так странно произносит это и с таким заговорщицким огоньком в глазах глядит на меня из-под бровей, что я перестаю пытаться придумать ещё парочку глупых шуток и просто следую за ним.

– Лейла сегодня задавала мне странные вопросы на твой счёт, – говорю я по дороге.

– Так конечно, я ведь ей нравлюсь, – бросает Бен небрежно.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Ну а что? Я уже привык к тому, что нравлюсь всем.

Бен ведёт меня в общую гостиную. Первая, кто виднеется мне ещё на подходе через настежь распахнутую дверь – Анита. У неё на коленях лежит планшет, в котором она печатает, иногда поднимая голову и обращаясь к кому-то в другом углу комнаты.

Я притормаживаю. Мы с Беном переглядываемся. Он кивает, отвечая на мой немой вопрос:

“Этот гость – и есть сюрприз?”

“Да”.

Я прохожу в гостиную.

Мужчина, стоящий вполоборота к Аните, с любопытством разглядывает фотографии, расставленные на камине. На мужчине синие джинсы и синяя рубашка, и этот цвет оттеняет его глаза, делая их ещё более яркими – не алыми, а огненными, как языки пламени, что коптят деревяшки в камине.

Когда наши взгляды встречаются, меня прибивает намертво к полу, тогда как мужчина лишь выпрямляется и оглядывает меня с головы до ног.

Мы явно незнакомы. Секунды тянутся, а он так и не зовёт меня по имени. Зато его с моих губ не срывается только благодаря нечеловеческому усилию.

– Хорошо, Лукас, теперь поставь подпись внизу и можешь быть свободен до следующего месяца, – сообщает Анита. Лукас подходит к ней, бегло, даже не глядя, чиркает на сенсоре указательным пальцем. – Вот и прекрасно! Когда сестрица заглянет?

– Планировала завтра утром, – отрезает Лукас.

И я буквально не могу пошевелить и веком, чтобы моргнуть. Лукас жив, и он, как вижу я, совсем не изменился. Но что он делает здесь, в Дуброве?

– Хорошо, – Анита прижимает планшет к груди. – Передавай маме привет!

– Обязательно.

Лукас не произносит больше никаких прощальных слов. Он суёт ладони в карманы джинсов, а когда проходит мимо меня, лишь дарит один последний изучающий, но беглый взгляд. Я же не отвожу свой до тех самых пор, пока его спина не пропадает в коридоре.

– Это был Лукас, сын Доурины? – я интересуюсь за очевидную истину, но мне нужно подтверждение третьего лица.

– Он самый, – отвечает Анита. – Парень который год ходит отмечаться в один и тот же день, в одно и то же время. Это вызывает восхищение и подозрение одновременно, ей Богу! По нему уже часы сверять можно.

Анита ещё что-то говорит об этом, но я не слушаю – оборачиваюсь через плечо на Бена, продолжающего прижиматься спиной к двери, которую он закрыл за Лукасом.

– Он жив, – не удержавшись, вслух произношу я.

Бен кивает.

– Конечно, жив, – говорит Анита. – Что с ним будет, парень ведь в университете преподаёт? Умереть он может разве что от скуки.

– А сестра? – когда Анита проходит мимо меня, я хватаю её за халат, останавливая. – О которой из сестёр ты спрашивала?

Анита вопросительно приподнимает бровь, глядя на зажатую у меня в пальцах белую ткань. Виновато вжав голову в плечи, я распрямляю ладонь.

– Ну не о Шиго же, – отвечает Анита с осторожностью, словно боится, что её последующие слова могут только снова спровоцировать мою не совсем адекватную реакцию. – Добровольцам отмечаться не надо. Я о Лане. А остальные дети Доурины живут в Огненных землях вместе с матерью, и всё, что я о них знаю – это то, что их там около шести, включая приёмных.

– Среди них есть парнишка по имени Зоул? – не унимаюсь я.

Раз уж мы коснулись темы этого семейства, мне необходимо узнать все подробности.

– Нет, – Анита явно удивлена моему вопросу. – Потому что Зоул родился и живёт в Дуброве вместе со своим родным отцом. Наша Лена к нему ещё репетитором по каким-то школьным предметам ходит, ты что, забыла?

Я трясу головой.

– Да, наверное.

– Тебе бы выспаться, Слав, – Анита дарит мне снисходительную улыбку. – Усталость ещё никогда в истории не оказывала положительный эффект на продуктивность.

Бен учтиво открывает Аните дверь, выпуская её из гостиной. Я плетусь к дивану. Падаю, проваливаясь в мягкую кожаную подушку, откидываюсь на спинку, прикрываю глаза. Касаюсь пальцами своих щёк. Они горят и пульсируют; организм от полученной информации явно в шоке не меньше разума.

– Я так боялась, что больше не увижу Лукаса живым, – выдыхаю я. – Он ведь спас меня там, в Огненных землях.

– Ну, как видишь, парень здоров и счастлив, – половицы скрипят, когда Бен шагает по гостиной. – Ладно, с последним я, может, и перегнул, потому что по его лицу и тогда не было понятно, что у него творится в душе…

– И отец Зоула тоже жив, – продолжаю я, не давая Бену договорить.

– Это ведь хорошо, – где-то рядом со мной продавливается диванная подушка. – Разве нет?

– Да, но… – я открываю глаза. Бен сидит, забравшись на диван прямо в ботинках, и внимательно меня разглядывает. – Ты не думаешь, что слишком много тех, кто должен был не дожить до настоящего момента, сделали это?

– До того, как ты волну начала нагонять – нет. Или это твой способ радоваться чужому спасению?

– Я не радуюсь, – вскакиваю на ноги, но не знаю, зачем. Просто хочется себя куда-то деть, чем-то занять, чтобы избавиться от вновь заполонивших голову ненужных домыслов. – Я сужу рационально.

– Давай ты завяжешь так делать, потому что это нагоняет на меня тоску! – Бен вертится на месте, следя за моими передвижениями по комнате.

– Бен! – я хочу просто акцентировать внимание на своих словах, но с губ почему-то срывается крик. – Если они выжили, ты не думаешь, что история захочет взять реванш и отыграться на ком-то другом?

Сначала Бен в ответ мне лишь фыркает. Потом, чем продолжительнее становится пауза, тем сильнее меняется его реакция. Под конец, когда я готова разразиться тирадой, объясняющей мою правоту, его уже не узнать.

– Вот ты мастер испортить сюрприз, блин, – тихо сообщает Бен.

Тихо и, как мне кажется, немного расстроенно.

– Я просто напоминаю, что бдительность терять нельзя. На одну хорошую минуту может приходиться двадцать плохих.

– Да знаю я.

– Ну вот…

Снова молчание. В этот раз – нестерпимее обычного. Оно буквально колет нас обоих миллионами игл, и хочется что-то сказать, чтобы его нарушить, но не знаешь, что, а потому остаётся лишь смотреть в разные стороны, размышляя каждый о своём.

Я достаю из кармана телефон. На экране горит непрочитанное сообщение, сигнал о приходе которого я не слышала:

“Он снова нажрался. Поможешь?”.

Номер обозначен в контактах буквой “Ш” с огненным смайликом на конце, и если бы я не успела изучить свой телефон и не обнаружила бы, что у здешней Славы была странная привычка записывать некоторых только по первой букве имени, я бы подумала, что она просто не очень любит этого абонента.

– Бен, – зову я, приманивая его к себе движением свободной от телефона ладони. – Глянь-ка.

Бен подходит ближе, я демонстрирую ему сообщение.

– От кого это?

– Я знаю только одного моего знакомого, чьё имя может начинаться на эту букву.

Бен на секунду хмурится. Вместе с тем, как приходит прозрение, морщины на его лбу разглаживаются.

– Шиго?

– Ага.

– И о ком она, как думаешь?

– Понятия не имею.

Единственный способ узнать – ответить на сообщение согласием. Это я и делаю, быстро набирая: “Куда подойти?”.

“Центральный бар на Московской”.

– Я знаю, где это, – Бен чешет подбородок ногтем большого пальца. Это действо привлекает моё внимание, и я замечаю, что кое-кто давно не брился. – Я там восемнадцатилетние отмечал.

– Московская – это вроде где-то недалеко, – я пытаюсь вспомнить, была ли когда-нибудь на этой улице.

– Я пойду с тобой.

– Не, лучше просто сориентируй.

Бен удивлённо приподнимает брови.

– В каком месте моего предложения ты вопрос услышала?

Бен направляется к двери. В этот же момент, она распахивается сама, и гостиную заполняют стражи. Они не обращают на нас никакого внимания, увлечённые своими разговорами. Среди них я вылавливаю и Марью. Она радостно машет и, бросив своих друзей, выбирает направиться ко мне.

Я вскакиваю, успевая бросить: “Увидимся позже” раньше, чем Марья открывает рот, чтобы поздороваться, обхожу её и нагоняю Бена в дверях.

– Ладно, – вздыхая, сообщаю я. – Но знай: это лишь потому, что у меня нет другого выбора.

– Выбор есть всегда, коротышка, – Бен, метафорически подкидывая дровишек в костёр, а фактически выводя меня из себя, цокает языком. – И сейчас ты сделала самый верный.

– О котором уже жалею. Пошли, – я киваю в сторону лестницы. – Как ты там говорил? Шементом!

***

Ещё нет и шести часов, а потому на улице достаточно светло, чтобы увидеть ждущую нас знакомую фигуру уже на подходе к нужному кварталу. Я не ошиблась – это Шиго. Укутавшись в бесформенный то ли плед, то ли парку, она стоит, обхватив себя за корпус, и выглядывает людей на противоположной стороне дороги. В нашу сторону она поворачивается, только когда я зову её по имени.

Первое, что она делает, когда мы подходим ближе – критическим взглядом осматривает Бена.

– А этот чего припёрся? – спрашивает Шиго с явной неприязнью.

– Алкоголикам на помощь, – фыркает Бен.

Отталкивает Шиго в сторону и проходит внутрь бара, исчезая за массивной железной дверью. Шиго косо поглядывает на меня в ожидании объяснений.

– Я его с собой не звала, – мои попытки оправдаться встречаются колким взглядом и руками, теперь уже упёртыми в бока.

– Вот в чём я не сомневаюсь, так это в том, что он сам пришёл, – Шиго качает головой. – Ладно, у нас и без этого проблем – выше крыши. Саша совсем расклеился, – Шиго со вздохом запускает пальцы в волосы. Цветовые сигналы проезжающих мимо машин яркими вспышками отражаются в её красных глазах. – Когда я крайний раз просила его оторвать губы от горлышка, в ход шла уже вторая бутылка виски. Не знаю, как он вообще до сих пор находится в сознании.

Пожимаю плечами, не давая никакого конкретного ответа. Шиго воспринимает это как призыв к действию, а потому следует за недавно исчезнувшим Беном, потянув за дверную ручку в виде карточной пики.

Шаг – и мы погружаемся в атмосферу туманную, шумную и душную. Вспышками бледно-зелёного по кирпичным стенам здесь разбросаны лампочки, чьи тщетные попытки осветить поглощающий всё вокруг кальянный дым просто смехотворны. Шиго указывает рукой куда-то вперёд, и за барной стойкой я с трудом, но замечаю знакомую спину Бена и ещё одну, выше и худее, в жёлтой футболке.

Незнакомец поворачивает голову, чтобы что-то сказать Бену. Я не узнаю заросший густой щетиной профиль и нос с горбинкой.

– Ни слова о Климене, – предупреждающе говорит Шиго, останавливая меня вытянутой в сторону рукой, когда я хочу сделать первый шаг в нужном направлении.

Климена .… Где-то я уже слышала это имя.

Не дожидаясь моей реакции на свои слова, Шиго идёт к барной стойке. Присаживается на табурет слева от парня в толстовке, окидывает его грустным взглядом, что-то говорит бармену. Одновременно с этим парень в толстовке роняет голову на сложенные руки.

Я осторожно подхожу ближе. Сидящие за столиками, которые я огибаю, бросают на меня любопытные взгляды. Не все из них, – или, если быть честной, меньшинство, – люди. Остальных выдают черты лица, цветные волосы, кожа и глаза.

Так же меня выдаёт форма; они знают, что я страж, а потому, несмотря на то, что пришли сюда отдохнуть, теперь напряжены.

– Им тут что, мёдом намазано? – громко, чтобы я слышала, интересуется женщина с белыми глазами.

Я пропускаю её слова мимо ушей и присоединяюсь к друзьям, размещаясь на табуретке рядом с Беном.

– Напомни, сколько времени прошло? – спрашивает Бен у Шиго, высматривая её поверх кудрявой головы парня, лицо которого мне пока недоступно.

– Два с половиной месяца, – на секунду задумавшись, отвечает Шиго. – Плюс, минус.

– И как у него ещё шары не отвалились, каждодневно их заливать?

– У человека горе, – напоминаю я Бену, хотя пока не совсем понимаю, какое. – Не суди, если…

Договорить я не успеваю. Парень в толстовке поднимает курчавую голову, и я узнаю в нём Сашу. Тот, кто однажды подарил мне самую широкую и самую лучезарную улыбку из всех существующих, сейчас выглядит мрачнее и серее любой осенней тучи.

– Оп-па, – протягивает Саша, и даже по этому короткому обращению я уже могу сказать, что он запредельно пьян. – А ты чего? – В сторону Шиго он поворачивается резко, едва не соскальзывая с табуретки. – Чего она здесь?

– Брось, – отмахивается Шиго. – Не Слава – причина всех твоих бед, а вот это, – Шиго пытается выхватить бутылку из рук Саши, но он даже в пьяном состоянии оказывается проворнее её, когда дело касается того, что он с таким упоением прижимает к груди. – Не играй со мной, парень!

– Уведи её, – Саша указывает горлышком бутылки на меня. – Она слишком счастлива… Меня это бесит.

– Это как-то обидно даже, – от удивления непроизвольно перехожу на шёпот, который, как я и планировала, до Саши не доходит.

Но зато Бен прекрасно меня слышит.

– Ты ведь с Клименой не была знакома, да? – так же шёпотом спрашивает он. Я качаю головой. – А я был. И не знаю, что на счёт здешней, но та была страшной сукой. Ей не нравилось буквально всё, что делал Саша. Ладно, бренчание на гитаре для карликов – оно всех бесило, но она была мастером докопаться до таких мелочей, что я бы на месте Саши убил её уже давно.

Я оглядываю Сашу. Не знаю, все ли два с половиной месяца он пьёт по факту, но выглядит парень именно так: помятая грязная футболка, густая щетина, спутанные в колтун волосы и такой страшный запах перегара вперемешку с потом, что я, сидя через Бена от него, могу думать лишь о том, как бы удержать в себе обед.

– Почему они расстались? – спрашиваю я.

Бен пожимает плечами.

– Понятия не имею. Но есть предположение, что инициатива была за Клименой.

Хватаясь пальцами за край барной стойки, я отклоняюсь назад, чтобы взглянуть на Шиго. Не думаю, что они с Сашей были знакомы в прошлом настоящем до того момента, как мы были вынуждены оказаться в Огненных землях, а здесь они, похоже, близки.

Феникс смотрит на отчаявшегося человека перед собой с обеспокоенностью и заботой. Они приятели? Друзья? Или нечто большее?

– Я отскочу на минутку, – сообщает Бен, спрыгивая с табуретки.

Пока он поправляет задёрнувшуюся куртку, я спрашиваю:

– Куда?

– Всё тебе расскажи, да покажи, – Бен последний раз проводит ладонью по складке на ткани, разглаживая её. А когда поднимает на меня взгляд, ловит такую порцию недовольства, что сразу добавляет: – Боже, глазища-то выпучила! В туалет мне надо! Или я уже и отлить без вашего, госпожа, разрешения не могу?

Я фыркаю, радуясь лишь тому, что плохое освещение в баре умело скрывает мои покрасневшие щёки. Бен ретируется, оставляя меня с безутешным Сашей, совершающим попытки выклянчить у бармена ещё бутылку чего-нибудь крепкого с собой, и Шиго, эти самые попытки пресекающей. Эти двое, – едва ли трое с Сашиной неспособностью составить предложение, где больше трёх слов, – вступают в настоящую перепалку. Я не знаю, как на неё реагировать, но точно понимаю – меня сюда позвали не для того, чтобы я сидела и за всем этим наблюдала со стороны

– Надо вывести его отсюда, – говорит Шиго, переключая внимание с бармена на меня.

Я согласно киваю, готовая подставить своё плечо. Шиго берёт Сашу под руки, я подхожу ближе, помогая ей распределить между нами вес моего сослуживца и её друга. Саша совершает жалкие попытки сопротивления, но в конце концов лишь расслабляется, повисая на наших шеях.

Мы выводим Сашу на улицу. Есть надежда, что вечерняя прохлада хоть немного его отрезвит.

– Вы на машине? – спрашивает Шиго.

– Да, только ключи не у меня, а у Бена, – отвечаю я.

– У Бена?

Недопонимание на лице Шиго бьёт током. Только поддерживание Саши в вертикальном положении не даёт мне накрыть рот ладонью от осознания того, что именно я только что произнесла.

– Я сказала “не у меня, блин”, – неумело вру я.

Шиго бы не поверила, не будь у неё более важных проблем. Поэтому она лишь кивает и просит меня поторопить того, у кого ключи. Я высвобождаюсь от Сашиного веса, перенося его на Шиго, но прежде, чем лететь обратно в бар, снимаю с себя куртку и накидываю её на почти бессознательного, но явно замёрзшего, – это в футболке-то, да в конце октября! – Сашу, чьи голые руки уже успели покрыться мурашками размером с горошины.

Возвращаться в задымлённое горькими кальянами и пропахшее кислыми парами дешёвого алкоголя помещение в одиночку немного странно. На мне больше нет форменной куртки, и теперь даже те, кто смотрел искоса и с презрением, теперь не обращают на меня никакого внимания. Я быстро обхожу барную стойку, вспоминая, в какую сторону направился Бен. Дверь со схематическим изображением мужчины – перевёрнутым основанием вверх треугольником – оказывается закрытой. Я стучу по ней несколько раз, но не слышу, отвечают ли мне с той стороны.

– Мне кажется, тебе нужна другая дверь, красавица.

Тяжёлая, влажная ладонь ложится мне на талию, умудряясь задрать кофту и коснуться обнажённой кожи. Резко оборачиваюсь и одновременно с этим делаю несколько больших шагов в сторону в попытке выставить перед собой преграду в виде пустующего столика.