Текст книги "Кровь и туман (СИ)"

Автор книги: nastiel

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц)

Всеми, кроме Бена, разумеется. Он всегда появляется на горизонте, когда мне это необходимо. Словно знает. Чувствует. Может, осталась связь после путешествия во времени?

Свет от экрана мобильного ослепляет, а я даже с закрытыми глазами смогу найти в контактах уже приевшийся номер, заканчивающийся на три девятки.

Гудок. Ещё один. Я начинаю жалеть о своей идее.

– И какого же хрена, коротышка? – голос на другом конце провода возмущается. Но он не заспанный. Похоже, не только я не могу сомкнуть глаз. – Два часа ночи.

– Извини, – говорю шёпотом, чтобы случайно не разбудить родителей или Артура.

– Забей. Чего надо-то?

– Нет, ты не понял… Извини за то, что произошло у тебя дома.

В этот раз Бен не перебивает и не сводит всё в шутку, как умеет только он; в этот раз Бен молчит. Тогда мне приходится продолжить:

– Ты прав, я слишком многое на тебя взвалила, совсем позабыв о том, что кроме меня в подобной ситуации находятся ещё двое. Я буду… я попытаюсь исправиться. И хочу, чтобы ты знал – я всегда выслушаю тебя, если тебе это понадобится.

– Нет, – вдруг отрезает Бен. Меня пробирает озноб. – Я всё правильно понял. И мой ответ остаётся тем же – забей. – Пауза. – Тебе тоже не спится?

– Ага.

– Хочешь, навестим Нину?

– Да, очень, – говорю я.

Вместе с этим в голове появляются десятки других фраз, которые, возможно, когда-нибудь мне хватит смелости произнести вслух: спасибо за понимание; спасибо, что не винишь за эмоциональность и эгоизм; спасибо, что терпишь и не уходишь.…

Почему ты не уходишь?

– Тогда через полчаса у штаба. Мне нужно время, чтобы переодеться. В отличие от тебя, я не могу позволить себе выйти из дома в одной пижаме.

Я слышу, как он улыбается. Я легко представляю его улыбку.

Местная история отобрала у меня многих, но взамен она оставила мне Бена. И это – единственное её решение, за которое я благодарна.

– Договорились. Спасибо.

Молчание. Немного странное. Кажется, Бен пока класть трубку не собирается.

– Я кое-что нашёл у себя в вещах, – начинает он. – Это немного странно и непонятно, но она здесь, и я пока не знаю, как на это реагировать.

Как и я на слова Бена, что звучат с осторожностью.

– О чём ты? – уточняю я.

– Мать заставила убраться сегодня в комнате, и когда я доставал чистое постельное бельё с верхней полки, нашёл твою пружинку, закинутую на шкаф.

– Ты уверен, что она моя? Таких пружинок у всех в конце девяностых было полным-полно.

– Она твоя, Слав. Я спросил у матери, и она наорала на меня за то, что я за столько лет так и не вернул её, цитирую, “той светленькой девочке со шрамом на руке”.

Я встаю, включаю свет в комнате. Правой рукой придерживаю телефон, левую поднимаю, чтобы разглядеть шрам, который был для меня сюрпризом, как только мы оказались в этом настоящем.

Ответ нашёлся у Власа. Он напомнил о глубоком продольном порезе, который я получила, когда въехала на велосипеде в стеклянную витрину.

Мне было тринадцать.

– Хочешь сказать, мы с тобой были знакомы и до становления стражами? – спрашиваю я.

– Мы в одну школу ходили, только я на класс старше.

– А в предыдущем…? – начинаю я, но не успеваю закончить вопрос – Бен уже понимает, что я хочу спросить и отвечает:

– Я учился в гимназии с физико-математическим уклоном.

– Фу, – я морщу нос. – Я такие места всегда за километр обходила. Ненавижу физику.

– Я тоже, но меня никто не спрашивал в своё время.

Я зачем-то киваю. Отрываю взгляд от ровной линии шрама, перевожу его на отражение в зеркале.

– Из скольких мелких изменений состоим теперь мы, такие непохожие на нас прошлых?

На другом конце провода раздаётся вздох. Тяжёлый. Продолжительный. Надрывный.

– Давай без философских размышлений посреди ночи, хорошо? – просит он. – Хотя бы сегодня.

Я соглашаюсь, мы прерываем звонок. Его просьба проигрывается в моей голове ещё несколько мгновений: ровно столько, сколько требуется для того, чтобы осознать – в этот раз он обращался не только ко мне, но и к себе самому.

Ведь не только я этой ночью не могу сомкнуть глаз.

Критический рубеж. Глава 3

Нина не похожа на ту, кто балансирует между жизнью и смертью. Она сильная даже сейчас, когда обездвижена лекарствами и ядом, никак не желающим покидать её тело. Я восхищаюсь ею. И очень хочу помочь. Как и Бен, который сидит по другую сторону от нашей общей сестры по несчастью и некрепко сжимает её ладонь.

Раньше я смотрела на него сквозь пальцы, не замечая ни теней под глазами, ни ссутулившейся спины, ни местами слишком сильно измятой одежды. Но теперь, после всего сказанного накануне и того, что осталось за тяжёлыми паузами, я вижу.

Страдает Бен не меньше; просто старается держаться, тогда как я опустила руки, даже не приступив к бою.

– Мы должны что-то сделать, – говорю я.

Но даже после десятка раз, когда я произношу одну и ту же чёртову фразу как заведённая, слова магическим образом не превращаются в панацею.

Бен понимает это лучше меня, именно поэтому он тихо фыркает.

– Единственное, что ей поможет – антидот. А его до сих пор не нашли, потому что …

– Вирусные клетки гибнут при контакте с внешней средой, – я по памяти цитирую строчку из карточки, которую, наверное, уже знаю лучше любого миротворца.

Ёрзаю на стуле, приближаясь ближе к Нине. Вторю Бену, осторожно зажимая её ладонь между своими двумя. Кожа тёплая, сухая, жёлтая. Между пальцев проглядывают неглубокие трещинки. Вирус медленно, но верно лишает её жизненных сил, и кто знает, когда наступит момент, когда этих самых сил у Нины уже не останется.

Я знаю о происшествии из Беновых уст. Это был третий день после нашего возвращения, и тогда я впервые увидела, что значит растерянный и неспособный подобрать слов Бен: сначала он выхаживал по моей комнате, наворачивая такие петли, что меня, лежащую на кровати, даже начало тошнить, а потом принялся сыпать странными поговорками и метафорами, вроде “любопытство сгубило кошку” и “подкинули троянского коня”.

Пока он не успокоился, мне не удалось выудить из него и капли информации. Зато потом посыпалось:

– Она всех спасла, – произнёс Бен, опираясь на край письменного стола. – Было задание, с которого стражи привезли из земель Волшебного народца всякие угощения. Всё это было оттащено на кухню, по решению Дмитрия готовился праздничный ужин. Нина, чёрт бы её побрал, накануне провинилась и была сослана туда же на дежурство. – Тут Бен рассмеялся. Я навсегда запомню этот полный колкого холода гогот, который отныне боюсь когда-либо снова услышать. – Она открыла вино и сделала добротный глоток, а затем.… Ну, ты знаешь – худшее похмелье в истории. Она лишь чудом в живых осталась.

“Или потому, что истории так захотелось”, – думала я про себя.

Только благодаря Нине жертв не стало в десятки раз больше, и именно поэтому она до сих пор здесь, а каждый в штабе до сих пор считает её спасение одной из своих основных задач. Конечно, Бен говорит мне, что не в долге дело, а в том, что стражи – семья.

Я припоминаю, что-то подобное ещё в начале моего пути говорила сама Нина, но всё равно не могу отодвинуть скептицизм на задворки сознания. Повидав много семей, членам которой друг до друга дела не было и нет, теперь не могу относиться с доверием к сему институту как таковому.

– Что насчёт Волшебного народца? – спрашиваю я. – Интересовались, какого чёрта они творят?

– Королевы всё отрицают, мол, их подарки – это дар, а не проклятье. И вообще играют не королев, а див каких-то: вздыхают, глаза закатывают, наперебой кричат о том, что их дворы со стражами испокон веков только дружбу и водили…

– А что, не правда?

– Ну Летний ещё ладно, а вот Зимний… взять хотя бы этих пиратов.

Бен обрывает себя на полуслове, оставляя мысль недосказанной. Но я и так всё прекрасно понимаю. Мой Кирилл – выходец из Зимнего двора, – и здесь он ярчайший представитель своей расы: коварный, мстительный, недобрый… ведомый. Чем-то, например, местью… Или кем-то?

– Ты только не обижайся, – говорит Бен чуть погодя. – Я Кирилла ни в чём не обвиняю. Ну, кроме того, в чём он реально виноват.

– Спасибо, – киваю я. – Вот только кто знает, вдруг и правда всё настолько печально.

Разговор с Кириллом, тот, в Огненных землях, я помню хорошо. В том числе и реальную его историю: про родителей и заключение, из которого он сбежал, не желая становиться мальчиком на побегушках у королевы Зимнего двора.

Если это настоящее могло измениться в любой из плоскостей, оно могло затронуть и эту, а Кирилл – стать не просто подданным, но солдатом у той, которая по определению не имеет ничего общего с честностью или добротой.

– Ты знаешь, – утверджает Бен. Выпускает ладонь Нины, суёт руку в карман куртки и достаёт оттуда какой-то смятый листок бумаги. Протягивает его мне, и только когда я принимаю, добавляет: – Вот.

Стараюсь не выдавать волнения, но пальцы немного подрагивают, когда я разворачиваю бумажку. На расчерченной клеткой желтизне много бессмысленных каракуль, самое главное разбросано между ними короткими просветами. Видимо, меня мучил целый вихрь мыслей, когда я это записывала.

– “Кинотеатр – предприниматель, кафе – продавщица”, – вслух зачитываю я улавливаемые обрывки. – “Ценности?”, “Перепродажа?”, “Коллекция?”.

Поднимаю глаза на Бена, когда дохожу до короткого уравнения, где по одну сторону от знака написано имя моего друга, сокращённое до четырёх букв, а по другую нарисована корона.

– И как ты здесь вообще хоть что-то понял? – интересуюсь я.

– Спросил у Вани. И взял это у него же, кстати. В тот день, когда мы только очнулись здесь, я пытался тебя найти, когда ты сбежала, и заглянул в лабораторию хранителей. На столе, за которым Ваня сидел с Виолой и Власом, были разбросаны книги, заметки какие-то. Я любопытства ради ткнул пальцем в одну из них, оказалось – твоя. И Ваня пояснил мне, что у тебя есть теория о том, что пираты выполняют какие-то королевские поручения. То есть, по её приказу, но от своего лица. Кстати, здесь никто не в курсе, что вы с Кириллом друзья. Именно поэтому, должно быть, всё это и находится на уровне теорий.

Я, пожевав губами, ещё раз пробегаю глазами по словам и каракулям. Что же ты за человек, Романова Ярослава из города Дубров? Держишь втайне свою связь с преступником, не докладываешь о том, что знаешь о предстоящих нападениях. Святейшая предательница, плевавшая на законы нравственности и прикрывающаяся моралью дружбы.

Не боится раскрыть собственную причастность, но не может стать палачом для друга.

Не могу её винить. Сама поступила бы так же.

– О чём здесь говорится? – спрашиваю я, имея в виду сборную солянку из каракуль. Возможно, Бен разобрал и другие мои пометки?

– О крайнем разбое пиратов. Они устроили разруху в центральном кинотеатре и в забегаловке у вокзала. Два разных места, две разных жертвы, одна цель – найти и украсть медальон Согласия.

– Что за вещь?

– Ничего особенного – обычная родовая безделушка, которая всегда хранится у двух: по половине на каждого.

– Подозреваю, что если совместить их вместе, что-то будет? – уточняю я. Бен пожимает плечами. Пользуюсь его молчанием и принимаюсь перебирать версии вслух: – Медальон Согласия…. Согласие… Как-то связано с названием наверняка, да? Может, он заставляет кого-то соглашаться? Или… управляет им? Ну, знаешь, подчиняет, заставляет носящего одну половинку контролировать носящего другую.

Не сразу осознаю, о чём говорю и что именно начинаю описывать. А когда понимаю – хочется, чтобы слова обрели физический образ, который можно было бы сжечь и затем развеять пепел по ветру.

Медальон Христофа. Теперь каждая глупая безделушка будет ассоциироваться у меня с этим оружием?

– По-моему, мать, тебя сейчас куда-то не туда унесло, – произносит Бен медленно, даже немного осторожно, что лишь сильнее меня напрягает.

Я отрываю взгляд от белых простыней, которые гипнотизировала, пока устраивала мозговой штурм, на Бена, и он тут же, непроизвольно, сам собой, соскальзывает на замершего в дверном проёме гостя.

На дворе глубокая ночь, и здесь не должно быть никого, кроме дежурившего миротворца, которого мы с Беном выгнали погулять минут тридцать назад. А потому Марк, бледной тенью маячащий на пороге медкорпуса, застаёт меня врасплох.

– Медальон Согласия называется так не из-за того, что имеет какую-то принуждающую силу, а потому, что был выкован из двух видов металла: зелёного и красного олова, – произносит Марк. Суёт ладони в карманы штанов и шагом широким, пружинистым, беззаботным проходит дальше, ловко маневрируя между койками и тумбами. Марк здесь – не гость, хозяин. – Получившийся сплав стал символом объединения двух противоборствующих народов Синей пустоши, тогда ещё называвшейся республикой Раскола. И это вы бы знали не хуже меня, ведь мы вместе ходим на общую историю, если бы хоть иногда слушали лекции, а не спали. – Марк останавливается, облокачивается ногой на металлическое изножье Нининой койки. – Кстати, на контрольной мы, – он указывает пальцем на себя и Бена по очереди, – списывали у тебя, – затем на меня. – И нас не спалили только потому, что общую историю ведёт Влас.

Марк морщит нос, улыбаясь, и наклоняется в сторону, приподнимая свободную от веса тела ногу, чтобы протянуть Бену сжатую в кулаке ладонь. Интересно, всегда так было? Эти идиотские шутки про меня и Власа, не имеющие никакого смысла, кроме высмеивания отношений, в которых, вроде как, оба вполне счастливы?

По крайней мере, были раньше. Ну, и один из нас до сих пор.

Бен в ответ отбивает Марку по костяшкам пальцев. Вместе с этим они обмениваются взглядами, которые явно намного осмысленнее, чем простое перемигивание. Мы с Лией частенько таким занимались, когда рядом были посторонние уши – чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, обращались друг к другу, округляя глаза и приподнимая брови.

Казалось – глупость. Шутка, не более. Но по итогу мы умудрялись понимать, хоть и в общих чертах, что имела в виду каждая. Это был наш особый язык. Особый язык для особых отношений, по которым сейчас я чертовски скучаю.

– Я звонил тебе четыре раза, – заявляет Марк уже вслух и уже без прежней лёгкой весёлости в голосе. – Ты сказал, что отлучишься, но обещал быть на связи.

Бен кривит губы. У меня в голове всё сходится в одну картину.

– Не спится ему, значит, – подытоживаю я. – Так ваша команда сегодня дежурит?

– Ага, – за друга отвечает Марк.

– Но мне правда не спалось, – оправдывается Бен. – Сегодня слишком спокойно.

– Сплюнь!

– Наклонись лучше, я сразу по башке твоей деревянной постучу.

Марк цокает языком. Его лицо за несколько секунд успевает поменять четыре выражения: он смотрит на Бена и выглядит умиротворённым, затем на меня – и в его глазах зарождается беспокойство, на Нине его губы поджимаются в тонкую полоску, обозначая жалость.

Последнее, что появляется и уже остаётся с концами – это усталость.

– Тильда отпустила меня на твои поиски только при условии того, что мы принесём ей кофе, – сообщает Марк.

– Кстати, как ты узнал, где искать? – спрашивает Бен.

– Ой, пожалуйста, Андрей Робертович, – вздыхая, выдаёт Марк. – Вы не такой уж и человек-загадка, каким стараетесь казаться.

– Отнюдь, Марк Михайлович, отнюдь, – усмехаясь и тряся указательным пальцем, заверяет друга Бен.

Я улыбаюсь. Секунда милования над подобным зрелищем приносит за собой ещё одну порцию воспоминаний о Лие, Кирилле и том, чего мне уже не вернуть.

– Ты с нами? – покидая нагретое местечко, спрашивает у меня Бен.

Он подходит к Марку, встаёт рядом. Я вижу ту самую разницу, которая всегда бросалась в глаза, когда эти двое входили в помещение: и внешняя, и внутренняя, они наперебой кричали окружающим о том, что такие полярные люди попросту не могут быть вместе.

Но Бену и Марку это удаётся.

– Нет, – качаю головой. – Посижу ещё немного, да пойду в комнату, попытаюсь перехватить пару часов сна.

– Если что – ты знаешь, где нас искать, – даря мне улыбку, сообщает Марк.

Прежде чем уйти прочь, оставляя нас с Беном ещё ненадолго почти, – не считая Нины, – одних, он подходит и обнимает меня за плечи. От его жёлтого свитера пахнет влажной землёй, а от волос – хвойным шампунем.

– Конечно, – отвечаю я ему за спину.

И старательно, изо всех сил избегаю пристального Бенова взгляда.

– Что ж, – говорит Бен, стоит только Марку выйти. – Наверное, будет справедливым сказать тебе спасибо за то, что позвонила и вытащила меня хоть ненадолго из комнаты, полной смеха моего лучшего друга и шуточек девчонки, которая, кажись, на него запала.

– Это какая-то Тильда?

– Она вместо Виолы с нами в оперативной команде.

– Ясно, – киваю я. – И не за… хотя, знаешь, что? Будешь должен.

Бен ухмыляется, но головой качает, мол, понял, никуда не денусь.

– А ещё, я не сбежала, – замечаю я.

– Что?

– Ты говорил, пошёл искать меня, когда я сбежала. В тот самый первый день. Так вот, чтоб ты знал – я не сбежала.

– Сбежала, сбежала. Волосы назад, пятки сверкают.

– Ты был полуголым, я испугалась.

– Ой, испугалась ли?

– Дрон! – доносится из коридора голос Марка.

Он заканчивает разговор вместо нас, освобождая от необходимости лихорадочно продумывать в голове слова, пусть и недолгого, но прощания. Поэтому Бен покидает медкорпус молча. А я сползаю на стуле, устраиваясь, как мне кажется, максимально удобно в моём положении, и прикрываю глаза.

Моей колыбельной становится размеренное тиканье аппарата искусственной вентиляции лёгких.

***

По дороге в тренировочный зал я пытаюсь себя разбудить. Глаза слипаются, хочется плюнуть на всё, подняться в комнату “Дельты” и вырубиться часов на двенадцать. Единственное, что останавливает меня – Бен, идущий чуть позади, словно надсмотрщик.

– Я помню, что обещала начать посещать все занятия и окончательно войти в режим, но, – я бегло оборачиваюсь на Бена через плечо, – может, с завтрашнего дня?

– Сейчас ударю, – предупреждает Бен. – Давай, давай! Шементом.

Я тяжело вздыхаю, но Бен на это не реагирует так, как мне хочется – наоборот только толкает, больно впиваясь костяшками пальцев в позвоночник.

– Сегодня по расписанию огневая подготовка, но что-то мне подсказывает, сейчас нам расписание тренировочного зала можно спокойно игнорировать, – Бен нагоняет меня. Наши плечи соприкасаются. – Показательные вступления же.

– Да, – снова вздох, но теперь он выходит сам, без моего контроля. – Спросишь, готова ли я опозориться?

– А чего спрашивать-то? – на подходе к металлической лестнице, Бен опережает меня. – Ты для этого была рождена готовой.

Я замахиваюсь, чтобы отвесить Бену подзатыльник, но раньше этого случаются две вещи: Бен пускается вниз бегом и кто-то перехватывает мою руку, спасая Бена от увечий.

Пальцы переплетаются. Чужие – они длиннее и тоньше моих, – увешаны тонкими кольцами из чёрного матового металла.

Мне не надо оборачиваться, чтобы понять, кому они принадлежат.

– Доброе утро, – говорит Влас.

Чтобы не образовывать пробку, он утягивает меня прочь от лестницы к деревянным часам с кукушкой и пышному растению в, кажется, очень древней вазе.

– Доброе.

Его рука в моей руке – половина моих волнений. Остальное – то, что он наклоняется к моему лицу. Я успеваю чуть повернуть голову, чтобы губы Власа, соскользнув, лишь мазнули мою щёку.

Разумеется, ему не кажется это чем-то случайным, ведь он далеко не дурак. Беглый взгляд, который я ловлю на себе сразу после этого, заставляет меня поёжиться.

– Как вам временный куратор? – спрашивает Влас.

Как член Совета, он обязан быть политиком: объективным, спокойным и лояльным в любой ситуации. Именно это, как мне кажется, не позволяет ему сейчас пуститься в расспросы касаемо моего поведения.

– Странный.

– Татьяна оставила о нём отличные рекомендации.… А ещё сказала, что если Дмитрий его не возьмёт, она ни в какое путешествие не поедет, но в этом случае всему штабу придётся отдуваться за то, что она не погреется на пляже у моря. Так что у нас не было другого выбора.

Я пропускаю короткий смешок. Это очень похоже на ту Татьяну, которая выпускала в меня стрелы из арбалета в попытке чему-то научить.

– Я, собственно, другое хотел спросить, – Влас трясёт головой, отросшая чёлка падает ему на лоб. – Не хочешь вечером сходить куда-нибудь?

– Сходить?

– Ну да, – Влас коварно улыбается. – Свидание.

Последнее его слово обрушивается мне на голову настоящим камнепадом. В попытке ответить ему на улыбку, я, кажется, перебарщиваю, потому как стоит только губам растянуться в подобие оскала, Влас в лице меняется безвозвратно.

– Ты в порядке? – интересуется он. – Хорошо себя чувствуешь?

Резонный вопрос.

– Да, я… – где хоть какие-то слова? Где хоть что-то? На языке вертятся одни только нечленораздельные звуки. – Да… Да! Давай сходим.

Вдобавок киваю как ненормальный болванчик на приборной панели легковушки. Влас сводит брови к переносице.

– Ты уверена, что всё нормально?

Влас хоть и спрашивает, но ответа не требует. Он произносит эти слова лишь потому, что раньше я всегда и всё безоговорочно ему доверяла. Какие вообще у меня от него могли быть секреты, если Влас находится рядом со мной буквально с моего рождения?

А ещё, кажется, ему правда важно иметь представление о моём состоянии. Я знакома с людьми, задающими подобные вопросы только в качестве вежливости: они не хотят знать правду, лишь услышать дежурное “нормально” и, при необходимости, перевести тему на себя или в более комфортное обоим собеседникам русло.

Влас спрашивает, потому что Власу интересно. И я уверена – сейчас он не поверит в “нормально”, как делал это несколько раз прежде, когда я пыталась оттолкнуть его от себя как можно дальше.

– Это сложно объяснить, – говорю я. Влас отводит взгляд в сторону, и я кладу ладонь свободной от его хватки руки ему на грудь, переманивая его внимание обратно на себя. – Не проходит и секунды, чтобы я не думала о том, чтобы рассказать всё тебе, Артуру или родителям. Но я не могу…

– Не можешь нам, – перебивает Влас, выделяя последнее слово. – Андрею – можешь.

– При чём здесь Андрей?

– Я знаю, он – твой друг, но… – хватка Власа слабеет. Мои пальцы соскальзывают, рука верёвкой падает вниз, и я тут же цепляюсь ею за шлёвку на джинсах.

Влас недоговаривает. Нас начинают замечать случайные прохожие. Их взгляды колют иглами любопытства, пытаются пробраться под одежду и мысли, ощупывают в поисках наживы.

– Ладно, – тяжело вздыхает Влас. – Мне давно не семнадцать лет, чтобы устраивать разборки подобного рода, – произносит он, и, как мне кажется, больше пытается убедить в этом самого себя, чем меня. – Давай просто проведём этот вечер вместе, чтобы я понял, что у меня всё ещё есть девушка.

Я киваю, скрывая поджатые от неловкости губы за улыбкой. Если раньше я проигрывала перед попытками Власа сблизиться, но теперь у нас ничья: он сдаёт позиции, а я, преисполненная чувством вины, пытаюсь немного вытолкнуть себя на передовую.

Именно поэтому, – может и потому, что губы у Власа очень красивые, – я встаю на носочки и легко целую его. А, едва отстранившись, разворачиваюсь на пятках и лечу к лестнице. Там – вниз, по следам Бена и с той же скоростью.

Желание обернуться подавляю в зародыше. Оставляю только надежду, что Власу моего поцелуя достаточно в качестве доказательства: ещё не всё потеряно.

Я буду стараться.

***

Антон и правда делает это. А я снова перемещаюсь на школьный урок физкультуры, где нужно было сдавать нормативы на глазах у всего класса. Только если там отличные результаты были исключением, то здесь, в зале, пропахшем порохом и потом, это определённо правило.

Все ребята слишком хороши. Они осознают, что этот шанс – настоящая удача, а потому используют его всего, без остатка, не позволяя себе расслабиться или схалтурить.

– Я даже немного удивлён, – слышу я голос Антона, сидящего на единственном установленном напротив временной площадки стуле. Мы, защитники, стоим в две шеренги по обе стороны от него. – Не так плохо, как описывала Татьяна.

– Могу поспорить, она нас сравнивала с обезьянами, – шепчет Бен.

– Она сказала, что сравнивать вас с обезьянами – значит сильно обидеть последних.

Бен косо глядит на меня, мол: слышала? Я киваю. Понимаю, чему он удивлён – Антон не вспыхивает и не злится. Здесь, в тренировочном зале, привыкли, что за каждое сказанное без разрешения слово можно тут же получить, поэтому то, как новый куратор с улыбкой отвечает на сарказм Бена, смущает не только его и меня, но и остальных ребят тоже.

– Неплохо, Матвеев, – Антон удовлетворённо качает головой, провожая взглядом высокого юношу с длинными каштановыми волосами, собранными в низкий хвост, до своего места в строю. Только что он продемонстрировал, причём весьма успешно, свои умения в цикличном порядке, установленном самим куратором на импровизированной полосе препятствий, больше напоминающей, лично для меня, дорогу в последний путь. – Кто следующий?

Бен в шутку толкает меня. От неожиданности я делаю выпад вперёд, который Антон принимает за добровольное желание.

– Девчонка из коридора, – протягивает он, внимательно осматривая моё лицо. – Фамилия?

– Романова.

– Однофамилица?

– Нет, всё гораздо прозаичнее! – выкрикивает кто-то из строя.

По тренировочному залу пробегают смешки, которые, даже если и должны, совсем меня не задевают.

– Ну ладно, – Антон дарит мне кроткую одобряющую улыбку. – Посмотрим, на что способна капитанская дочка.

Подхожу к краю, где начинается полоса препятствий. Передо мной отрезок для скоростного бега, лабиринт с движущимися частями, которые мне необходимо будет отбить, как если бы это были удары моего противника, забор с наклонной доской, на вершине которого меня ждут подвешенные к потолку груши, разрушенный мост, ведущий к разрушенной лестнице и ещё одному лабиринту с всё теми же движущимися ударными частями, только теперь они имеют острые концы и норовят отрезать от пытающегося пройти их кусочек, стенка с проломами и небольшая площадка точно после с натянутой колючей проволокой.

Всё это нужно преодолеть в форме и с личным оружием.

Я оборачиваюсь через плечо на Антона.

“Может сразу убить нас, к чему такие трудности-то?”, – думаю про себя, пока жду знака от новоиспечённого куратора. Он коротко кивает. В этот же момент раздаётся щелчок включённого секундомера.

Я срываюсь с места.

Полоса предстаёт передо мной бесконечной дорогой страданий. Ещё не успевая закончить один её отрезок, я представляю, как терплю неудачу на следующем, и именно это тормозит меня сильнее собственной неуклюжести.

Я спотыкаюсь о собственные ноги, пока бегу, получаю в лабиринте обтянутой кожей палкой под рёбра и по уху. Роняю меч, пытаясь отбиться, и Антон кричит мне вернуться за ним на пару шагов назад. Лишь с третьего раза забираюсь по наклонной доске, едва не упав из-за одной из груш, которая, в ответ на мой удар, даёт неплохой ответный толчок. На дрожащих ногах преодолеваю разрушенный мост и лестницу. Царапаю щёку, руки и бедро во втором лабиринте.

Из-за боли даже на мгновение забываю о том, что стенка с проломами достаточно высока, чтобы начать бояться. А после из-за страха на автомате прыгаю, падаю на живот, проползаю под проволокой и.… уже не могу подняться на ноги.

– Слава, чтобы упражнение считалось законченным, тебе нужно приколоть флажок к доске, – напоминает Антон.

– И там же оставить шеврон оперативника, – тяжело дыша и через раз попадая зубом на зуб, замечаю я.

Поднимаюсь на колени, сдёргиваю с пояса красный флажок и с последними оставшимися силами, подкреплёнными злобой, втыкаю иголку в пробковую поверхность.

Это конец.

***

– Результат не самый худший, – говорит Бен, поглощая ужин с таким удовольствием, что даже мне, только что покончившей со своей порцией и теперь уже сытой, хочется добавки. – Но для оперативника это равносильно абсолютному фиаско.

– Спасибо за поддержку, – сквозь зубы цежу я.

– Я просто говорю правду.

– Тогда заканчивай жрать уже, а то скоро ни в одни джинсы не влезешь.

Бен замирает с куском курицы, недонесённым до рта.

– Оу, воу, женщина! – Его возмущению, кажется, нет предела. – Эй!

– А что? Я просто говорю правду.

Бен, выпячивая челюсть, бросает вилку на тарелку и показательно отодвигает от себя, хотя всё ещё продолжает цепляться взглядом за остатки еды.

– Весь аппетит испортила.

– Да испортишь его тебе, конечно, – я качаю головой. – Ты булочку с завтрака с лестницы уронил, так всё равно поднял её и съел.

– Но это ведь она была с сыром, – Бен со вздохом переводит взгляд на Марка, сидящего напротив.

– Это его любимая булочка, – откликается Марк, при этом ни на секунду не отрываясь от совместного с Даней занятия: тянущейся ещё с их уроков по медицине игры в морской бой. – В4.

– Убит, – Даня с яростным негодованием зачёркивает названный квадрат, так и норовя проткнуть бумагу. – Есть ли смысл играть дальше, если я ни разу тебя не ранил? Как ты вообще корабли свои так расставляешь, капитан Крюк?

– Ловкость рук и никакого мошенничества, – с улыбкой заявляет Марк.

– Да уж, – фыркает Даня в ответ.

Но тут же меняет недовольство собой на предвкушение и даже потирает руки, когда перед ним возникает кружка горячего шоколада, принесённая Ваней. Точно такая же достаётся и мне.

Под испепеляющий взгляд Бена я подношу кружку к губам и делаю первый глоток.

– Как вкусно! – довольно протягиваю я.

– Не за что, – улыбаясь, произносит Ваня. – Новый рецепт: я добавил немного кокоса и заменил корицу на ваниль.

Бен кивает на Ванину кружку, которую тот держит в руках, обхватив тонкими пальцами:

– А мне почему не принёс?

– А тебе вредно, – за брата отвечает Даня.

Беновы щёки недобро краснеют, и всё же он выдавливает, – совершенно точно насильно! – улыбку, которой всем остальным хватает для того, чтобы поверить в Бенову непробиваемость. Я начинаю понимать, что конкретно имела в виду Нина, когда рассказывала о безобидных подколах в сторону Бена по поводу его веса. Это и правда может выглядеть как что-то, на что не стоит обращать внимания; но только для ребят. Бен всё переваривает не так легко, как предполагается.

Он снова не просто слушает, но ещё и запоминает.

В этом настоящем дедушка Андрея Прохорова жив. В этом настоящем у Андрея Прохорова рядом любящая, заботливая мама. В этом настоящем Андрей Прохоров встречается с Полиной – девушкой своей когда-то розовой мечты.

В этом настоящем Андрей Прохоров слишком счастлив, чтобы обращать внимание на подобные шутки. Могу поспорить, он и сам любитель пропустить парочку, показывая людям своё безразличие относительно их слов. Но за Андреем Прохоровым из этого настоящего стоит Бен из другой истории, в которой жизнь не дала парню спокойно существовать, раз за разом пытаясь потопить.

Андрею Прохорову не за что бороться. Бен до сих пор разгребает последствия всех своих битв.