Текст книги "Кровь и туман (СИ)"

Автор книги: nastiel

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)

Уверенный тон её голоса – вот, что пугает сильнее рисунка. Она знает, о чём говорит, потому что рождена с этим даром в крови. Девочка, которая читает будущее по картам, наверняка привыкла к недоверию со стороны других, и оно совсем никак её не беспокоит, ведь она знает, что по итогу всё будет именно так, как она говорила.

– Расскажешь, что это значит?

– А ты хочешь? – Лия прищуривается. – Твоё недоверие может смутить мою магию…

Я непонимающе гляжу на девушку перед собой и на то, как за несколько мгновений на её губах появляется улыбка.

– Не издевайся надо мной! – я хмыкаю и легко толкаю Лию в плечо. В ответ мне она звонко смеётся.

Вот, по чему я скучала сильнее всего. Не по самому времени, проводимому со своей лучшей подругой, а по тому, как мне всегда с удивительной быстротой удавалось сделать её счастливой одним только словом или жестом, пусть даже глупым. В такие моменты и я сама, в каком бы состоянии не находилась, переставала грустить, поддаваясь шарму Лии.

Всё пошло по наклонной задолго до нашего возвращения в настоящее. Моя планета остановилась, когда сердце подруги отдало ей свой последний удар. Лия была моей звездой, и теперь, когда она снова светит, оказывается, что теперь нас разделяют триллионы световых лет.

Насколько несправедливо всё это по шкале от одного до бесконечности?

– Я всегда несу ерунду, когда нервничаю, – Лия трясёт головой, успокаивается. Больше она не улыбается. – Этот символ у Северного народа зовётся “аль-го-эз” и означает вмешательство чего-то постороннего и очень сильного в настоящее, прошлое или будущее. Это может быть проклятьем или, скажем, заклинанием, которое ты сама на себя наложила, если бы была в состоянии такое провернуть. Наименование символа буквально переводится как “потерявший свои внутренности”. – Лия проводит подушечкой указательного пальца по самому верхнему элементу символа – хвостику, как у пятёрки. – Аль. – Затем скользит к перегибу. – Го. – И завершает всё это круто выпуклой линией. – Эз. Потерявший свои внутренности. Потерявший свой изначально обозначенный путь.

Я откидываюсь на спинку сидения. Хочется забраться с ногами, обхватить коленки и, возможно, разреветься, но если я так сделаю, потом мне будет вечность не расплатиться за испорченный салон наверняка дорогого автомобиля.

Поэтому я просто перевожу взгляд на мигающую синим магнитолу, из колонок которой диктор начинает рассказывать о погоде на оставшийся день.

Ближе к ночи Дубров накроет сильнейшими за последние несколько лет осадками.

***

В медкорпусе для отбывания дежурства меня встречает куратор миротворцев – светловолосый кудрявый молодой мужчина по имени Сергей. Мне не посчастливилось видеть его в родном настоящем, но я хорошо помню Максима, взявшего на себя моё обучение на время пребывания в Огненных землях. Максим был достойным педагогом и прекрасным миротворцем, но чем темнее становится за окном и чем дольше я нахожусь рядом с Сергеем, тем сильнее я ощущаю пропасть, простирающуюся между двумя этими образами.

Сергей напоминает мне Марка: такой же добрый, учтивый, спокойный, тёплый человек. Максим никого мне не напоминает. В каком-то особом смысле он был уникальным. Я помню, как он злился во время моего первого в жизни собрания в стенах штаба и точно знаю, что типичные миротворцы так реагировать не должны.

Максим был нетипичным. Прямо как я. Жаль, что история моими руками стёрла его со своей карты.

– Ты окончательно поправилась? – интересуется Сергей. – Андрей очень рьяно выпрашивал у меня две недели больничного для тебя, и, честно тебе скажу, удалось ему это с трудом. – Сергей оглядывает моё лицо. Сейчас он видит ссадины на скуле от дневной стычки с Кали, но далеко не они привлекают его внимание. – Теперь я вижу, он не врал. Ты всё ещё выглядишь нездоровой.

Я вспоминаю похожие слова Валентина, которого тоже смутило моё состояние, и думаю о том, насколько чуткими являются миротворцы к окружающей среде и её обитателям. Я, быть может, и недостаточно хороша для защитника, но и близко никогда не доберусь до того уровня духовности и морали, им присущего. Можно прочитать все книги на свете и стать мастером по всем существующим боевым искусствам, но научиться быть готовым обнять и принять мир, каким бы ужасным он ни был – с таким даром можно только родиться.

– Может, кое-что осталось, – бросаю я осторожно. – Да и осень на дворе. Мама говорит, нужно есть больше фруктов и овощей, и я пытаюсь объяснить ей, что кетчуп – это тоже овощ, но она не слушает.

Сергей кивает с пониманием, но медленнее, чем это нужно для того, чтобы просто выразить свою точку зрения. Мою глупую шутку он и вовсе пропускает мимо ушей. Сергей оставляет меня сортировать медицинские карточки стражей в алфавитном порядке, а сам идёт к противоположному шкафу, где хранятся лекарства. Возвращается Сергей уже с пластинкой цветных таблеток.

– Витамины. Принимать утром за завтраком. – Я беру таблетки, прячу их в заднем кармане джинсов. – Кстати, с точки зрения ботаники, томаты – это фрукты.

– То есть, томатную пасту, с точки зрения этой самой ботаники, можно считать вареньем?

Сергей сдвигает брови. На его губах появляется широкая улыбка.

– Что-то вроде того, – смеясь, подтверждает он. – Ладно, юмористка, возвращайся к карточкам, и, прошу тебя, ничего не перепутай. Накануне у нас дежурство отбывал один хранитель, нарушивший технику безопасности в лаборатории, что, в свою очередь, чуть не привело к взрыву, и я думал, будет отлично доверить ему именно это задание, но вместо того, чтобы рассортировать карточки по направлениям и алфавиту, он сделал это по категориям болезней.

– Умники, они такие – всегда считают, что знают что-то лучше других.

Сергей ведёт плечом.

– Хранители просто излишне самоуверенны, – поправляет меня он. – Это не всегда плохо, но частенько демонстрирует их не с той стороны, с которой они сами этого бы хотели. Я уважаю их, так или иначе. Испокон веков именно на хранителях держится весь костяк системы стражей. Если бы у нас не было таких золотых умов, кто знает, куда бы нас занесло.

– А защитники? – спрашиваю я. – Что ты думаешь о них?

– Если хранителей я уважаю, то защитниками – восхищаюсь, – Сергей хлопает меня по плечу, но не убирает ладонь после, а лишь чуть толкает, поворачивая меня вполоборота. Мы оба смотрим в Нинину сторону. – Ты представляешь, какую силу духа нужно иметь, чтобы жертвовать своей жизнью каждый день?

Конечно, Сергей не имеет в виду конкретно Нину, ведь ей просто не повезло подчиниться соблазну. Но во всём её образе, в пожелтевшей сухой коже, в потускневший волосах, в истощённом лице обозначены те самые риски, на которые именно защитники должны быть готовы пойти: ранения, несчастные случаи, смерти.

– Хотя, о чём это я, – Сергей вздыхает, и я перевожу на него взгляд. – Конечно, представляешь. Ты же одна из них.

Разве?

– Ну да, – соглашаюсь я нехотя.

И возвращаюсь к карточкам, хотя ненавижу работу подобного рода. И Даня тоже; именно поэтому в нашей комнате всегда царил беспорядок – просто некому было превратить хаос в закономерность.

Сейчас для Дани этим занимается Ваня. А моя комната всё так же похожа на проекцию бардака в голове.

– Обрати внимание на карточки с красным ярлыком, – Сергей запускает руки в картонные обложки. – Их лучше вообще держать отдельно.

– А что с ними не так?

Сергей достаёт из уже выставленных по порядку карточек три папки с красным прямоугольником в правом верхнем углу. На обложке каждой карточки – фотография, имя, фамилия, год рождения и направление её держателя.

Одно из имён мне хорошо знакомо, и я задерживаю дыхание в ожидании ответа на свой вопрос.

– Особые случаи, требующие внимательного наблюдения.

– И сколько таких?

– На данный момент – тринадцать.

– Если я спрошу о диагнозе одного из них, – я киваю на карточки в руках Сергея, – это будет считаться разглашением врачебной тайны?

– Только в том случае, если сам больной не хочет, чтобы кто-то об этом знал, – Сергей откладывает карточки с красным ярлыком в пока пустующий ящик. – Кто тебя интересует?

– Лена Никитина, – моментально отвечаю я.

Лена, которую я знаю как близкую подругу Вани и умнейшую хранительницу, внешне не только красива, но и совершенно здорова. Что с ней может быть не так?

– Никитина, – повторяет Сергей. – Помнится, однажды она сказала мне, что не видит смысла в сокрытии своего диагноза, так как это всего лишь необычный процесс в её организме, пусть и не такой привлекательный, как рыжий цвет волос. Удивительно прямолинейная девчонка.

– Как и любой хранитель, – говорю я, переиначивая недавно сказанное самим Сергеем, но сохраняя общий смысл.

– Да, – соглашается он.

Замолкает. Оттягивает момент перед тем, как я узнаю ответ на свой вопрос? Неужели, всё настолько плохо?

– Она, вроде, встречается с Даниным братом? С Ваней, да?

– Нет. Они просто друзья.

– Знаешь, я ведь никогда не путал их, что удивительно, ведь внешне их не отличишь.

– Для меня они абсолютно разные.

– Вы хорошо общаетесь?

– Дружим с самого детства.

– И Ваня не рассказывал тебе о Лене?

Наверняка. Если, конечно, знает сам.

– Нет, – вру я. – Не думаю, что это такой уж секрет, просто не было подходящего момента.

– Его и не будет. К такому подготовиться невозможно. У неё опухоль головного мозга.

Как только Сергей произносит это, я понимаю – Ваня не знает. Он бы не смог держаться так стойко.

– Это ужасно, – тихо произношу я.

– Лена проходит курс лечения, – голос Сергея приобретает оттенок успокоения, убаюкивания. – Пока опухоль не разрастается, Лена в порядке.

– Почему нельзя просто вырезать её?

– Лена дала согласие на медикаментозное лечение, но от любого оперативного отказалась, заверив, что оставит подобный вариант на самый плохой случай.

– Думаешь, это правильно?

– Я думаю, каждый из нас сам способен принимать решение относительно своей жизни. Точка зрения медицины и точка зрения пациента не всегда совпадает. К тому же, Лена знает статистику: при полудоброкачественной опухоли слишком велик шанс рецидива.

На этом в разговоре ставится точка по обоюдному согласию. Сергей отлучается в соседнее помещение, а мне приходится по несколько раз перепроверить, не спутала ли я порядок карточек. Мыслями – теперь не здесь, а в теоретическом будущем, где Ваня проводит ночи напролёт у постели умирающей Лены. Не хочу думать, как сильно ему будет больно, но воспоминания без спроса бьют по черепной коробке. Когда “погиб” Кирилл, я была подавлена, разрушена, уничтожена, разбита…

Он был моим лучшим другом, а отношения Вани и Лены тогда, сейчас и, вероятно, в любом месте, где они будут сосуществовать, имеют гораздо больше граней.

Когда, – жаль, что не “если”, – этот мир потеряет Лену, мы потеряем Ваню. Другого исхода быть не может.

– Закончишь с этим, займёмся более интересной работой, – сообщает Сергей, возвращаясь. Он хлопает по задвинутым ящикам, отбивая быстрый, одному ему известный ритм. – Или, – Сергей облокачивается бедром на шкаф, – ты можешь немного вздремнуть. Тебе не повредит.

– Это же дежурство, – напоминаю я. – К тому же, скоро ночь.

– Я никому не скажу, – заверяет Сергей.

– Ладно. Спасибо.

Сергей отвечает улыбкой. Из тех карточек, которые я ещё не отсортировала, он быстро находит нужную: одну из самых пухлых, с множеством вложенных листов. Я не вижу её лицевой стороны, но по смятым уголкам узнаю в ней Нинину.

Так и есть. В подтверждение моим догадкам, Сергей идёт к койке Нины. Проверяет аппарат искусственной вентиляции лёгких, осматривает саму Нину. Вносит новые поправки в карточку, которые, как я уже успела изучить за многочисленные посещения, необходимо делать ежедневно, чтобы не упустить каких-то, пусть даже незначительных, изменений в её состоянии.

Я возвращаюсь к сортировке. Имена сливаются в яркие вспышки калейдоскопа, сменяя друг друга, когда я нахожу место для одной карточки и беру другую. Стоит только попасться знакомому, как я сразу, пока Сергей не смотрит, откладываю её в сторону, пряча под собственной курткой, которую, игнорируя крючки и вешалки, по приходу в медкорпус кинула на шкаф с выдвижными ящиками.

Я уже вижу, как выношу их из медкорпуса и провожу полночи за изучением. С этой самой секунды я решаю навсегда перестать быть пленником истории.

***

Когда с карточками покончено, до подъёма остаётся около пяти часов. Я решаю наконец отдохнуть, но выходит со скрипом. Несколько раз из дремоты меня выдёргивают страшные судороги в ногах, единожды – громкий хлопок за окном. В конце концов я сдаюсь, беру с тумбочки телефон, надеваю наушники и включаю музыку в надежде забыться. Но снова не выходит. Тогда я иду на кухню, где наливаю себе чай.

А по возвращению застаю в своей комнате полуночного гостя.

– Тоже не спится? – спрашивает Артур.

Он сидит на моей кровати, упираясь спиной в стену. Его лицо освещает экран планшета. В разъём вставлены наушники, и через них до меня доносятся обрывки диалогов.

– Ага, – я забираюсь на кровать и размещаюсь рядом с Артуром.

Он не убирает планшет, позволяя мне заглянуть в экран. Идёт какой-то фильм. Я не узнаю ни сюжет, ни актёров.

– Что пьёшь?

– Чай, – я протягиваю Артуру кружку. – Хочешь?

Артур кладёт планшет себе на ноги, принимая её. Делает глоток, морщит нос.

– С молоком? – Артур отплёвывается. – Гадость какая.

Я не успела ещё отхлебнуть, а потому сначала принюхиваюсь к тому, что сама же и налила. Странно. Не помню, чтобы добавляла сюда молоко. Такие напитки всегда были Даниной любовью, не моей.

Похоже, ясно, почему мне так плохо спится. Эта крошечная комната кажется огромной, когда я живу здесь наедине с собой.

– Что смотришь?

– Если честно, помню только, как последний раз вводил в поисковике: “Можно ли научиться играть на гитаре без гитары”, – Артур тычет пальцем в экран, сворачивая видео. – А это, похоже, какая-то социальная реклама.

– Не так уж и плохо, – я делаю небольшой глоток. Чай с молоком на вкус напоминает разбавленное мыло. – Тут могло бы быть порно, например.

– Уже просмотрено, – заявляет Артур с усмешкой.

Я толкаю его локтем в бок, едва не разливая чай на пижамные штаны.

– Можем посмотреть какой-нибудь фильм, – предлагает Артур. – Если хочешь и не собираешься пока спать.

– Давай.

– Есть какие-нибудь предпочтения?

Артур открывает фильмотеку. Я тычу пальцем в первую знакомую обложку, запуская фильм. Затем устраиваюсь удобнее, спускаясь чуть ниже по стене, обхватывая горячую кружку внезапно озябшими пальцами, кладя голову Артуру на плечо. Первые титры перед фильмом не успевают кончиться, как глаза начинают страшно слипаться. Я стараюсь держаться и даже залпом выпиваю чай для бодрости, но приятное тепло лишь сильнее меня успокаивает.

Не знаю, в какой момент засыпаю. Блаженный провал в темноту кажется минутным, когда толчок невероятной силы и чьи-то обеспокоенные голоса возвращают меня обратно в реальность. Я с трудом открываю глаза. В комнате светло из-за включённой лампы, но за окном всё такая же темень. У меня в руках уже нет кружки, а ещё до груди я укрыта одеялом, которое сейчас с меня стаскивает Артур. На нём самом уличная одежда.

– Что происходит? – спросонья мой голос тихий и охрипший.

Нужно откашляться и повторить вопрос.

– Собирайся, – раньше, чем я это делаю, Артур окончательно избавляет меня от одеяла.

Вместо него сверху летят джинсы и форменная куртка.

– Ты можешь объяснить, к чему такая паника?

– Команда “Дельта” на задании…

– Я больше к ним не отношусь, – перебиваю я. Закрываю лицо курткой, спасая глаза от раздражающего света. – Меня выгнали с позором, и я заслужила забыться сном!

– Слава, пожалуйста!

Затуманенный сном мозг пробуждается. В голосе Артура столько паники, что я за секунду оказываюсь на ногах.

– Никто не умер? – спрашиваю я.

– Не уверен, – несмело отвечает Артур.

Такой ответ не прибавляет скорости моим сборам. Я замираю с одной ногой, высунутой из пижамных штанов.

– Это как понимать?

Вспыхивает свет в коридоре. Мама с Дмитрием перекрикивают друг друга, разговаривая ещё с кем-то по громкой связи.

– Вы нашли его? – вылавливаю я вопрос.

– Там метры земли и бетона… я не знаю… мы пытаемся, но…

Я бы обвинила в обрывочных фразах плохую связь, если бы не слышала мертвецкую тишину между этими самыми паузами. Абонент не может говорить полными предложениями, потому что он на грани нервного срыва.

– Артур, – требовательно зову я. – Что происходит?

– Рухнул дом в старом квартале, на шум в котором поступила ориентировка, – произносит Артур на выдохе. – Даня с другим парнем, защитником, осматривали окрестности, а Ваня был внутри и сканировал этажи, когда всё произошло…

Я хочу закричать, но паника набрасывает мне на горло удушающую петлю. Я уже не думаю об одежде и выбегаю в коридор как есть, в одной штанине и футболке. Под сыплющиеся восклицания родителей, поправляю штаны, напяливаю кроссовки, хватаю с крючка явно не свою куртку и пулей вылетаю из квартиры. И только на улице я понимаю, что понятия не имею, где всё произошло и куда нужно идти.

Кто-то за спиной кричит моё имя.

Петля затягивается. Я хватаюсь за шею, но, разумеется, ничего не нахожу. Ничего, кроме медальона со стрелой.

“Мне очень жаль”.

Это не мои мысли.

“Кирилл?”

Я крепче цепляюсь за медальон. Под кожей пробегает лёгкий разряд тока.

“Это должно было быть предупреждением, а не казнью”.

Свободная ладонь сжимается в кулак, ногти больно впиваются в кожу.

“Я бы никогда… я ведь думал, что ты тоже придёшь. Стал бы я причинять тебе боль? Ты знаешь меня как никто, Рось…”

“Больше нет”.

Гуляющий сквозной ветер забирается под расстёгнутую нараспашку куртку и ворот футболки. Раздаётся глухой раскат грома.

“Я хотел, чтобы стражи перестали нам мешать. Вы не успели предотвратить убийство Дэвона, но оно в нашем списке не последнее, а значит всегда будет вероятность вашего неслучайного участия. Рось, мы не можем остановиться до тех пор, пока все должники королевы не будут найдены”.

Я поднимаю глаза к черничному небу, усыпанному созвездиями. Первая крупная капля падает мне на лоб меж бровей, спускается по носу к уголку правого глаза и прокладывает дорожку по щеке.

Остальные обрушиваются на Дубров сплошной водной стеной.

“Ты веришь в Бога, как я помню”, – говорю я в своей голове, но обращаясь к чужаку. – “Молись , чтобы Ваня выжил, а иначе я приду за тобой, где бы ты ни прятался”.

“Я буду ждать”.

Голос звучит обречённо. Кирилл знает, что я не шучу.

И я это знаю тоже.

Критический рубеж. Глава 6

Я стою у барной стойки, пью из почти опустевшего стакана до ужаса горький холодный чай и бросаю косые взгляды в сторону Бена, разговаривающего с неким Ливием: поджарым светловолосым оборотнем с зелёными глазами и неприятным оскалом. В стоящем вокруг шуме я не могу различить даже отрывков их диалога, но по тому, как улыбается Бен, могу надеяться – всё идёт по плану.

– Ещё картошки? – спрашивает бармен.

Я киваю, даже не поворачивая голову в его сторону.

Еда неплохо помогает справиться со стрессом. Мне, может, и нужно бы себя контролировать, но так как я больше не оперативник, отодвинуть цели подобного рода на задний план труда не составляет. К тому же сейчас, когда есть проблема гораздо важнее поддержания хорошей физической формы.

Чужая жизнь, например.

Бармен обновляет не только закуску, но и напиток. Когда Бен кивком прощается с Ливием и возвращается ко мне, я успеваю и то, и то опустошить наполовину, а ещё изорвать несколько салфеток на мелкие части в попытке хоть чем-то занять дрожащие от нервов руки.

– Есть три новости, – сообщает Бен, плюхаясь на табурет рядом. – Во-первых, не напрягайся так, я пошутил: никаких услуг эротического характера оказывать не придётся.

– Вот ни капли не смешно, – строго уверяю его я.

– Кому как, – пожимает плечами Бен. – Во-вторых, если что, эти услуги пришлось бы оказывать не тебе, потому что Ливий, оказывается, по мальчикам. – Бен дёргает воротник футболки поло и расстёгивает пуговицы, освобождая горло. – Мне в жизни никто столько комплиментов не говорил, я почти согласился.

– Бен! – умоляюще восклицаю я.

– И в-третьих, Дот сейчас не в Дуброве и не появится здесь в ближайшие несколько недель.

Мы пропали. Это был Бенов “стопроцентный вариант”; он знал Дот, альфу одной из стай леопардов, ещё в предыдущем настоящем, и её поведение, согласно сводкам стражей, совершенно не изменилось в этом: она плодила оборотней направо и налево, и хотя стражи знали о её причастности, прямых улик для вынесения приговора раздобыть никак не удавалось. К тому же, Дот слишком бережно заботилась о своих “детях”, обеспечивая им отличную жизнь в любом из миров, где бы они не были созданы, за что её нельзя было считать плохой альфа-матерью.

В этом и заключается мой план. Если организм Вани однажды уже сумел принять оборотнический ген, спасший его, то получится и повторно; неважно, волк, лис или кот – если есть совместимость, это должно сработать.

Так думаю я. А Бен соглашается с моим мнением из уважения к общей ситуации и старается лишний раз не попадать под горячую руку.

– Что делать будем? – Бен дважды щёлкает пальцами, подзывая бармена. Тот никак не реагирует на неуважительный жест, но и Бен сдаваться не собирается: щёлкает до тех пор, пока не привлекает внимание всех окружающих. Бармен не выдерживает и обращает на Бена усталый взгляд. Тогда тот произносит: – 0,5 тёмного, будьте любезны!

Бармен оставляет предыдущего клиента, которому художественно наливал четырёхцветный коктейль с долькой ананаса на горлышке бокала, и принимается за заказ Бена. Выражение его лица при этом оставляет желать лучшего. Я бы на месте Бена из стакана пить не стала – слишком велика вероятность того, что в него плюнули.

– Я похожа на того, у кого в запасе десяток гениальных идей? – уточняю я у Бена между двумя большими глотками чая.

– Не надо злиться на меня за то, в чём сама виновата, – бросает Бен. Принимает принесённый бокал у бармена, но прильнуть к нему губами не успевает. Вместо этого замирает, резко поворачивается в мою сторону и говорит: – Я не это имел в виду.

– Ты имел в виду именно то, что сказал, Бен, – спокойно заверяю его я.

– Ага, конечно. Да ляпнул, не подумав!

Мне совсем не хочется развивать эту тему, поэтому я больше ничего Бену не говорю. Но его нечаянно брошенная фраза заставляет снова вернуться на двенадцать часов назад. Медкорпус был забит народом. Я бы никогда не подумала, что у Вани столько друзей. В основном, конечно, присутствующие были одеты в синее, белое и чёрное… Чёрное. С ейчас, на слегка успокоившуюся голову, я понимаю, какая во всём этом была ирония, тогда же мне было не до смеха. Лена сидела на коленях на полу у койки, упершись лбом в край матраса, и что-то шептала. За её спиной стояла, обхватив корпус руками, Полина. С другой стороны от кровати Аня крепко обнимала обессилевшего от крика и слёз Валентина.

Я не могла заставить ноги пошевелиться, стоило только помочь уложить Ваню на койку. Помню, как кто-то из миротворцев пытался предложить нам с Даней свою помощь, пока мы стояли плечом к плечу, держа друг друга за ладони, покрытые грязью и песком. Помню, как мы оба проигнорировали это предложение.

Мелкие частицы кирпича больно впивались в кожу, но это ни на секунду не помогало прийти в себя.

Когда я шёпотом спросила Даню, в порядке ли он, он улыбнулся. Это была одна из тех улыбок, после которых обычно следует шаг с табуретки и тугие объятия петли на шее.

“Травмы, несовместимые с жизнью”, – вот, что сказал Сергей. Насколько размытое это понятие на самом деле? Можно быть сбитым автомобилем и умереть от внутреннего кровотечения, можно прыгнуть с пристани, не зная о подводных камнях, и сломать шею, а можно принять на себя вес двухэтажного старого здания под снос и получить размозжённую голову и проткнутые собственными рёбрами внутренние органы.

Травмы, несовместимые с жизнью. То, что я почувствовала, когда увидела его тело среди обломков и услышала дикий, животный крик Валентина – тоже считается?

Ни один человеческий аппарат не в силах заставить Ванино сердце биться снова. Нам пришлось вложить в него магическую энергию невероятной силы, чтобы выиграть жалкие сутки. Нам – это Власу. Возможно, стоило как-то мягко попросить его об этом, и всё было бы иначе, но вместо этого я на него наорала, отбивая слёту все его аргументы за то, что даже у магии мрачных гончих есть границы.

Я попросту не оставила Власу выбора. И он сделал всё, на что был единовременно способен, разрезая своё предплечье магическим кинжалом и погружая лезвие в кожу так глубоко, что было слышно скрип металла о кости. Проступившая кровь имела тёмно-бордовый оттенок и вызвала у одного из хранителей тошноту.

Влас сломал закон природы, как однажды это уже сделала я, пустившись в путешествие во времени: он подарил Ване двадцать четыре часа жизни, а нам – последнюю возможность окончательно вытащить его с того света.

Теперь Влас как-то странно на меня смотрит.… Кажется, в моей просьбе он увидел нечто большее, чем попытку спасти друга. Я помню свой самый первый день в Дуброве и встречу с Власом: тогда я страшно удивилась отсутствию каких-либо шрамов, кроме совсем небольшого на руке, а Влас ответил, что это моя заслуга, ведь я, то есть, его Слава, не хотела, чтобы ему было больно.

Применение магии для мрачных гончих не просто делёжка энергии между собственным существом и окружающим миром – это короткая болезненная пытка, не только физическая, но и духовная.

Разве действительно любящий попросил бы любимого пойти на это ради спасения кого-то другого?

– Думаешь, поможет? – Бен крутит бокал меж ладоней. – Метаморфозы эти, превращения?

– В нашем прошлом помогло, – напоминаю я.

– Ну, судя по твоему рассказу, Ване тогда было без году неделя, а на детей обращения всегда действуют мягче.

Бен подносит бокал к губам, но я останавливаю его перед глотком, преградив путь ладонью.

– У тебя точно больше нет знакомых альф, которые могли бы нам помочь?

Бен сверлит недовольным взглядом мои пальцы перед своим лицом.

– Нет.

– Уверен?

– Уверен! – восклицает он резко.

Я убираю ладонь, но Бен так и не делает глоток. Тяжело вздыхая, он опускает бокал на стол с такой силой, что добрая половина пива выливается за его края.

– Ладно, – Бен чешет подбородок. – Давай думать. Кто обратил Ваню в первый раз?

Я пожимаю плечами. Силюсь вспомнить имя, но оно осталось слишком далеко в памяти.

– Какой-то знакомый Дмитрия… Друг или товарищ. Может, сослуживец.

– Ещё чая? – спрашивает бармен.

Я гляжу в свой стакан. Даже не заметила, когда успела его опустошить.

– Нет, спасибо, – я отталкиваю стакан от себя, позволяя бармену его забрать.

– Тогда что насчёт информации?

Я была бы не до конца уверена, что бармен обращается именно ко мне, если бы не его ухмылка. Мы с Беном не думали, что кто-то будет подслушивать нас в месте, куда каждый пришёл за выпивкой и расслаблением, а потому, сейчас переглядываясь, мы ловим друг друга на том, что знатно прокололись.

– Извините? – переспрашиваю я.

– Вы, ребята, кажется, альфу ищете? – уточняет бармен.

У него синие короткие волосы, уложенные назад, сплошные голубые глаза без зрачка и кожа, в бледно-зелёном свете ламп отливающая оливковым золотом. Каждый день я нахожу хоть полчаса времени, чтобы продолжать обучение всему тому, что я уже должна знать, а потому с уверенностью могу сказать, что передо мной тот, в чьих жилах течёт кровь водных нимф.

– Допустим, – отвечает Бен.

Ножки табурета противно скрепят, когда он пододвигается ближе ко мне и бармену.

– Тогда, допустим, я знаю одного парня, который может вам помочь. – У бармена бейдж на груди. Приходится прищуриться и внимательно вглядываться в него некоторое время, чтобы разобрать имя. – Вы заинтересованы в этом?

– Допустим, – тем же таинственным тоном повторяет Бен.

– Хватит, – отрезаю я. – Нам очень нужна помощь, – я ещё раз бросаю взгляд на бейдж, чтобы убедиться, что всё верно прочла. – Пожалуйста, Мими.

Мими перестаёт натирать уже давно сухой бокал. Его удивлённый взгляд скользит по моему лицу, и я понимаю – местные завсегдатаи редко обращаются к бармену по имени.

– Вы хотите обратить кого-то? – спрашивает Мими. Отставляет стакан прочь, перекидывает полотенце через плечо, упирается ладонями в барную стойку и чуть наклоняется вперёд. – Зачем кому-то добровольно такая ноша?

– Мой друг умирает, – отвечаю я. – Точнее, уже мёртв. Обращение – наш последний шанс.

– Ты в полной мере понимаешь, на что обрекаешь его?

– Да.

– И думаешь, он справится?

– Абсолютно.

Мими хмыкает. Моя уверенность его смешит, но о причинах этого я могу лишь догадываться.

– Есть ещё кое-что, – произносит Мими, покусывая губы на коротких паузах между словами. – Самый главный риск. Не боишься ли, что его новая судьба будет ему так противна, что он захочет отомстить тебе за вмешательство?

Я думала об этом, вспоминая Ваню в полной животной форме – платиновым лисом: красивым, изящным, смертоносным. Я видела его лишь однажды и то мельком, но и этого мне хватило, чтобы раз и навсегда запечатлеть в памяти данный образ.

Я думала и представляла, что его острые зубы смыкаются на моей шее, прокусывая насквозь, переламывая позвоночник.

Я думала, представляла и мысленно смирилась с подобным возможным исходом.

– Пусть, – говорю я запоздало. – Плевать, – добавляю уверенно. – Зато он будет жить.

– Что ж, – Мими достаёт из кармана фартука ручку. – Как знаешь. Только учтите: Боунс – не любитель плодить полукровок. – Раньше, чем я реагирую, Мими хватает мою ладонь и принимается выводить на ней что-то ручкой. Чтобы не прыснуть от щекотки, приходится поджать губы. – Вам, скорее всего, придётся долго его уговаривать.

Когда удаётся вернуть ладонь, я различаю на коже нацарапанный адрес.

– Спасибо, – киваю я. – Боунс, значит?

Это имя кажется мне отдалённо знакомым, как слово, вертящееся на языке, но никак не желающее обретать форму.

– Так уж его зовут, – Мими хмыкает, морща нос, и тычет пальцем в свой бейдж. – Кому-то и того повезло меньше.

Мы с Беном благодарим Мими, оставляя чаевые, превышающие сумму наших заказов, и наконец покидаем душный бар. Двигатель припаркованного напротив входа внедорожника Бен не глушил, поэтому трогаемся с места мы сразу, как только размещаемся внутри. Я вслух зачитываю Бену адрес с ладони, он на ходу вбивает его в навигатор.

– Ничего себе, – удивлённо протягивает Бен, когда навигатор находит нужное нам место. – Это за чертой города, в десяти километрах к востоку. Заправка какая-то. Ты точно верно всё прочитала?

– Да, – заявляю я, но лишний раз пробегаюсь глазами по поплывшим буквам. – Октябрьское шоссе, пятьдесят пятый километр. Ещё приписка: второй съезд налево.