Текст книги "Кровь и туман (СИ)"

Автор книги: nastiel

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 39 страниц)

Когда приходит моя очередь, я ещё раз бросаю быстрый взгляд на деревянное меню на стене позади бариста. Не собираюсь брать ничего, кроме своего стандартного напитка, но проверяю новинки; вдруг, что приглянется.

– Добрый вечер, – мягко произносит бариста.

Я перевожу на него взгляд и вместо того, чтобы сказать: “Большой карамельный латте”, замираю, теряясь. Милый парень с чёрными волосами, фигурой пловца, скрыть которую неспособны форменная футболка в горизонтальную полоску и фартук, и широкой белозубой улыбкой.

Я знаю его и знаю, что внешне он совершенно не похож на интеллектуала, коим является на самом деле.

Передо мной не просто бариста с витиевато выведенным именем “Роман” на золотой табличке. Передо мной мой старый знакомый Рэм.

Я не улавливаю упоминания о нём в словах Виолы. Я не вижу его в её каких-либо действиях и привычках. Я помню, как часто она говорила о своём брате в моём прошлом настоящем, и потому до этого момента была совершенно точно уверенна, что…

Нет, это невозможно.

– Может, вам что-то подсказать? – учтиво спрашивает Рэм.

– Нет, – наконец выдаю я после того, как в спину мне летит недовольный кашель от следующего в очереди. – Карамельный латте, пожалуйста.

– Стандартный, большой?

– Большой.

– Добавить какой-нибудь сироп? Советую ванильный, он придаёт напитку дополнительную сладость.

– Давайте.

– Может, хотите покрепче?

– Нет, – я качаю головой. – Сон – последнее, с чем мне нужно бороться по собственной воле.

Рэм хмурит брови, но усмехается. Мои слова кажутся ему забавными.

Я расплачиваюсь, и Рэм приступает к изготовлению моего кофе, и я заставляю себя хоть изредка отводить от него взгляд, иначе он может счесть меня сумасшедшей. Но это всё так… так…

Почему всегда, когда мне кажется, что страннее уже точно не будет, случается нечто подобное?

– Ваш латте, – Рэм протягивает мне картонный стаканчик.

– Спасибо, – я принимаю его. Приятное тепло обжигает пальцы.

– Вам спасибо. Приходите ещё.

Вот и всё. Я ухожу, уступая место у прилавка следующему любителю бодрящего напитка, и Рэм принимается за другой заказ с той же добродушной улыбкой, с которой делал мой. Я ещё некоторое время разглядываю его, стоя за высоким столиком и делая вид, что помешиваю сахар, который, вообще-то, никогда не добавляю.

Смотреть на Рэма, не причастного к жизни штаба – дико.

Смотреть на Рэма, не знакомого с его когда-то ближайшим другом Ваней – странно.

Смотреть на Рэма без сестры-двойняшки, немного навязчивой, но определённо любимой братом – неправильно.

Я покидаю кофейню в разочарованных чувствах. Впервые в жизни кофе не помогло, а сделало только хуже.

***

Я не припоминаю, чтобы просила Антона выбить из меня весь дух, но именно этим он и занимается. Я успеваю дважды поругать себя за слабохарактерность и раз десять Бена за то, что так легко последовала его совету, прежде чем в левом боку начинает нестерпимо колоть.

Я останавливаюсь и сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени. Пытаюсь выровнять дыхание. На пол обрушиваются капли пота с моего лба.

– Я взял за правило не трогать старые результаты стражей, чтобы не мешать мнение Татьяны со своим, но сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что придётся покопаться в бумагах. Ты ужасна, Слав. Такое чувство, что у тебя не травма была, а паралич всех конечностей.

Я ничего не отвечаю, но не потому, что мне нечего сказать Антону в ответ. Просто нет ни сил, ни желания спорить с тем, кто за это сможет на мне нещадно отыграться.

– Ладно, – Антон подходит ближе, ободряюще хлопает меня по спине. – С рукопашным боем выходит не очень, может, с оружием получится лучше?

– С каким? – спрашиваю я, хотя, на самом-то деле, это никакого значения не имеет.

Сейчас мой уровень одинаково плох во всём. Конечно, если постараться, я смогу припомнить уроки, которые давала Татьяна, и, возможно, с мечом моя ситуация покажется Антону не настолько провальной, но я не хочу сама проявлять инициативу, наученная тем, что она, в большинстве своём, действительно наказуема.

– Сейчас посмотрим, – говорит Антон и направляется в секцию с оружием.

Снова появляется в поле моего зрения он уже меньше, чем через полминуты, и с четырьмя боевыми кинжалами, по два в каждой руке.

– Может, лучше стоит начать с кинжалов для обучения? – выкрикиваю я своё предположение, пока Антон идёт ко мне.

В отличие от куратора, я трезво оцениваю свои способности и знаю нынешний потолок. То, что Антон хочет пробить его, мне, конечно, льстит, но в итоге-то вся штукатурка посыплется именно на мою голову.

– Держи, – Антон протягивает мне два кинжала, игнорируя вопрос.

Я неуверенно сжимаю по одному в каждой руке. Они легче, чем я думала. Рукояти, обтянутые полосками кожи, ложатся в ладони как влитые. Хочется как-нибудь по-особенному провернуть их, как показывают в кино, но я понятия не имею, как сделать это так, чтобы не выглядеть обезьяной с гранатой.

– Что теперь? – спрашиваю я.

Антон молча делает несколько шагов от меня и встаёт в боевую позу.

– Атака или защита?

Не понимая, к чему он ведёт, но зная о необходимости ответа, я говорю:

– Защита.

Антон кивает. Боевая поза становится жёстче. Я нервно сглатываю и пытаюсь повторить её. Не знаю, выходит ли у меня.

– На счёт “три”? – предлагаю я.

Антон дёргается, предпочитая действовать неожиданно.

Он атакует. Его движения довольно просты и медленны. Это – мой уровень. Я чувствую вибрацию под кожей на левом предплечье; сила клятвы наконец активизировалась в полную силу. Всё, что происходит, кажется мне уже изученным. В голове возникают образы: занятия с Татьяной, тренировка с Лукасом, немного практики с Беном. Я отбиваю атакующие удары не с лёгкостью, но с уверенностью.

Разгар поединка, а я не могу сдержать улыбки. У меня получается!

Вскоре я даже замечаю, что Антон повторяет свои атаки в определённом порядке. Тогда я решаю его удивить. В очередной раз, когда комбинация начинает новый круг, я перевожу свой блок в одну из связок атаки, которую умудряюсь вспомнить.

Эта идея кажется мне отличной; так я покажу Антону, что всё же не настолько потеряна.

Но всё сразу идёт не по плану.

Рука скользит не туда. Не рассчитывающий на ответное нападение Антон теряется лишь на секунду, но её оказывается достаточно, чтобы мне полоснуть по его футболке на спине, рассекая острым лезвием не только ткань, но и кожу.

Свежий разрез зелёного полотна быстро становится тёмным от крови. Я охаю и разжимаю пальцы, роняя оба кинжала и предупреждая любое своё следующее движение.

Антон шипит от боли.

– Извините! – восклицаю я. – Я хотела только… извините!

– Всё нормально, – отвечает Антон спокойно.

– Нет, не нормально. Я вас ранила!

– Я же сказал, всё нормально, – повторяет Антон чуть громче. – Кажется, сегодня один из миротворцев оставил у нас обеззараживающее средство, которым обрабатывал ссадины Кали. Я сейчас вернусь.

Антон уходит, не забывая поднять с пола мои ножи. У меня дрожат руки, и я крепко прижимаю ладони друг к другу, чтобы немного унять беспокойство. Но лучше не становится, и по большей части из-за мозга, который предпочитает раз за разом перематывать злосчастный момент моей глупости.

Ну почему я такая дура?

Легко хлопаю себя по щекам. Нужно исправлять ситуацию. Двух извинений явно недостаточно, чтобы хоть немного загладить вину, и я следую в оружейный сектор, куда ушёл Антон. Осторожно, на носочках, приближаюсь к входному проёму. Собираюсь с мыслями, искренне надеясь на то, что куратор получал ранения гораздо сильнее, чем порез кинжалом, делаю шаг, вступая в просвет, образованный стеллажами, и…

Не могу ни вдохнуть, ни шевельнуться, ни уж тем более произнести что-либо.

Антону пришлось снять футболку, чтобы обработать порез. Я ранила его аккурат поперёк лопатки, но в этом месте у Антона и до меня было нечто неестественное для физиологии человека. С каждым его вдохом это нечто расходится, словно шов. В конце концов, когда “карман” становится достаточно широким, рваная линия пускается вниз, к бёдрам, пересекая спину Антона двумя параллельными линиями от каждой из лопаток.

Когда передо мной раскрываются широкие чёрные крылья, приходится прижать ладонь ко рту, чтобы не закричать.

Мужчин-сирен в природе не бывает, но передо мной сейчас именно оно – редчайшее из чудес.

И невозможное. Если только не…

На дрожащих ногах я вылетаю из тренировочного зала, не без дополнительных усилий преодолевая подъём по лестнице и коридор штаба. На улице продолжаю бежать, беря направление в первую же попавшуюся сторону и не определяя какую-либо конкретную конечную точку.

Одна задача: убежать как можно дальше от Антона.

Шаг. Шаг. Шаг.

Я осознаю, что нахожусь у своего дома, только когда останавливаюсь перед металлической кодовой дверью. Какие цифры? Все мысли в голове превратились в кашу. Я бью себя кулаком по лбу несколько раз, прежде чем понимаю, что это совсем не помогает.

– Триста пятьдесят восемь, – произносит знакомый голос.

Я ставлю пальцы на нужные цифры, но дверь не поддаётся. Снова и снова я жму на треклятые кнопки и дёргаю чёртову металлическую ручку, но ничего не происходит. Чужая рука тянется вперёд. Когда она касается кнопок, я понимаю, что всё это время пыталась выжать не ту комбинацию.

Дверь издаёт характерный звук открытия. Я опускаю руки вдоль тела, позволяя чужим рукам открыть её за меня. Для этого человеку нужно выйти вперёд и показаться мне на глаза. Я узнаю в нём Ваню.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

Ваня открывает рот. Его губы шевелятся, но я ничего не слышу. Я думаю о том, что оглохла, но мимо нас вдоль дома проезжает машина, и до меня отчётливо доносится урчание её работающего мотора.

– Ваня? – осторожно зову я.

Короткий рваный выдох, который я хорошо знаю.

Так звучит отчаяние.

– Лена умирает, – говорит Ваня.

Его голос дрожит сильнее, чем мои колени.

Критический рубеж. Глава 8

До рассвета ещё как минимум часа три. Мои пальцы совсем окоченели. Я растираю ладони, пока слежу за тем, что делает Эдзе. На крыше самого высокого здания в Дуброве – единственного двенадцатиэтажного элитного жилого дома, – нас только двое, и это напоминает мне Огненные земли, где я тоже была свидетелем приготовлений Эдзе к ритуалу.

Только в этот раз с того самого момента, как мы встретились, молчит не он, а я.

– Я обеспокоен, – говорит Эдзе.

От неожиданности услышать его голос я вздрагиваю.

– Чего? – переспрашиваю, нахмуриваясь.

Вести диалог в такую несусветную рань – это прям не моё. Особенно при нулевой температуре. И тем более с кем-то вроде Эдзе.

– Ты не задала ни одного вопроса за всё время, что мы здесь находимся. Хорошо себя чувствуешь?

Я качаю головой и лишь гляжу на Эдзе устало. Если это не объяснит лучше слов, куда ему сейчас следовало бы идти, то уже ничто не сможет.

– Понял, – Эдзе поднимает руку в примирительном жесте. Большим и указательным пальцем он при этом держит перо ворона. – Принцесса встала не с той ноги.

– Зато она с лёгкостью поднимет её, чтобы дать вам пинка, – произношу я еле слышно.

– Чего говоришь?

– Можем мы поскорее со всем этим закончить, спрашиваю?

– Будешь торопить меня, я ошибусь. Если я ошибусь, возникнут проблемы. Возникшие проблемы решать будешь сама.

Я лишь фыркаю.

– Вот и славно, – Эдзе подпаливает перо зажигалкой в форме распятия. Оно сгорает неестественно быстро, но ведьмак всё же успевает скинуть получившийся пепельный столб в ритуальную чашу раньше, чем его подхватывает ветер. – Мне нужно ещё буквально пятнадцать минут.

– У вас есть десять, – я подхожу ближе к чаше. Сейчас в ней густая жидкость тёмно-зелёного цвета. Добавленный пепел на её поверхности тает серыми бликами. – Когда Нина будет в порядке?

– Магию такого типа не провести за пару часов. – Я чувствую на себе взгляд Эдзе, но сама глаз не поднимаю. – Потребуется день как минимум, а ещё мне придётся забрать вашу подругу из штаба, потому что я не могу торчать у вас под присмотром всё это время.

Жидкость начинает бурлить. Я чуть наклоняюсь к чаше, чтобы уловить запах, но не чувствую ничего, кроме жара.

– Вы что-то скрывать от нас собрались? – спрашиваю, уже выпрямляясь.

Эдзе отталкивает меня в сторону. Достаёт из своей сумки несколько чёрных баночек одинакового цвета, откупоривает их по очереди. Из каждой несколько щепоток содержимого оказывается в чаше.

– Если бы, – Эдзе тяжело вздыхает. – От вас и не скроешь, и не скроешься. Липнете, как банный лист к одному месту. Просто из-за ваших дурацких правил я не могу находиться в штабе дольше четверти часа. А мне, я повторюсь, потребуется пара суток.

– Ладно, – протягиваю я недовольно. – Но при одном условии.

– Никаких условий, милочка. Это в ваших интересах.

– Пусть Шиго присутствует при всём процессе, – всё-таки прошу я. – Вы ей обещали.

Эдзе отрывается от своих дел, чтобы подарить мне полный удивления взгляд.

– А почему, позволь поинтересоваться, ты доверяешь моей дочери больше, чем мне?

– Они с Ниной нашли общий язык в том прошлом, в этом же они и вовсе были влюблены. Нина ей небезразлична, и она не позволит вам причинить ей вред.

– Обидно, конечно, такое слышать, – Эдзе наигранно дует губы. – Я ведь ни разу вас не подводил!

Несмотря на всю абсурдность, Эдзе прав. Последствия, которые вела за собой его помощь, и цена, которую за неё приходилось платить – это одно, но, так или иначе, он всегда помогал нам.

– Простите, – бурчу я себе под нос, надеясь, что до Эдзе это не дойдёт, а совесть моя очистится.

Однако губы мужчины кривятся в улыбке.

– Только разве что по доброте душевной. И, будь любезна, встань вот здесь, – он показывает мне на место, где до края крыши и шага нет. – Чтобы ветер не мешал.

Я выполняю его просьбу.

Приготовления к ритуалу продолжаются. Так, спустя некоторое время, густая жидкость из чаши, напоминающая мне смолу, перекочёвывает на крышу в виде контуров незнакомого символа: круга в квадрате, разделённого двумя параллельными линиями на три части. Первую Эдзе заполняет чем-то сыпучим, имеющим кристаллическую форму и приятный глазу зелёный цвет. Центральную – как мне кажется, битым стеклом. Чтобы заняться последней, Эдзе достаёт из гримуара тот самый тонкий нож.

– Руку, – требует он у меня.

Собираясь с мыслями и собирая в кучу оставшуюся храбрость, я прокручиваю в голове все порезы, которые когда-либо получала. Всё равно это не помогает – когда Эдзе быстро проводит ровную линию вдоль моей ладони от запястья и до кончика среднего пальца, я вскрикиваю.

– Вы собрались меня зарезать, что ли? – спрашиваю я.

– При всём желании… – начинает Эдзе, но то, что он говорит дальше, я уже не слышу.

Ноги предают меня, и я падаю в сторону, наваливаясь на Эдзе. Тёмно-бордовая, практически чёрная кровь, несмотря на неорганизованную естественную потерю, падая на крышу, пачкает только последнюю треть круга. Его граница, очерченная смоляной жидкостью, вспыхивает многочисленными искрами, на глазах твердеет, превращаясь в камень, и тут же даёт трещину, сквозь которую просачивается красно-оранжевый свет, даже через затуманившую зрение пелену виднеющийся мне языками пламени.

– Я предупреждал, девочка, – басит Эдзе, помогая мне выровняться. – Десять из десяти.

Других слов ободрения мне от него ждать не стоит.

– Десять из десяти, – повторяю я сквозь сжатые зубы.

Порезанную руку от пальцев и до локтя совсем не чувствую. Сейчас я не смогу вспомнить, как много нужно потерять крови, чтобы двинуть ноги, но по ощущениям, когда тело держится в вертикальном состоянии только лишь за счёт чужой грубой хватки, я понимаю, что максимально приблизилась к этой границе.

Даня говорил, мы по-настоящему можем видеть предел лишь тогда, когда оборачиваемся назад на то, что сделали, и понимаем, что момент, когда стоило остановиться, остался в прошлом. Полагаю, Дане никогда не подворачивался шанс умирать, истекая кровью. Потому что вот он – предел. Я не просто вижу его, а чувствую в том, как рана внезапно перестаёт болеть, а онемение поднимается выше к плечу.

“Ладно, Романова. Соберись”.

Нина того стоит. Я это заслужила.

Я делаю глубокий вдох, затем долго выдыхаю.

Десять из десяти. Я готова.

Эдзе словно чувствует это. Возможно в том, что я начинаю увереннее стоять на ногах, а может он просто не первый раз проводит такие ритуалы и знает, когда стоит продолжать. Он просит меня встать на выступающие за края квадрата линии.

– Только носками, – предупреждает он, словно это очень важно.

Я слушаюсь.

Мне кажется, что под ногами зыбучие пески. Я знаю, что это невозможно, но стопроцентной уверенности нет, и приходится притворяться.

Притворяться, что я в порядке, когда земля буквально уходит из-под ног.

Насколько сумасшедшей я покажусь любому психиатру, по шкале от одного до десяти?

Десять из десяти, – эхом раздаётся в голове.

Эдзе берёт мою порезанную ладонь и прижимает к одной из страниц гримуара. Я чувствую жжение, перерастающее в нечто нестерпимое. Из горла вырывается крик. Я дёргаю рукой, пытаясь вернуть её, но Эдзе держит не по-человечески крепко.

Язык, на котором он читает заклинание, напоминает смесь английского, итальянского и китайского. Я пытаюсь вслушиваться в слова, чтобы отвлечься от боли, но это становится невозможным, когда она переходит на новый уровень.

Ещё некоторое время назад мне было холодно, но теперь футболка под курткой липнет к спине из-за пота, а пелена перед глазами из прозрачно-серой превращается в густой молочный занавес.

Я снова кричу.

Ритуал длится целую бесконечность. Я не понимаю, что именно делает Эдзе, потому что спустя некоторое время окончательно теряю зрение. Помутнённый рассудок заставляет поверить в то, что я умираю несколько раз подряд.

В неопределённый момент я отключаюсь, и меня уносят воспоминания, контролировать появление которых я не могу. Вокруг меня люди, которых я когда-то знала, включая и тех, с кем познакомилась в теле Аполлинарии. Я в комнате, полной знакомых незнакомцев. Они говорят наперебой, пытаясь до меня достучаться, и с каждым произнесённым ими словом общий шумовой фон множится, обретая физическую форму сильного ветра и сбивая, растворяя собой людей, стоящих дальше всего.

Так вскоре в комнате, полной знакомых незнакомцев, остаётся лишь один.

– Христоф, – зову я.

Так я понимаю, что всё закончилось. Боль проходит, оставляя после себя горький привкус крови на языке.

Я снова на крыше. Кроме Эдзе рядом со мной никого нет. Ведьмак следит за чем-то, запрокинув голову, и я, следуя направлению его взгляда, нахожу в небе тонкую змейку чего-то серого. Оно направляется к нам и находит своё пристанище точно в магической чаше, поставленной на выступ крыши, где совсем недавно бурлила смоляная жижа.

Всё, что осталось от Христофа. Он умер злодеем, но стражи всё равно решили отдать ему должное, предав прах защитному полю по всем законам, и это кажется мне правильным.

– Зачем он вам нужен? – спрашиваю я.

Пока пепел не разлетелся из-за поднявшегося ветра, Эдзе поспешно накрывает чашу узорчатой крышкой.

– Для нас обоих будет лучше тебе этого не знать, – говорит он.

Эдзе не смотрит мне в глаза. Это пугает.

Чашу Эдзе прячет в кожаную сумку. Туда же идёт гримуар и прочие вещи, которые он использовал во время ритуала. Их оказывается больше, чем я помню.

– Подними руку, – бросает Эдзе, не отрываясь от своих сборов.

Я понимаю, о чём он, только когда опускаю глаза вниз и вижу лужицу крови, источником которой являются капли, стекающие с моих пальцев. Я поднимаю руку, сгибая её в локте. Символы клятвы на второй руке светятся яркими огнями. Они – причина, по которой я всё ещё жива. Именно клятва помогает истощённому организму восстанавливать силы.

– У тебя анемия, – сообщает Эдзе бесцветным голосом. Он достаёт из сумки бинт. Подходит ко мне, наскоро перебинтовывает мою ладонь. – Кровь слишком жидкая.

– Понятно.

– Что тебе понятно? – на губах ведьмака играет издевательская ухмылка. – С таким диагнозом нужно быть максимально осторожной. Одно чуть более серьёзное ранение – и ты истечёшь кровью раньше, чем кто-то из ваших миротворцев решит проиграть в доктора.

Закончив с бинтом, Эдзе бегло осматривает меня. Я вижу себя в его глазах маленькой, глупой девчонкой.

– Это было не так уж и больно, – вру я, храбрясь без причины. – То есть, больно, конечно, но не на десятку.

– Ты обожди немного, – произносит Эдзе холодно. Закинув сумку на плечо, он спрашивает: – Что скажешь Совету, когда они узнают? А они точно узнают, тут ты не сомневайся.

– Для нас обоих вам будет лучше этого не знать, – передразниваю я его слова, но без той доли сарказма, которую должна была бы в них вложить.

Я чувствую себя такой уставшей, что на лишние эмоции у меня попросту нет энергии.

– Ты очень смышлёная девчонка, Слава Романова, – говорит Эдзе. Он пятится назад, пока не упирается ногами в бордюр крыши. Так же, не оборачиваясь, забирается на него. – Надеюсь, нам больше никогда не придётся иметь друг с другом дело.

Он делает один большой шаг назад и падает с крыши. Мгновение после того, как Эдзе исчезает из поля моего зрения, ввысь поднимается огромный чёрный ворон.

Только покинув крышу, преодолев пару кварталов и оказавшись дома, я, рухнув лицом в подушку, додумываюсь до того, что своей неожиданностью пробирает ознобом каждую клеточку тела: я же чертовски боюсь высоты.

Как я могла забыть об этом, стоя на крыше самого высокого в городе здания?

Я переворачиваюсь на спину, тяжело вздыхаю. Мои глаза закрыты, но не думаю, что до подъёма мне удастся прикорнуть хотя бы на один час.

***

– Ну, и куда ты пропала вчера? – строго спрашивает Антон вместо приветствия.

Я застаю его за битьём груши. На Антоне тонкая футболка зелёного цвета, и я ничего не могу с собой поделать, кроме как смотреть на его спину и представлять аккуратно сложенные в специальных воздушных мешках у него под кожей чёрные крылья сирены.

– Если хочешь, чтобы наши занятия продолжались, тебе придётся соблюдать режим. Никаких срывов тренировок. Никаких опозданий и сокращений времени по личным нуждам. Беспрекословное выполнение…

– Могу я кое-что спросить? – интересуюсь я невзначай.

Понимаю, что перебила Антона, с запозданием, лишь когда он перестаёт колотить грушу и смотрит на меня, вопросительно изогнув бровь.

– Беспрекословное выполнение всех заданий, которые будут на повестке тренировочных часов, – продолжает Антон. – Без нытья, без слёз. Ты сама пришла ко мне с просьбой вернуться в строй. – Антон выравнивает грушу, подвешенную к потолку, чтобы та перестала раскачиваться, снимает боксёрские перчатки. Я не могла и подумать, что мой уход так его заденет, но сейчас он уж слишком груб. И это, как я могу судить по нашему непродолжительному знакомству, не в его стиле. – Вот теперь я закончил. Теперь ты могла бы просить разрешение задать вопрос.

– Как вы познакомились с Татьяной?

Антон одаривает меня прищуренным взглядом:

– Это определённо не тот тип информации, о которой тебе стоит беспокоиться.

Он мне не доверят. Ещё бы, с чего вдруг? Закончив с перчатками, Антон уносит их в кладовую. Его путь обратно пролегает через секцию с оружием, поэтому возвращается Антон с двумя тренировочными катанами.

– Я ушла, потому что всё видела, – признаюсь я, когда Антон протягивает мне одну, выполненную из дерева и не несущую в себе никакой угрозы ни для него, ни для меня.

– Видела что?

– Ваши крылья. Вы – химера.

Антон дёргает плечами.

– Не понимаю, о чём ты.

Я, даже не пытаясь как-то замаскировать внимательный взгляд, осматриваю лицо Антона. Оно больше не кажется мне правильным. Я словно начинаю видеть всё то, что не замечала раньше – те черты, которые выделяются на фоне остальных. Каждая из них – чужая для другой и словно когда-то уже бывшая в употреблении.

– Вы химера, – повторяю я. – Я помню вас.

Помню его среди прочих. Помню, как он стоял во главе клина в широком поле. Помню, как он стал одним из первых, кто заговорил со мной, показав пример остальным химерам, продолжавшим считать меня угрозой.

То есть, не меня. Аполлинарию, разумеется.

– Помнишь меня? – переспрашивает Антон.

Я киваю, хотя не знаю, как объяснить ему, что конкретно имею в виду.

– Это сложно, – говорю я.

– Сколько тебе лет?

– Скоро будет восемнадцать.

– Ты не можешь меня знать.

Сказанное мной явно никак не хочет укладываться у Антона в голове.

– Я была не собой, когда мы встретились.

Это ещё больше запутывает мужчину. Он трясёт головой. Перекладывает обе катаны в одну руку, второй проводит по волосам. Они у него светлые, что для сирены – не редкость, а дикость. Я думаю о возможных генных комбинациях, которые Христоф мог использовать при создании Антона, и окончательно теряюсь, когда понимаю, что его, кроме крыльев, больше ничего не выдаёт.

– Я не понимаю, – Антон качает головой. – Что ты имеешь в виду?

– Я некоторое время была в теле Аполлинарии… Мне пришлось вернуться в прошлое, и…

Я замолкаю, потому как реакция Антона начинает меня пугать. Он не перестаёт качать головой, отрицая все слова, что я сказала, скажу или только собираюсь сказать. Он не сводит с меня взгляда холодного, почти что мёртвого.

Помещение тренировочного корпуса наполняется запахом металла.

– Вернуться в прошлое, чтобы спасти хороших людей…

Мои попытки не увенчиваются успехом. Катаны падают Антону под ноги, и пока он сам едва ли обращает на это внимание, мой взгляд прикован только к ним. Оружие распадается на части. На слишком много частей – так не должно быть. Я слежу за каждой: они одна за другой проваливаются в пол, внезапно ставший вязким, как зыбучие пески, но липким и жидким, как… мазут.

Что-то толкает меня в грудь. Пока я неестественно медленно падаю назад, я вижу, как Антон улетает прочь на своих широких чёрных крыльях. В одном с ним направлении устремляется взявшийся из ниоткуда огромный чёрный ворон.

Всё вокруг меняется, и вот я падаю с крыши. Чтобы понять, как много осталось до столкновения, я, борясь с ветряным потоком, с трудом, но переворачиваюсь на живот.

Не больше пары метров.

Я распахиваю глаза, когда острая боль пронзает нижнюю челюсть. Подо мной – пол и такой ненавистный мне зелёный ковёр. Ему удалось лишь смягчить падение с кровати, но не свести последствия к минимуму – я ударилась подбородком и прикусила язык, вмиг распухший во рту.

– Слава? – обеспокоенно спрашивает Артур, перешагивая порог моей комнаты.

Он помогает мне подняться, усаживает на кровать.

– Услышал твой голос и решил проверить, всё ли в порядке, – объясняется Артур, хотя я его об этом и не прошу. – В последнее время ты часто разговариваешь во сне.

Чуть помедлив, я качаю головой. Когда боль в языке утихает, я не без труда произношу:

– Я очень устала, Артур.

Сейчас утро, день только начался, и для Артура мои слова едва ли будут иметь хоть какой-то смысл, но я действительно настолько измотана, что думать разумно – это последнее, на что я способна. Порезанная Эдзе ладонь страшно ноет. Клятва скоро приведёт руку в порядок, но останется шрам, происхождение которого мне ещё придётся объяснять каждому любопытствующему.

Особенно родителям. Что же я скажу маме и Дмитрию?

– Это нормально, – говорит Артур. – Середина недели. К четвергу все чувствуют себя ужасно.

– У меня в последнее время одни четверги на неделе.

Артур усмехается, принимая мои слова за шутку, и за это у меня возникает беспредельное желание залепить ему пощёчину. Я буквально умираю, а ему смешно? Что он за брат такой? Но гнев пропадает так же быстро, как вспыхивает. Уже спустя мгновение я напоминаю себе, что сама выстроила между нами стену. Сердиться на Артура за то, что он не может докричаться до меня через неё – глупо.

– Ущипни меня, – я протягиваю Артуру здоровую руку.

Он вопросов не задаёт и мигом выполняет просьбу, заставляя меня пискнуть от боли.

– Спасибо, – вздыхаю. – Значит, я не сплю.

– Всегда рад.

Артур улыбается поджатыми губами. Мне бы хотелось верить, что он когда-нибудь сможет увидеть в моих глазах нечто большее, чем я ему позволяю, но, к сожалению, не все умеют читать между строк.

– Завтракать будешь?

– Разумеется, – киваю я.

– Из кухни пахнет блинчиками.

– Обожаю блинчики!

– Я знаю, – Артур легко толкает меня плечом. – Кстати, вчера спрашивать не стал, поздно уже было, но чего Ванька-то приходил? И почему не остался переночевать, а пошёл домой во втором часу ночи?

– Он приходил поговорить о личном, – произношу я осторожно.

Ведь тот факт, что девушка, в которую он без оглядки влюблён, болеет раком, по-другому никак не назовёшь.

– Что ж, – Артур серьёзнеет. – Любая тема не отменяет того, что, ради приличия, он мог хотя бы заглянуть ко мне и поздороваться!

– Да, – соглашаюсь я. – Ты прав.

Не хочу вспоминать вчерашний конец дня. Не хочу, чтобы перед глазами снова возникало заплаканное лицо Вани и его красно-оранжевые глаза. Не хочу снова слышать в своей голове его голос, полный отчаяния. Не хочу смотреть, как на осколки разлетаются стёкла очков, когда Ваня бросает их в стену. Не хочу чувствовать в своих руках его окрепшее после обращения, но всё равно такое слабое тело. Не хочу вспоминать, как пыталась подобрать правильные слова, борясь с желанием расплакаться ему в унисон.

Клятва делает свою работу, и Лена не покинет Ваню так скоро, как мог бы сделать это обычный человек. И всё же это не может перекрыть факт наличия нависшей над Лениной головой смерти, только и ждущей, когда магия даст слабину.

– Ладно, оставлю тебя, – Артур хлопает меня по коленке и встаёт. – Собирайся. И кстати, начинай думать насчёт подарка. Я не хочу позориться четвёртый год подряд, мучаясь, придумывая для тебя сюрприз и попадая впросак, когда дарю тебе то, что тебе потом приходится передаривать.

– Хорошо, – киваю я.

Как только Артур покидает комнату, я достаю из-под кровати толстую тетрадь, где после вечерне-ночного визита Вани уже успела исписать несколько листов, и делаю короткие пометки о своём старшем брате – на самом деле, намного лучшем сиблинге, чем я когда бы то ни было могла стать для Дани или Вани в своей предыдущей истории.

“Артур, вероятно, любит меня” , – писать раненой рукой – настоящая пытка, но я задаюсь целью хотя бы закончить мысль. – “Я хочу полюбить его в ответ, но разве это возможно, пока мне тяжело сладить даже с самой собой?”

На вопросительном знаке пальцы меня подводят, и я веду рваную линию вниз. Однако возникшая лёгкость на душе перекрывает эту неудачу.

Дневник и правда оказался неплохой идеей. Спасибо, Вань. Я твоя должница.

***

– Спасибо, что согласилась прогуляться со мной. Первые два урока отменили, а возвращаться домой и сидеть, втыкать в телевизор мне совсем не хочется.

– Всегда рада, – отвечаю я с улыбкой.

И правда. Рядом с Лией, особенно в моменты вроде этого, когда всё так похоже на наши прошлые отношения, я чувствую себя лучше. Проблемы, – почти, – отходят на второй план, и я могу просто расслабиться в компании своей, – когда-то, – подруги.