Текст книги "Правительница Д'Хары (СИ)"

Автор книги: El Marrou

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 55 страниц)

– Вы, должно быть, не из Эйдиндрила, – обратился к ней Ричард, даже не скрывавший, насколько оригинальным ему казалось ее поведение. Кара тоже казалась ошеломленной, но не стала перечить, зная, что именно от этой старушки сейчас зависело благополучие наследника дома Ралов.

– А вы проницательны, лорд Рал. Я из Никобариса, – она улыбнулась, как могла бы улыбнуться его бабушка, будь она жива. Несмотря на немалый возраст, в ее глазах отражался неподвластный годам острый ум. – Я уехала оттуда не из-за недостатка клиенток – даже наоборот, ведь у нас магию не шибко любят, – Ричард мысленно выругался, вспомнив Маркуса Нибрауда, предательство которого подкосило веру лидеров стран Срединных Земель в честные намерения Д’Харианской Империи. Очевидно, в этой стране магию ненавидели только напоказ. – Потому-то у нас нет ни одной ведьмы, к которой можно обратиться, если захочешь избавиться от ребенка и заодно наложить проклятие на мужчину, заделавшего этого самого ребенка, так что всем приходится рожать, – Кара, прикрывшая за собой дверь, едва заметно усмехнулась, удивив этим даже саму себя. – Вообще-то, я приехала сюда, чтобы навестить свою дочь, а тут – ваш Имперский Орден с их орущими дикарями.

Темные руки с узловатыми пальцами легли на живот Кэлен, начав ощупывать его со всех возможных сторон прямо через ткань ночной рубашки. Она делала это отточенными, даже механическими движениями, хотя и очень аккуратно. Ричард неотрывно наблюдал за ее действиями, прислонившись бедром к высокому резному изножью кровати. Он всеми силами старался не излучать нервозность, но, кажется, воздух был готов заискриться от напряжения, даже несмотря на все его усилия.

Хотя, по правде говоря, в говоре этой старушки было нечто успокаивающее. Даже взгляд Кэлен прояснился, когда она начала прислушиваться к чужой речи, сдобренной типичным для Никобариса грубым акцентом.

– Где сейчас ваша дочь? – задала вопрос Исповедница, чтобы немного отвлечься от боли и заодно разрядить обстановку. Она прекрасно могла чувствовать настроение Ричарда.

– Она успела покинуть город со своей семьей задолго до заката, благодаря усилиям ваших солдат, – успокоила ее повитуха. – Так что я обязана ответить вам честной работой хотя бы за то, что мои близкие сейчас в безопасности.

Было очевидно, почему она не присоединилась к своим родным: несмотря на то, что сейчас в Эйдиндриле было сразу четыре одаренных – Зедд, Никки, Ричард и Томас – никто из них не имел ни малейшего понятия о том, как принимать роды. Именно поэтому решение Никки и Зедда позвать одну-единственную на весь город повитуху в замок на время осады было достаточно логичным, несмотря даже на то, что до этого вечера Кэлен даже не подозревала, что рождение ее ребенка было настолько близко.

– Как часто приходят схватки?

Кэлен покачала головой, силясь разобраться в столь маленьких промежутках времени. Она едва следила за бегом часов, так что можно было сказать об абсолютно неподвластных ей минутах?

– Раз в пять минут. Или около того, – ответил вместо нее Ричард. Он прекрасно понимал, когда они приходили, просто увидев выражение ее лица.

– Значит, воды еще не отошли, – Кэлен кивнула в ответ. – Как давно начались схватки?

– Четыре часа назад. Или около того, – Мать-Исповедница и сама не заметила, как проговорила это в той же неуверенной манере, что и ее муж.

– Все идет как надо, и ребенок уже лежит правильно, так что проблем быть не должно, – заключила она, выпрямляя спину и упирая руки в бока. – Если бы он не поторопился с тем, чтобы перевернуться, твоему мужу пришлось бы стоять перед тобой на коленях и умолять об этом твой живот. Иногда только это и помогает, но кто же поверит умудренной опытом старухе?

Кэлен казалась успокоенной ее словами, и она даже отреагировала слабой улыбкой. Представить подобное было не так уж и сложно, и Кара лишь подтвердила это, сказав, что лорда Рала не пришлось бы долго уговаривать. Удивительно, что морд-сит позволила себе такое высказывание в сторону Магистра при постороннем человеке, но в этой комнате действовали свои особенные силы: казалось, что все, что было произнесено в ней, не должно было быть вынесено за ее пределы. И, как ни удивительно, пока Ричард был рядом с Кэлен, именно этой комнатой ограничивался весь его мир.

– Живот слишком маленький, вот что беспокоит меня, дитя мое, – обратилась к Кэлен повитуха, пересаживаясь в прикроватное кресло и скрещивая ноги. В этом массивном резном предмете мебели она казалась просто крохотной.

– Она только на восьмом месяце, – вырвалось у Ричарда еще до того, как об этом успела сказать сама Кэлен, сейчас находившаяся в замешательстве. Ричард, который не мог не заметить это, сел на освободившийся край кровати, поближе к своей жене. Она протянула руку, сжимая его ладонь.

– О, я знаю – в конце концов, в этой комнате именно я – повитуха, – старушка одарила мужчину взглядом, говорившим, что прямо сейчас ему следовало беспокоиться не о родах своей жены, а о том, чтобы не мешать человеку, который будет их принимать. – Но даже для этого срока живот слишком маленький.

– И что это значит?

Кажется, сейчас она была готова стукнуть Ричарда по лбу за его нетерпеливость. Кэлен переводила взгляд со своего мужа на сидевшую рядом с ней пожилую женщину, и, казалось, была готова сделать то же самое, но им обоим. Кара, что удивительно, молча наблюдала в сторонке.

– Возможно, дело размерах вашей жены – я предполагаю, что и до беременности она не отличалась пышными формами, – она пожала плечами, в этот раз обращаясь непосредственно к Ричарду, – но может статься, что ребенку понадобится много внимания после рождения, чтобы он просто набрал вес.

Кэлен сжала челюсти и отвела взгляд, смотря в окно, за которым небесная синева почти перешла в глубокий фиолетовый. Предположение старой женщины вызвало у нее прилив малоприятных эмоций, быстро переродившихся в волнение. Он чувствовал это по тому, как сильно сжались ее пальцы и как напряглась ее челюсть. Должно быть, тот же эмоциональный спектр отразился и на его лице, раз повитуха обратилась к ним обоим:

– Говорю же, «может статься», – она махнула на них рукой, словно на малых детей. – Если вы оба начнете переживать из-за неподвластных вам вещей, то в комнате станет сразу на двух разумных людей меньше. И что тогда прикажете делать? Вокруг твоего мужа, Мать-Исповедница, воздух и так искрит уже с десяток минут.

– Я помогу привести их в чувство, если понадобится. У меня большой опыт, – заявила Кара. Можно было подумать, что эта ситуация ничуть не трогала ее, но и Ричард, и Кэлен знали: прямо сейчас она волновалась за Мать-Исповедницу не меньше, чем волновалась бы на поле боя.

– Он исправится, – пообещала Кэлен, переплетая свои пальцы с пальцами Ричарда.

– Тебе повезло, дитя, что он не из тех, кто переживает только за то, в каком состоянии выйдет его наследник. Такое редко встречается среди людей вашего положения, – улыбнулась повитуха, поднимаясь с кресла. Это прозвучало несколько грубо, но, надо сказать, правдиво. – Я буду в соседней комнате. Пошлите за мной, как только схватки усилятся и участятся.

– Когда это может произойти? – Ричард заставил себя говорить спокойным тоном, чтобы не обесценивать обещание его жены. Он – невротик? Только не сейчас.

– Через пару-тройку часов, – старушка сделала неопределенный жест. Кэлен немного помолчала, а затем тихо вздохнула одновременно с Ричардом. Кара привалилась к дверному косяку.

Очевидно, впереди их ждала долгая ночь.

***

Silver eyes

Hoping for paradise

I’ve seen it a million times

Cry

Никки даже не удивилась, когда Томас навестил ее, чтобы продолжить неожиданно прерванный Ричардом диалог. В прошлый раз, когда он вот так ввалился в ее покои, она отреагировала довольно сдержанно. Сейчас же в ее чертах читалось раздражение.

Причиной этому, во-первых, было то, что он явился как раз в тот момент, когда она еще не закончила обесцвечивать свою ночную рубашку. Конечно, она не могла требовать, чтобы в Замок принесли сундук вещей черного цвета – в конце концов, для этого не было ни времени, ни разумных (а именно – отличных от эгоистичных) причин, но ведь никто не запрещал ей ненавидеть розовый цвет? Когда Томас протиснулся своей широкоплечей фигурой в узкие двери ее каморки, чудом не снеся дверной проем своим лбом, ей пришлось прервать свое занятие, оставив один из рукавов нетронутым.

Во-вторых, она хотела бы знать, почему его всегда приносило к ней на пороге ночи?

В-третьих, как он вообще узнал, где в Замке была ее комната?

Мрачный каменный потолок нависал над головой Исповедника в жалком десятке сантиметров. В этой комнате младший Рал казался просто исполином, и это ощущение лишь усилилось, когда он скрестил могучие руки на груди. Хотя позади него и был тяжелейший день, на его лице все еще было то самое по-детски игривое выражение, которое не смогло стереть даже присутствие Никки.

– Бердина сказала, где тебя искать, – ответил он на ее невысказанный вопрос после того, как постоял, молча нависая над ней, около десяти секунд. Это несколько раздражило ее. – Я зашел к ней, надеясь встретить там и тебя, но, как понимаешь, не преуспел.

«Предательница», – Никки послала морд-сит мысленную благодарность.

– Вы с Ричардом постарались на славу, так что я не задержалась у нее, – бесстрастным тоном ответила она.

Это была правда: магия каждого из Ралов была очень сильна, но, когда они действовали вместе, было даже сложно догадываться, где наступал предел ее мощи. После их лечения Бердина уж точно не нуждалась в чужой помощи, и Ричард знал об этом. Колдунья же великодушно воспользовалась предлогом Искателя, чтобы дать ему время поговорить с сыном и чтобы самой избежать столь нежелательного диалога, ну и, конечно, для того, чтобы услышать полную историю от морд-сит. Бердина, в отличие от Томаса и Ричарда, никогда не скупилась на красочные эпитеты, так что Никки не пожалела о своем решении.

– Неплохой был цвет, – Исповедник кивнул на девственно-розовый рукав. Никки нервно смяла столь раздражающую ее ночную рубашку и кинула ее в открытый сундук. Скорее всего, этот предмет одежды мог и вовсе не понадобиться ей сегодня, тем более в свете последних событий.

– Не в моем вкусе. Теперь, раз уж ты не хочешь оставить меня в одиночестве, давай вернемся к твоему «вообще-то», – она поднялась с постели и мужественно подошла, становясь напротив Исповедника. Для этого понадобилось всего три шага, поскольку комнатка и правда была крохотной. Никки, обычно не нуждавшаяся в большем, пожалела об этом разве что сейчас, когда ей было так сложно оставаться на удалении от Томаса. Их разделяло безопасное расстояние вытянутой руки, но колдунье казалось, что и это было слишком близко.

Он тоже заметил ее замешательство, но, как обычно, не поддался чувству такта, а вместо этого усмехнулся в каком-то искреннем порыве.

– Я тебя веселю? – мрачно осведомилась Никки. Белая кожа, ледяные голубые глаза, черное платье… имперцы бледнели при одном ее виде, и, если бы их не прикончила Мать-Исповедница, это сделала бы она, Госпожа Смерть. А он, наглый Рал, ищет в ее личности повод улыбнуться?

– Как всегда, – он пожал плечами. – Мое «вообще-то» все еще интересует тебя?

– Чистая формальность.

– Да-да. Ты ведь так подвержена формальностям, – протянул он, скрещивая руки на груди. Когда в его взгляде пробежала озорная искорка, Никки в очередной раз подумала о том, насколько он был похож на своего отца. – Ладно, если ты не против, я бы хотел покончить с обменом любезностями и перейти к делу.

Никки выпрямила пальцы и пару раз покрутила кистью, как бы говоря, что он мог продолжать. Этот жест как-то не сильно вязался с ее искусственным безразличием, но Исповедника вряд ли можно было удивить таким ее поведением.

– Я хотел поблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня. Ричард рассказал мне, – сказал он, наконец.

– Я просто исправляла свою ошибку, – теперь она пожала плечами. – Мне изначально не стоило помогать Джеганю в этой войне.

Владетель бы побрал его всезнающую улыбку – показатель того, что он прекрасно понимал, что таковы были ее мысли в самом начале их знакомства. Но не потом – не когда они провели в дороге несколько месяцев и начали понимать друг друга с полуслова.

– Знаешь, после того, как ты столь нелюбезно отвернулась от меня на вершине той башни, – он кивнул на окно за ее спиной, – я думал, что больше не смогу смотреть на тебя, но, как видишь, я здесь – я изменил свое мнение. А ты, кажется, все такая же упертая, замкнутая и жаждущая одиночества. И вместо того, чтобы прямо обсудить наши отношения теперь, когда ты можешь ничего от меня не утаивать, ты стоишь, скрестив руки на груди и притворившись, что терпеть не можешь мое присутствие.

– Ты знаешь, притворяться – не в моих привычках, – осадила она его.

– И это единственное, что задело тебя в моих словах? – он улыбнулся. Немного ошалело. – Хорошо. Ты не притворяешься – просто скрываешься от меня. Так лучше?

– Томас, раз уж ты хочешь начать серьезный разговор, то я позволю – и даже поддержу его. И теперь, прежде чем нападать на меня, исполни мою следующую просьбу: просто задумайся, как я должна была вести себя, зная, кто ты такой и как ты здесь появился?

Она умолкла и посмотрела в его грозовые серые глаза. Несмотря на то, что он действительно принял ее вопрос к осмыслению, это не изменило ровным счетом ничего. Она видела это.

Успел ли он подумать о том, что в его будущем не могло быть места для нее? Возможно, он вспомнил, что судьба Рала и одного из последних обладателей магии исповеди не могла принадлежать ему одному. Никки даже не сомневалась, что в будущем все страны передерутся за то, чтобы подсунуть ему в постель одну из своих наследниц и заполучить одаренного ребенка, который обеспечит бесконечное финансирование всего двора.

А потом он бы женился на той, что смогла бы обеспечить стабильность в Империи. И, возможно, теперь он вспомнил, кем была эта «та». Так какое значение могла иметь Никки, оставленная в двадцати годах позади?

– Просьба выполнена. Теперь, наконец, ты дашь мне тебя поцеловать?

Владетель… он точно в своем уме?

– Томас, остановись, – ее тон повысился. – Ты должен понять – в твоем будущем для меня нет места, как и в моем будущем – для тебя. Где-то там тебя ждет женщина, которая, волей добрых духов или еще кого-то, обладающего отвратительным чувством юмора, станет твоей женой.

– Да, и я даже знаю, что ее зовут «Лора». И я помню, что я любил ее – но это был не тот я, который встал на сторону Джеганя и сбежал из темниц Народного Дворца. Понимаешь, к чему я веду?

Никки посмотрела на его молодое, не отягощенное годами заточения во Дворце Пророков лицо, и поняла, что все еще говорила с тем человеком, которого спасла из тюрьмы почти четыре месяца назад. Да, он был сыном Ричарда и Кэлен, и теперь это осознание было тем новым пониманием самого себя, что поблескивало за завесой его грозовых глаз. В остальном это был все тот же Томас с непослушными черными волосами, проницательным взглядом, вечно колючими скулами и манерой постоянно подначивать ее.

– И как это убедит меня не выпроваживать тебя отсюда?

– Разве ты не знала, что Ричард тоже не может быть твоим? Неужели это помешало вам во Дворце Пророков? Да и с каких пор ты стала такой моралисткой, Никки?

Никки едва не взорвалась. Если она закричит, что к Ричарду она никогда не испытывала того, что испытывает к нему, как это позволит ей взять верх над ним? Разве она не признает свое абсолютное поражение, одержав победу в этой словесной схватке?

– Послушай… меня не волнует будущее просто потому, что я не знаю, что случится со мной даже через два часа. Возможно, я умру этим утром и, по велению пророчества, перееду в могилу на холмах Эйдиндрила.

– Не говори так, – она полоснула его лицо своим острым ледяным взглядом. Ее голос был той же температуры.

– Почему? Разве ты можешь знать, что это не случится? Разве кто-нибудь из нас это знает? Все, что имеет значение – это настоящее. И единственная женщина, к которой я могу испытывать чувства сейчас – это ты, вне зависимости от твоих собственных чувств. Я пришел, чтобы сказать об этом, но не для того, чтобы настаивать. Поэтому, если ты скажешь, что я не нужен тебе – я уйду.

– Так уходи, – в ее голосе послышалась сталь, когда она заявила об этом, не раздумывая ни секунды. Все сантименты она выплакала на плече у Ричарда тремя одинокими слезами в тот единственный раз, когда позволила себе поддаться чувствам, и теперь у нее не было на это права. Поэтому она заявила об этом так быстро. Так неправдоподобно.

Несколько секунд он обдумывал услышанное, но в этот раз, когда она снова отвергла его, все было совершенно иначе. И, когда он улыбнулся победной и самодовольной улыбкой, она поняла, что не убедила не только саму себя, но и его тоже.

Одним уверенным движением он обхватил пальцами ее челюсть и заставил поднять голову, чтобы обрушиться на ее губы обжигающим поцелуем. Никки опустила руки на его грудь и попыталась оттолкнуть, но протесты не помогли ей, а скорее наоборот. Он перехватил ее руки и завел их за спину, скрещивая в районе круглых ягодиц, и Никки, отвечая на это грубое действие, укусила его за губу. Она ощутила вкус его крови на своем языке, когда провела им по его нижней губе. Его свободная рука, не удерживавшая ее запястья, легла на ее затылок, зарываясь в мягкие светлые волосы и не позволяя ей ускользнуть от него даже на единую секунду. В этом не было необходимости: она уже целовала его сама, без принуждения, хотя и проклинала себя при этом.

Его язык беспардонно вторгся в ее рот, и она ответила на поцелуй так, словно это было сражение. Она норовила доказать ему, что, пусть он и лишил ее способности двигаться, она не была пассивным наблюдателем в этом действе. Он надавил на ее запястья, заставляя ее придвинуться к нему, и Никки, наконец, прижалась к нему всем телом, ощущая его возбуждение низом своего живота. Это заставило ее рвано выдохнуть, чувствуя, как между ее ног начало нарастать желание, разливавшееся теплом по напряженным мышцам.

Томас коснулся губами уголка ее широко раскрытого рта, затем – линии острой выступающей скулы, низа челюсти. Он был неаккуратен, слишком опьянен ее видимой доступностью, и Никки пришлось напомнить ему, что, если бы она не сдалась своим порочным желаниям, он бы не приблизился к ней ни на шаг. С кончиков ее пальцев слетело несколько искр, побежавших прямо к его руке, уже оставившей красный след на ее запястьях. Он чертыхнулся и, сразу поняв, в чем – в ком – было дело, прикусил кожу на ее шее. Теперь усмехалась Никки, впившаяся ногтями в его плечи.

В следующий же миг отдернутые им руки приподняли ее над полом одним резким движением, заставляя обвить стройные ноги вокруг его талии.

– Еще раз сделаешь так, и я опять отпущу руку – вернее, обе, – предупредил он ее, сверкая своими помутненными похотью глазами. Его тон был серьезен, но Никки хотелось проверить, насколько. Она обхватила ладонью основание его затылка и шею, а затем послала дрожь вниз по его спине, которая отдалась вибрацией в ее скрещенных ногах.

Он врал, а в ее ледяных глазах плясали огненные демоны.

Он прижал ее спиной к стене буквально в единственном месте в этой каморке, где это было возможно, и, надо сказать, не очень нежно – воздух вылетел из ее легких после столкновения с ней со вздохом, имеющим слишком много общего со стоном. Его ловкие пальцы коснулись ее обнаженного колена, забираясь под черную ткань платья и находя ее обнаженные ягодицы. Будучи в плену ее сильных и стройных ног, он властно вжал ее в стену и подался бедрами вперед так, словно их тела уже не разъединяли два слоя одежды. Никки закусила губу, чувствуя, как низ ее живота налился отупляющей сознание тяжестью.

Никки была жадной, требовательной, и поэтому его провокация сработала. Если бы не выбранная Томасом позиция, она бы уже сама развязала завязки на его штанах. Но, раз уж она хотела сражаться с ним и постоянно перечила, он должен был показать ей свое главенство – и заодно правоту.

Он опустил ее на пол и развернул спиной к себе. Выбирая платье этим утром, Никки вряд ли подумала бы, что ткань на спине окажется разорванной аж до уровня ягодиц. В последний раз подобное позволяли себе только солдаты Джеганя, которым тот отдавал ее ради забавы, но, в отличие от них, Томас сделал это не ради похоти, а для того, чтобы поцеловать ее в обнаженные плечи, словно влюбленный глупец, боготворящий ее.

Это было бы невыносимо приторно, если бы сразу после этого он не вошел в нее – до приятного просто и грубо, одной рукой прижимая ее плечи к стене, а другой оставляя красные следы на мягкой коже ее белых как снег бедер. Он самоуверенно полагал, что она уже была готова к нему, и был прав. Никки привстала на носочках, хотя бы немного сокращая их разницу в росте, и выгнула спину, чтобы позволить ему проникнуть в нее на полную длину и тем самым обеспечить себе удовольствие. Ее ладони, упиравшиеся в грубо обтесанные каменные плиты, начало саднить из-за того, что лишь они удерживали ее вес и мешали ее лицу уткнуться в стену каждый раз, когда Томас двигал бедрами навстречу ей.

Игнорируя остатки разорванного платья, Томас накрыл округлую грудь Никки своей широкой ладонью, и его большой палец начал лениво поддразнивать ее и без того твердый сосок. Другой рукой он провел вдоль ее позвоночника, заставляя ее выгнуться в пояснице еще сильнее, и немного ускорил темп. Его и ее бедра быстро нашли единый ритм, но Никки знала – еще чуть-чуть, и он просто прижмет ее к стене всем телом, зажмет рот и начнет вколачиваться в нее словно в последнюю шлюху, как делали они все, без исключения. Она слишком хорошо помнила, каково это – с трудом ходить несколько дней, но, хотя боль никогда не была ее врагом, прямо сейчас она не хотела этого. Не с ним.

У нее практически не было пространства для маневра, но, будучи изобретательной любовницей, Никки нашла способ поменять позицию. Выпрямив руки и не сказав ни слова, она выпятила зад и отодвинулась от стены, заставляя любовника немного отойти, чтобы затем прервать единение их тел и развернуться к нему лицом. Низ ее живота ныл каждую секунду, которую его член находился вне ее тела, но она знала, что эти несколько моментов, в которые она толкнула его на кровать, забралась сверху и, быстро стащив штаны, оседлала, были необходимы им обоим, как глоток свежего воздуха.

Упираясь руками в его мощную грудь, она начала скользить вдоль всей длины его члена, привыкая к тому, что теперь власть над ним была в ее руках. Когда Томас попытался подняться ей навстречу, она положила ладони на его плечи и силой уложила обратно, нависая над ним. Она не могла оторвать глаз от его благородного и мужественного лица, от его серых глаз, подернутых дымкой неконтролируемого желания, от его приоткрытых губ. Еще никогда она не хотела никого так сильно, как хотела его, и даже его глубокий взгляд, в котором бушевала сила магии исповеди, не пугал ее, как пугал десятки других. Тех, что были до нее – безжизненных и бесконечно преданных.

Дура. Полюбившая его дура.

Ее левое колено опасно застыло возле края узкой скрипящей кровати, и каждый раз, когда она приподнималась, оно так и норовило соскочить с нее, но, честно говоря, ей было все равно. Она уже не чувствовала границ своего тела, но – даже удивительно – вдруг почувствовала, как изорванные останки ее платья покинули ее грудь, живот и верх бедер, а мощная рука легла на ее шею, чтобы затем, поднявшись, очертить линию ее искусанных губ. Она не спешила окончательно избавлять его от одежды: она запустила руки под его темно-синюю рубашку и начала обводить линии его мускулистого торса. Не пальцами – кончиками ногтей.

Она слегка повернула голову, чтобы его палец оказался между ее губ без помощи ее занятых рук. Она поцеловала костяшки его указательного пальца, одну за одной, и коснулась его подушечки кончиком языка. Уже через несколько секунд его палец был у нее во рту, плотно обхваченный ее влажными губам, а ее язык ласкал его вдоль всей длины, пока он медленно двигался внутрь и наружу. Аналогия была слишком прямой, слишком удушающе-невозможной и желанной, и Томас, не выдержавший этой пытки, сжал ее бедро, навязывая ей более быстрый темп. Его бедра нетерпеливо поднимались навстречу каждому ее движению, вынуждая ее двигаться быстрее, быстрее, быстрее.

Подняв руки повыше, она ощутила его прерывистое сердцебиение подушечками собственных пальцев. Он не стонал. Она – тоже. Но в их прерывистом и неглубоком дыхании, одном на двоих, было что-то гипнотическое, как и в хаотичном, неправильном и громком движении их тел.

Ее левое колено все же соскочило с кровати, и, если бы не Томас, она бы рухнула с постели в одиночестве. Но благодаря его своевременному участию они упали вместе, и Никки оказалась снизу, подмятая его телом. Очевидно, это была часть его плана по возврату доминирования.

Полированный камень под ней приятно охладил ее разгоряченное тело, но он совершенно не пощадил ее спину, когда Томас закинул ее ноги к себе на плечи. Она была настолько близка к пику, что смена позиции вызвала у нее бесстыдный вскрик. Она вцепилась в его предплечья, расположившиеся по обе стороны от ее головы, и выгнулась дугой. Ее ягодицы и затылок отдавались острой болью, но это значило ничтожно мало теперь, когда все ее существо превратилось в тугой узел, который ждал, когда его развяжут.

Томас поцеловал ее изящную лодыжку и перенес вес на одну руку, чтобы другой приподнять ее бедра. Никки повернула голову и вцепилась зубами в его предплечье. Из ее горла рвался крик удовольствия, который она хотела заглушить, и она не желала думать ни о чем, что могло случиться, когда Томас выпустит свою силу. Ей было все равно. Ей было так, так, так все равно…

По ее ногам бегала дрожь, и ее тело стонало, хныкало, изнывало от того, что с ним происходило. Оно отвыкло от удовольствия, которое мог дать мужчина. Ноги Никки спустились вниз по его плечам, заставляя его зашипеть, когда она случайно надавила на недавно полученную им рану, и она позволила ему опуститься на локти, практически лечь на нее. Она уткнулась в его ключицу, вгрызлась в нее зубами и впервые извинилась за свои действия, поцеловав в задетое ею место. Впрочем, и этот поцелуй, долгий, болезненный, должен был оставить на нем отметку, но никак не загладить вину.

Никки, Владетель бы ее побрал, не умела извиняться.

Она достигла пика раньше него, ознаменовав его долгим, протяжным криком. Она не прокричала его имя, но было очевидно, кому он был обязан своим звучанием. Ее мышцы расслабились, и она жестко опустилась на пол, чувствуя тяжелое дыхание Томаса на своем виске. Он в последний раз проник в нее, медленно, глубоко, и встретил разрядку с гортанным, звероподобным рыком. Комната взорвалась беззвучным громом, прошедшим через все тело Никки, поражая каждую ее клеточку.

Он буквально рухнул на нее, прижимая к холодному полу. Всего лишь на десяток секунд, но она ощутила на себе вес всего его тела, который теперь не поддерживали его руки, и тогда Томас сорвал с ее губ последний стон, впиваясь в них поцелуем. Он слегка оттянул ее нижнюю губу, мягко провел по ней языком и перешел к верхней, уделяя ей не меньшее внимание и лаская ее своими губами.

В том, как они лежали на этом полу, заключалось нечто такое, что Никки всегда упускала, когда речь шла об этой простой физиологической потребности. Она вдруг поняла, что, если бы не холод бездушного камня под ее спиной, она могла бы позволить им обоим пролежать так целую вечность: он, потерянный внутри нее и хрипло дышащий в сгиб ее шеи, и она, обвивающая его одновременно и ногами, и руками; буквально впечатанная в него.

Но пол все еще был слишком холодным и жестким, а она все еще боялась привыкать к этому. Немыслимым образом ей удалось снять ноги с его плеч и вытянуть их, вызывая у Исповедника глухое ворчание. Она ткнула его в плечо и заставила перекатиться набок, чтобы, наконец, вылезти из-под него.

Подойдя ближе к дверям, она открыла сундук с вещами и быстрым движением выудила оттуда недавнюю рубашку с единственным розовым рукавом. Она все еще ненавидела этот цвет, и ей все еще было не в чем спать. Именно поэтому она опустилась на крышку сундука и занялась тем делом, от которого ее недавно отвлек приход Исповедника, ничуть не стыдясь своей наготы: темных ореолов своих напряженных сосков, своих красных запястий и острых, покрытых синяками лопаток. И, что было самым смешным, она не собиралась стирать эти следы со своего тела с помощью магии.

Томас, неотрывно наблюдавший за ее действиями, даже не стал спрашивать, подействовали ли на нее его силы. Женщина, сидевшая перед ним, без сомнения, все еще была Никки – закрытой и раздражительной ненавистницей розового цвета.

Вместо этого он задал другой вопрос:

– Я ждал, что ты остановишься, но, кажется, твоя душа не нужна даже моей жадной и неразборчивой магии, – ленивым тоном сказал он, поднимаясь с пола и натягивая штаны. У него даже не было сил на усмешку. – Или, может быть, ты просто любишь меня.

Никки одарила его презрительным взглядом исподлобья, хмыкнула и продолжила заниматься обесцвечиванием ночной рубашки.

========== Глава XVIII ==========

Тьма, воцарившаяся за мутными оконными стеклами, уже давно проложила путь в коридоры Замка Волшебника своими острыми когтями. Даже яркая магическая сфера, которая лежала в раскрытой ладони идущей впереди Никки, была недостаточно сильна, чтобы изгнать мрак из его коридоров. Очередная сфера, одна из тех, что были расположены на стенах прямо под потолком на равных и достаточно больших расстояниях друг от друга, загорелась теплым оранжевым светом, стоило Исповеднику, колдунье и морд-сит приблизиться к ней. Бердина одновременно и неприязненно, и с любопытством осматривала эти источники света, которые были незаметны раньше, когда в замок еще проникали солнечные лучи.

Томас шел бок о бок с Никки, беззастенчиво пялясь на ее лицо, как совершенный безумец. Теплый свет, лившийся из магической сферы, делал ее черты необыкновенно мягкими, превращая ее в совершенно другого человека. Он никогда раньше не видел ее такой, но не мог знать, было ли это связано с непривычным освещением или с тем, что произошло между ними пару часов назад. Он с трудом верил, что, когда Бердина без стука вошла в каморку Никки, колдунья мирно спала, положив голову на грудь задремавшего Исповедника. Юноша, проснувшийся ровно в тот же момент, как услышал голос морд-сит, подумал бы, что он все еще был в плену хорошего, несбыточно хорошего сна – если бы голос Бердины не дрогнул, когда она сказала, что лорд Рал хочет видеть их обоих, и если бы Никки не вылезла из постели, не сказав ни слова, словно между ними ничего не изменилось.