сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)
Кент устраивает меня на последнем свободном сиденье и поспешно пристёгивает ремнями, словно опасаясь, что я могу выкинуть какой-нибудь номер. Но в дополнительных мерах предосторожности нет никакой нужды — у меня совершенно нет сил. Единственное, на что я сейчас способна — впиться пристальным немигающим взглядом в мертвенно бледное лицо Торпа, вокруг которого возится Валери, сосредоточенно проверяя пульс и вкалывая в вену какие-то новые инъекции.
Мотор вертолёта запускается с оглушительным монотонным рокотом, и летающая машина, чуть покачиваясь от порывов ветра, взмывает в затянутое серыми облаками небо. От стремительного набора высоты закладывает уши, и я рефлекторно начинаю дышать через рот, чтобы облегчить давление на барабанные перепонки.
Нам бы радоваться — все мечты сбылись, мы на всех парах летим в заветный изумрудный город, мы спасены… Но я не чувствую ничего, кроме накатывающей волнами дурноты и бездонной сосущей пустоты внутри.
Несмотря на все старания врача, хренов герой не приходит в сознание — и в моей голове на бесконечном повторе крутится недавняя фраза Валери. Он не превратится, но всё равно может умереть. Oh merda. Ведь это так несправедливо, так неправильно…
А спустя пару минут сосредоточенное лицо светловолосой докторши вдруг искажает гримаса неподдельного испуга.
— Остановка сердца! — звонко вскрикивает она, и роковой дамоклов меч резко обрушивается на нас с километровой высоты.
Моё собственное сердце мгновенно уходит в пятки.
Окончательно утратив контроль над собой, я одним резким движением расстёгиваю ремни безопасности и подскакиваю на ноги.
Но не успеваю сделать ни единого шага к носилкам — очертания тесного салона вертолёта начинают плыть перед глазами, а низ живота внезапно пронзает резким спазмом острой боли, словно от удара ножом.
Последнее, что я успеваю увидеть — насмерть перепуганное бледное лицо кудрявого миротворца, бросившегося ко мне… а потом сознание угасает за считанные секунды, и наступает кромешная темнота.
Смутно слышу странный мерный писк.
Веки словно налились свинцом, а в ушах неприятно шумит — открыть глаза удаётся только с третьей попытки. С трудом проморгавшись и едва сумев сфокусировать затуманенный взгляд, я вижу над собой кристально чистую белизну.
Странно.
В первую минуту мне даже кажется, что я умерла и попала в некое подобие чистилища, но потом мозг начинает работать в полную силу, и до меня доходит, что это всего-навсего выкрашенный белой краской потолок.
Абсолютно не чувствую своего тела — стиснув зубы, пытаюсь пошевелить хотя бы пальцем. Вроде бы получается, но в правой руке на сгибе локтя возникает слабая колющая боль.
Делаю глубокий вдох и титаническим усилием воли перевожу взгляд вниз, безуспешно пытаясь проанализировать происходящее.
Оказывается, я лежу на больничной койке, в руку воткнута иголка от капельницы, а на указательный палец надет датчик сатурации.
— Привет. Ты как, оклемалась? — откуда-то сбоку доносится незнакомый женский голос. Сглотнув вязкую слюну, я не без труда поворачиваю голову к источнику звука, чтобы увидеть темноволосую девушку с раскосыми глазами, сидящую на соседней койке. Она тепло улыбается с таким идиотски-приветливым выражением лица, словно увидела старую знакомую. — Вэл сказала, что у тебя была угроза выкидыша, но теперь всё обошлось.
В голове спутанным калейдоскопом закручивается неясные хаотичные воспоминания — тест с двумя полосками, заброшенный супермаркет, разрастающаяся кровавая лужа на грязном кафельном полу… Безжизненное бледнеющее лицо Торпа. Шум вертолёта. Остановка сердца.
Oh merda. Разом вспомнив всё случившееся, я резко сажусь в постели, отчего датчик сатурации слетает с указательного пальца и срывается куда-то вниз. Необдуманно порывистое движение сиюминутно отзывается новым приступом головокружения, заставившим меня зажмуриться — незнакомая девчонка тут же укоризненно цокает языком.
— Не вставай лучше, — участливо советует она, сползая со своей койки и медленно приближаясь ко мне, неловко подволакивая левую ногу. — Надо дождаться кого-то из врачей. Правда Юджи и Вэл освободятся только к вечеру… У нас посевная неделя в разгаре. Сама понимаешь, любые свободные руки на вес золота. Зато вам повезло — в этом году впервые сажаем пшеницу, осенью будет настоящий хлеб, представляешь?
Oh merda, что за чушь она несёт?
Едва понимаю половину сказанного — все мысли крутятся вокруг доморощенного героя. Где он? Что с ним? По всей видимости, я нахожусь в неком подобии больничного крыла, но раз его здесь нет… Господи. Всё внутри пронзает острой вспышкой боли, многократно превышающей любую физическую.
Вцепляюсь обеими руками в края постели, лишь бы только не рухнуть в обморок. Нельзя снова отключаться, категорически нельзя. Я должна выяснить, что случилось с Торпом.
— Жаль, я ничем не могу им помочь. Вчера на охоте угодила в свой собственный капкан, ну не идиотка ли? — девчонка продолжает безмятежно болтать и демонстративно вытягивает левую ногу, туго перебинтованную в районе лодыжки. — Но это ничего, скоро заживёт. Кстати… Говорят, вы прямо из Штатов сюда добрались? С ума сойти, как вы вообще справились? Ах, да, я же не представилась. Меня зовут Йоко, а тебя?
— Где… — мой голос звучит совсем сипло и едва слышно. Приходится прокашляться, чтобы продолжить, но невыносимо болтливая Йоко бесцеремонно меня перебивает.
— Хочешь узнать, где ты находишься? — ошибочно предполагает она, усаживаясь на край моей кровати и расслабленно откидываясь на спинку. — Это бывшая военная база ВВС Канады. А теперь тут живём мы. Ну, в смысле все выжившие. Правда военных по-прежнему больше, чем всех остальных… Поэтому дисциплина строгая, но вы привыкнете. К тому же, у нас есть и ученые и врачи и даже…
— Нет, — отрицательно мотаю головой и тянусь к иголке капельницы, чтобы выдернуть её из вены. В другое время я бы наверняка проявила побольше интереса к рассказу новой знакомой об устройстве изумрудного города, но прямо сейчас все мои мысли занимает только одно. — Где раненый человек, который был с нами?
— А, ты про заражённого? — Йоко чудовищно медлит с ответом, и мне чертовски хочется хорошенько её встряхнуть, чтобы наконец узнать правду. — Он в карантинной зоне. Но тебя туда не пустят. Нужно подождать минимум три дня, чтобы убедиться, что…
— Он жив? — вопрос слетает с пересохших губ совершенно непроизвольно.
Глупое слабое сердце на секунду замирает, а потом делает невообразимый кульбит в грудной клетке и заходится в бешеном тахикардичном ритме. Девица с раскосыми глазами взирает на меня как на идиотку, прежде чем тихонько рассмеяться и наконец ответить.
— Ну конечно, жив, иначе бы…
Дальше я уже не слушаю.
Одним рывком отбрасываю тонкое одеяло, пропахшее горьким ароматом медикаментов, и опускаю на холодный пол босые ноги. От резкого изменения положения очертания просторной палаты начинают ощутимо плыть перед глазами, но мне тотально наплевать на любые недомогания. Осознание, что хренов герой действительно выжил, лихорадочно бьётся в затуманенном сознании подобно метроному — и заставляет меня отчаянно стремиться к нему. Как можно скорее.
Мне жизненно необходимо увидеть его прямо сейчас — только тогда я окончательно смогу поверить, что худшее осталось позади.
Поэтому я решительно устремляюсь к выходу из палаты, напрочь игнорируя Йоко, которая пытается меня остановить. Но травмированная нога не позволяет ей быстро перемещаться — когда я выхожу за дверь и оказываюсь в длинном пустом коридоре, девчонка неизбежно отстаёт. Голова по-прежнему жутко кружится, поэтому мне приходится держаться за стену, чтобы не рухнуть на пол.
На больницу это место непохоже.
Скорее на лабораторию — множество толстых металлических дверей с круглыми окнами и кодовыми замками, ослепительно яркий свет длинных белых плафонов, удушающий запах хлорки и неизвестных химикатов.
Не имею ни малейшего представления, в каком направлении мне нужно идти, чтобы отыскать карантинную зону, но бездействие кажется слишком мучительной пыткой. Поэтому продолжаю двигаться по коридору, напряжённо стиснув зубы и стараясь не обращать внимания на откровенно дерьмовое самочувствие.
Но каким-то непостижимым образом мне везёт.
Проходя мимо очередного пересечения коридоров, боковым зрением замечаю ярко-красную надпись «Осторожно, карантин», горящую над металлическими двустворчатыми дверями, возле которых топчется вооружённый человек в форме спецназа.
Разумеется, он тоже меня замечает.
— Мисс, немедленно вернитесь в свою палату! — приказывает спецназовец безапелляционным тоном. Какая наивность. Можно подумать, я стану ему подчиняться. Можно подумать, в этом мире действительно может найтись сила, способная меня остановить.
Решительно сворачиваю в нужный коридор и на ватных ногах приближаюсь к мужчине, прожигая его холодным немигающим взглядом исподлобья. Тот выглядит немного растерянным, явно не понимая, что должен предпринять в такой нестандартной ситуации — впрочем, это даже хорошо. Его неуверенность может сыграть мне на руку.
— Мисс, вам сюда нельзя. Это карантинная зона, — повторяет он, явно стараясь придать своему голосу должный оттенок строгости. Подойдя поближе, я замечаю, что он совсем мальчишка — ему вряд ли больше двадцати.
— Мне наплевать. Отойди в сторону, — выдавливаю я сквозь зубы, остановившись в паре шагов от двери, отделяющей меня от самой заветной цели. Пусть говорит и делает что угодно, он всё равно не сможет меня остановить. Я проберусь туда, так или иначе.
— Мисс, пожалуйста, уйдите… — почти умоляюще просит мальчишка, растерянно озираясь по сторонам. По всей видимости, в его инструкции нет алгоритма действий на случай, если кто-то решит проникнуть в запретную карантинную зону. — Иначе я буду вынужден позвать начальника службы безопасности.
— Да хоть самого Дьявола, — бескомпромиссно отрезаю я и нетвёрдой походкой обхожу малолетнего кретина, приближаясь к дверям.
Охранник тянется ко мне, словно пытаясь поймать за плечо, но отдёргивает руку в последний момент и поспешно хватается за висящую на поясе рацию. Пока он крутит круглую кнопку, настраивая связь, я резко распахиваю дверь и решительно переступаю порог — в нос тут же ударяет резкий запах медикаментов, отчего к горлу подступает тошнота. Но я больше не допущу проявления слабости. Только не теперь.
Особенно сейчас, когда пристальный немигающий взгляд падает на одинокую больничную койку, стоящую в дальнем углу просторного изолированного помещения — и на знакомую макушку с разметавшимися по подушке каштановыми прядями.
Oh merda.
Трижды, десятикратно, стократно.
Я срываюсь с места так резко, что перед глазами всё плывёт, и бегом подскакиваю к кровати. А секунду спустя Ксавье медленно приоткрывает осоловевшие глаза — и его белое как снег лицо заметно проясняется.
А я… Меня разом накрывает сокрушительным ураганом невероятно сильных эмоций, которым я даже не могу подобрать названия. Невероятное облегчение смешивается с щемящей душу… нежностью? Радостью? Любовью?
Не знаю. Да это и неважно.
Важно то, что он жив.
И то, что он едва различимо произносит моё имя одними губами.
— Уэнс…
— Тс-с-с.
Я осторожно сажусь на самый край высокой койки, машинально одёрнув на своих острых коленках белую ткань уродливой больничной сорочки — мне отчаянно хочется прикоснуться кончиками пальцев к его выразительным скулам, впалым щекам, чуть приоткрытым обветренным губам. Но неопределённость и недосказанность по-прежнему висят между нами туго натянутой тетивой.
Ксавье признался, что любит меня.
Я призналась, что жду от него ребёнка.
Но всё это случилось в порыве эмоций, когда мы оба думали, что старуха с косой вот-вот провёдет между нами несокрушимую черту.
Этого не случилось.
Теперь мы оба спасены.
И оба совершенно не понимаем, что делать дальше. Как жить в новом мире, в этом эфемерном изумрудном городе, что неожиданно оказался реальным.
— Уэнс… — тихо повторяет хренов герой и слабо дёргает рукой, лежащей поверх тонкого белого одеяла. Осторожно тянется ко мне, намереваясь прикоснуться, но я сижу слишком далеко, и его пальцы цепляют лишь воздух. — Слушай, насчёт ребёнка…
Но Торп не успевает договорить.
За закрытой дверью слышатся громкие голоса и топот приближающихся шагов.
— Простите, сэр. Я пытался её остановить, но она не послушалась… — виноватым тоном бормочет охранник, охранявший карантинную зону. — Я не знал, что делать. Ну не угрожать же ей автоматом, в самом-то деле…
— Разберёмся, — оправдательную речь мальчишки сухо обрывает зычный мужской голос, отчего-то кажущийся мне смутно знакомым. Хм. Странно. Чертовски странно.
А долю секунды спустя на меня обрушивается шокирующее понимание, кому принадлежит этот низкий звучный баритон — и ровно в этот миг двустворчатые двери палаты резко распахиваются, впуская грузного человека с гладко выбритой головой, полностью облачённого во всё чёрное.
Oh merda, у меня точно галлюцинации.
Ведь такого просто не может быть.
Или… всё-таки может?
— Уэнсди? — он замирает на пороге как вкопанный, уставившись на меня широко распахнутыми серо-голубыми глазами.
— Дядя Фестер?
the end?
Комментарий к Часть 16
На самом деле это ещё не the end, потому как впереди нас ожидает ещё небольшой эпилог. Но статус «завершено» ставлю уже сейчас.
Спасибо всем и каждому, кто был со мной на протяжении всей этой истории, кто нажимал ждуна, ставил лайки и писал отзывы 🖤 Я обнимаю каждого, вы — моя лучшая мотивация 🖤
P.S. А если вдруг вы не нажимали на кнопочку «Мне нравится» до этого, возможно, теперь стоит это исправить 😜
========== Эпилог ==========
Комментарий к Эпилог
Саундтрек:
Los Tiburones — You’ll Be Bright
Приятного чтения!
Одиннадцатого сентября две тысячи двадцать восьмого года в пятнадцать минут одиннадцатого по местному времени мой мир рухнул — окончательно и бесповоротно, как мне тогда казалось.
Но всё изменилось.
В рождественскую ночь две тысячи тридцать второго года, когда изрядно уставшая доктор Кинботт вручила мне истошно вопящего младенца, я впервые за несколько лет мимолётно подумала, что мир отнюдь не безнадёжен. Словно на горизонте вдруг зажёгся яркий луч маяка, осветивший нам путь сквозь бушующий шторм.
Впрочем, в тот момент я была слишком измотана, чтобы рассуждать здраво — и полностью убедилась в этом гораздо позже.
Нет, на самом деле мир действительно рухнул. В день начала конца в пучину хаоса разом сгинуло абсолютно всё, что когда-то считалось важным — мои попытки построить успешную литературную карьеру, просторный дом в северной части верхнего Ист-Сайда, почти все люди, которых я когда-либо знала… И вся моя семья за одним-единственным исключением.
Дядя Фестер рассказал, что в то роковое одиннадцатое сентября в Берлингтоне должно было состояться слушание по его очередному делу — но на полицейский конвой, перевозивший заключённого, внезапно напали живые мертвецы. Ему повезло уцелеть лишь потому, что от кровожадных тварей его отделяла крепкая решетка.
Позаимствовав оружие, машину и форму у растерзанных копов, дядя практически сразу сумел связаться с моими родителями — вот только вернуться к семье уже не успел. Власти полностью закрыли Нью-Джерси, и его автомобиль развернули на границе штата. А спустя пару часов с неба градом посыпались бомбы.
Отчаявшись отыскать в воцарившемся хаосе своих родных, Фестер был вынужден поверить, что все Аддамсы мертвы — и тогда у него не осталось иного выбора, кроме как сосредоточиться на собственном выживании. Поскольку рация в полицейской машине работала относительно исправно, ему удалось получить сигнал, который транслировался по закрытым каналам. Тогда-то дядя и узнал, что на территории военной базы Сент-Джонса принимают выживших — но не всех. Первостепенную значимость имели политики, вот только большинство правительственных машин так и не добралось до пункта назначения. Контролировать стремительно растущую популяцию тварей становилось всё сложнее, и очень скоро система рухнула.
Но мой дядя умел выживать.
Больше двадцати лет он регулярно находился в бегах, скрываясь от правосудия — поэтому кочевой образ жизни не доставлял ему особых трудностей.
В считанные недели Фестер добрался до закрытого города, где успешно представился офицером полиции и очень быстро получил должность начальника охраны. Людей на базе катастрофически не хватало, озверевшие от
голода твари атаковали яростно и бесконтрольно, поэтому никто даже не стал проверять документы или вдаваться в подробности его биографии.
Правда вскрылась лишь спустя полгода — но к тому моменту старший Аддамс ухитрился зарекомендовать себя как настоящий профессионал, и общим голосованием было решено сохранить за ним значимую должность.
