сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 38 страниц)
— Энид совсем разбита, у неё на руках грудной ребёнок. Мы все очень устали, — резонно возражает Барклай. — Чего мы ищем? Здесь есть всё. Можем занять любой из этих домов, обнести забор защитным ограждением и начать просто жить. Нормально. По-человечески.
— Не жить, — я делаю слишком глубокую затяжку, и в горле тут же появляется неприятный колючий комок, обещающий надсадный кашель. — И даже не выживать. А просто доживать оставшиеся годы.
— А что в этом плохого? — она подходит ближе и занимает соседнее кресло, закинув ногу на ногу. — У нас наконец-то будет дом. Неужели тебе не хочется прекратить скитания? Не хочется остановиться и выдохнуть?
Я не отвечаю. Не знаю, что ответить.
С одной стороны, Бьянка абсолютно права — мы слепо бредём навстречу неизвестности, движимые призрачной иллюзией надежды. Теряем время, теряем силы, теряем людей.
И даже не знаем наверняка, что именно нас ждёт в Сент-Джонсе. Может быть, мы обнаружим лишь развалины, кишащие тварями.
И на фоне подобных безрадостных перспектив возможность остаться тут кажется довольно манящей.
Но с другой… Райский уголок в любой момент может стать смертоносной ловушкой. Нет никакой гарантии, что ограждение из проволоки под напряжением выдержит нападение голодного стада. Мнимое окружающее спокойствие легко может обернуться капканом, из которого мы уже не сумеем выбраться.
— Я не стану никого ни в чём убеждать, — потушив недокуренную сигарету о широкий подлокотник деревянного кресла, я решительно поднимаюсь на ноги. — Я хочу навестить Энид.
— Нам всё равно придётся принять какое-то решение… — кричит Бьянка мне вслед, но я уже не слушаю. Роль первой леди при доморощенном лидере мне не нужна.
Но когда я без стука вхожу в комнату Синклер, решимость продолжить путешествие мгновенно ослабевает — блондинка лежит поперёк кровати, невидящим взглядом уставившись в потолок, и её лицо с ввалившимися щеками практически не отличается по цвету от снежно-белых простыней. Под запавшими, покрасневшими от слёз глазами залегли огромные чернильные круги, а хрупкие плечики заметно подрагивают от беззвучных рыданий.
Крохотный свёрток с младенцем тихо хнычет рядом с матерью. Круглый поднос с нетронутым ужином стоит на прикроватной тумбочке. Судя по полному стакану воды, она отказывается не только от еды, но и от питья. И вдобавок Энид абсолютно не реагирует на моё появление.
Дело дрянь. Нужно что-то предпринять.
— Хочешь умереть от обезвоживания? Не самый приятный способ самоубийства, — я прохожу в спальню и сажусь на край постели, подобрав ноги под себя. Блондинка словно и вовсе не замечает моего присутствия, но я не намерена сдаваться так легко. — Расскажу тебе, почему. Очень скоро твой организм начнёт восполнять недостаток жидкости, забирая её из жизненно важных органов. Начнутся адские головные боли, затем судороги. Кровь постепенно станет токсичной и будет медленно отравлять каждую клетку твоего тела.
Пугающая красочная тирада работает гораздо лучше пустых слов утешения — Энид ёжится как при сильном ознобе и наконец обращает на меня потухший взгляд небесно-голубых глаз.
— А когда ты умрёшь в жутких муках, твой сын останется совсем один, — киваю в сторону младенца, выразительно вскинув брови. — Или ты всерьёз думаешь, что твоя демо-версия человека кому-то нужна? Ты ошибаешься. Если каким-то невероятным чудом он выживет, подрастёт и спросит, где его родители, я охотно расскажу ему, что его мать предпочла добровольно склеить ласты, нежели исполнять свои прямые обязанности.
— Зачем ты такое говоришь? — и хотя голос блондинки звучит совсем слабо, словно едва слышный писк котёнка, на мертвецки бледных щеках появляется багряный румянец от злости.
— Затем, что это правда, — какая-то ничтожно малая и не самая сильная часть моего сознания противится таким жестоким словам, но я продолжаю говорить короткими хлёсткими фразами. Словно бросаю остро заточенные кинжалы аккурат в центр мишени. — Для чего твой муж пожертвовал собой? Чтобы ты валялась в постели и наматывала сопли на кулак? Очнись наконец. Всем плевать. Люди умирали и продолжают умирать каждый день.
— Да что ты понимаешь вообще?! — звонко взвизгивает Синклер и прячет заплаканное лицо в ладонях. По крайней мере, бурная истерика в разы лучше апатичного анабиоза.
— Ты правда хочешь это знать? — одним рывком я пододвигаюсь к рыдающей блондинке и впиваюсь стальной хваткой в хрупкие запястья, вынуждая её убрать руки и посмотреть мне в глаза. — Всего пару недель назад я встретила родного брата. Вот только вместо родственных объятий он попытался вцепиться зубами мне в глотку. И непременно вцепился бы, если бы я не пустила пулю ему в лоб. Своими же руками, ясно?
Энид растерянно хлопает слипшимися от слёз ресницами и громко шмыгает носом.
Но зато теперь она действительно меня слушает — и потому я продолжаю.
— Думаешь, легко было это сделать? Думаешь, я могу спокойно спать ночами после того, как спустила курок? — противная щемящая боль царапает внутренности тупым зазубренным ножом, но усилием воли мне удаётся сохранить ровный уверенный тон. — Вот только жизнь продолжается. Видишь, солнце снова взошло над горизонтом? Пагсли умер, Аякс умер, куча других людей умерли. Они все мертвы. А мы остались жить. А если ты хочешь подохнуть от депрессии, я могу упростить задачу и выстрелить тебе промеж глаз. Хочешь?
— Нет, — тихо выдавливает Синклер, и я наконец вижу слабые проблески эмоций в её угасшем взгляде.
Она явно сбита с толку — похоже, полагала по простоте душевной, что я начну сыпать бесполезными заезженными фразами о том, что всё будет хорошо, нужно только потерпеть.
Чушь собачья. Пресловутое «хорошо» не наступит никогда. Жизнь в равной степени жестока ко всем, и ливень льёт на святых так же, как и на грешных.
— А раз не хочешь подохнуть, съешь этот хренов ужин, покорми ребёнка и перестань наконец себя жалеть, — я резко разжимаю хватку на тонких запястьях девчонки и уже намереваюсь отодвинуться, но Энид с неожиданной силой хватает меня за руку, не позволяя уйти.
— Подожди, Уэнс… — в тихом голосе явственно угадываются умоляющие интонации. — Посиди немного со мной… И с Эдмундом. Как ты считаешь, это хорошее имя?
Oh merda. Скажи мне кто-нибудь всего несколько месяцев назад, что я добровольно соглашусь проводить время в компании молодой мамаши и её хныкающего чада, я бы решила, что этот человек крепко повредился умом. Но странное идиотское чувство глубоко внутри отчаянно противится рациональному желанию уйти. Кажется, люди называют это совестью. Или сочувствием.
Впрочем, какая разница, как это называется, если я соглашаюсь почти без колебаний — машинально закатив глаза, тянусь к подносу и водружаю его прямо на постель перед зарёванной блондинкой.
— Ты съешь всё, — заявляю я безапелляционным тоном, и Синклер с удивительной покорностью принимается за еду.
Покончив с ужином, она послушно опустошает стакан воды и берёт сына на руки — лицезреть сцену кормления мне не особо хочется, но деваться некуда. Блондинка расстёгивает верхние пуговицы джинсовой рубашки, которая велика ей на несколько размеров — похоже, это одежда Аякса — и обнажает одну грудь.
— Я даже не умею это правильно делать… — тихо жалуется она, удобнее перехватывая младенца свободной рукой и без особого успеха пытаясь направить сосок в его крошечный рот.
Сама не веря, что делаю это, я подсовываю одну пухлую подушку под сгиб её локтя, упирающегося в колено, вторую подкладываю за спину для удобства.
В детстве я неоднократно видела, как мать кормила Пагсли — всегда считала это зрелище на редкость отвратным и никогда даже не могла вообразить, что однажды подобные знания пригодятся мне на практике. Кошмар.
Энид взирает на меня с удивлением.
— Неправильно держишь, — не без труда поборов неискоренимую неприязнь к недоразвитому подобию человека, я протягиваю руку и осторожно касаюсь детской макушки раскрытой ладонью. — Поверни его боком и придерживай затылок второй рукой.
Растерянная блондинка послушно исполняет незамысловатые указания, и младенец наконец принимается сосать с тихим причмокиванием.
И хотя взгляд Синклер по-прежнему выглядит болезненно пустым, на искусанных бескровных губах появляется слабая тень улыбки.
От нечего делать я принимаюсь разглядывать интерьер спальни. По планировке она напоминает мою комнату — такая же широкая двуспальная кровать с двумя тумбами по бокам, такие же полки на стенах, заставленные книгами и фарфоровыми статуэтками, такое же окно с плотными бархатными шторами. Отличается только цвет обоев и постельного белья — насыщенно-изумрудный вместо блёклого песочного. Боковым зрением замечаю несколько фотографий в рамках, хаотично расставленные на книжных полках.
Любопытно.
Я поднимаюсь на ноги и подхожу ближе, внимательно рассматривая снимки. На самом большом из них запечатлено семейство мэра в полном составе на каком-то светском рауте — Лариса в длинном платье глубокого красного цвета держит за локоть статного седовласого мужчину в изысканном чёрном костюме. Рядом с ними стоит улыбающаяся темноволосая девочка, в которой смутно угадываются черты Дивины. На соседней фотографии уже повзрослевшая дочь мэра обнимает обеими руками пушистого померанского шпица, на следующей — Уимсы в горнолыжных костюмах на фоне заснеженного склона и кристально чистого лазурного неба. Множество моментов обычной жизни счастливого семейства, которая уже никогда не вернётся.
Негромкий стук отвлекает меня от созерцания застывших образов чужого потерянного прошлого. Дверь приоткрывается с тихим скрипом, и на пороге появляются мои спутники.
Хренов герой входит первым, следом — Тайлер и Бьянка. Энид прикладывает указательный палец к губам, призывая их двигаться тише — похоже, после кормления младенец заснул.
— Надо поговорить, — негромко произносит Торп. Он слегка наклоняется, потянувшись к стоящему неподалёку стулу, и я тут же замечаю на его шее яркие лиловые отметины от собственных укусов. В голове вихрем проносятся обжигающе чувственные воспоминания о прошлой почти бессонной ночи, но усилием воли я отгоняю эти непрошеные мысли. Хренов герой усаживается на стул, уперевшись локтями в колени, и понижает голос до вкрадчивого шепота. — Мы должны решить, что будем делать дальше. У нас всего одна машина на ходу, почти нет бензина и еды. Я поговорил с Ларисой, и она не возражает, если мы задержимся тут на неопределённый срок.
— Что тут думать? — едва слышно бормочет Бьянка, устроившись на краю постели. — В этом доме есть всё необходимое для нормальной жизни. Останемся здесь, и дело с концом.
— Согласен, — кудрявый миротворец садится прямо на пол, уперевшись спиной в мягкое изножье кровати. — Мы ищем прошлогодний снег. Может, в Сент-Джонсе и вовсе ничего нет?
Удивительно, как быстро они позабыли о своём драгоценном радиосигнале — всего одна ночь в уютной постели на чистых простынях, и мечты о чудесном спасении враз стали ненужными.
— А ты что думаешь? — Торп вполголоса обращается ко мне, и я невольно вспоминаю недавние слова Барклай. Он послушается только тебя. Вот только я не до конца уверена, какое решение будет более правильным.
— Проголосуем, — обычно демократия мне не свойственна, но в создавшейся ситуации разумнее будет решить вопрос сообща.
— Хорошо, — хренов герой мгновенно кивает в знак согласия, подтверждая утверждение своей бывшей. — Кто за то, чтобы остаться тут?
Как и ожидалось, Тайлер и Бьянка вскидывают руки практически одновременно. Энид заметно колеблется — кусает обветренные губы, опасливо косится на мирно спящего сына… и после непродолжительных размышлений робко приподнимает ладонь вверх. Ксавье слегка морщится — похоже, ему подобный расклад вовсе не по вкусу. В большей степени я с ним солидарна, но численный перевес отнюдь не на нашей стороне. Деваться некуда.
— Значит, остаёмся, — лаконично заключает доморощенный лидер и первым поднимается на ноги. — Дивина приготовила завтрак. Идёмте.
И мы остались.
После многолетних скитаний осёдлый образ жизни казался мне чертовски странным — словно каждый день стал днём сурка.
Мы по привычке вставали с первыми лучами солнца, ели омлет из двух яиц на завтрак, бестолково слонялись по дому, по очереди кормили худосочных облезлых кур, читали книги из огромной библиотеки и обсуждали прочитанное вечерами возле горящего камина. Пили вино из домашнего погреба Уимсов, иногда пытались играть в гольф на иссохшем газоне и разговаривали обо всём на свете.
Я узнала, что Торп неплохо умеет играть на рояле — на четвёртый день пребывания в особняке застала его за исполнением Лунной сонаты. И хотя выбор композиции был самым банальным из всех возможных, я всё равно завороженно замерла на пороге гостиной, неотрывно глядя на то, как его длинные пальцы ловко порхают по чёрно-белым клавишам.
Хренов герой не пытался со мной поговорить, не стремился выяснить, какой конкретно статус имеют наши странные отношения.
Но спустя пару дней после того, как мы приняли решение задержаться в гостях у мэра, он постучал в дверь моей комнаты — время давно перевалило за полночь, я дочитывала «Кентервильское привидение» Оскара Уайльда и совершенно не ждала гостей.
Но увидев на пороге своей спальни доморощенного героя, я просто отошла в сторону, позволив ему войти — а следующей ночью он пришёл снова. И снова. И снова.
Каждый раз, когда жгучая вспышка страсти утихала, и мы засыпали на смятых простынях, рациональное мышление укоризненно качало головой и упрямо твердило, что всё это зашло слишком далеко. Раз за разом я обещала себе прекратить, пыталась договориться с собственным разумом — но все попытки неизбежно терпели крах, как только его руки оказывались на моей талии, а горячие губы впивались в шею жадным яростным поцелуем.
А самое ужасное — мне постоянно было мало, катастрофически мало. Ужасающе часто доходило до того, что я была не в состоянии дождаться ночи и под благовидным предлогом затаскивала Торпа в укромные уголки огромного особняка, отчаянно желая только одного — как можно скорее ощутить внутри себя грубые глубокие толчки его твёрдого члена.
Это походило на помутнение рассудка.
Или на неутолимый животный голод, который никак не удавалось насытить.
Словно сходить с ума от его жадных собственнических прикосновений стало главным смыслом моего существования. Ужасающе унизительно. И одновременно дьявольски хорошо — настолько, что я раз за разом шла на сделку с собственной совестью и сдавалась во власть бесконтрольного зова плоти.
Внушительная библиотека в подвале стала одним из моих любимых мест в этом непомерно огромном особняке — рассеянный свет желтоватых ламп, множество книжных полок высотой до потолка, едва уловимый аромат пыли и старины. Просторное помещение сильнее всего напоминало мне о родительском поместье, поэтому я часто засиживалась тут допоздна, погрузившись в чтение.
Вот и сегодня — сразу после ужина я спускаюсь в подвал, прихватив с собой непочатую бутылку Кьянти, достаю с полки томик сочинений Стивенсона и с ногами забираюсь в огромное кожаное кресло, дарующее ощущение уюта.
За стенами Спрингфилд Мэнора завывает шквалистый ветер, перемежаемый трескучими раскатами грома, в библиотеке горит одна-единственная настольная лампа, и я с головой окунаюсь в приключения принца Флоризеля в клубе самоубийц. Медленно перелистываю страницу за страницей, внимательно вчитываясь в каждую мелко напечатанную строчку — и вдруг понимаю, что чертовски скучаю по своей антикварной печатной машинке. По долгим вечерам, проведённым в творческом порыве. По будоражащему кровь азарту, когда в голову приходит особенно интригующий сюжетный поворот.
Хм. А почему бы не начать писать снова?
Ведь теперь свободного времени у меня более, чем достаточно. И хотя моя потенциальная читательская аудитория насчитывает всего семь человек, одному из которых только три недели от роду, а другая не произнесла ни слова с момента знакомства, но… Когда-то я получала удовольствие не столько от положительных отзывов критиков, сколько от самого процесса.
Крепко задумавшись над этой мыслью, я закрываю книгу и машинально принимаюсь разглаживать несуществующие складки на простом чёрном платье с высоким белым воротником — у нас оказался один размер одежды с семнадцатилетней падчерицей мэра, и молчаливая Дивина отдала мне несколько своих пуританских нарядов. Подчёркнуто скромно, но вполне приемлемо. Помнится, нечто подобное я носила в старшей школе — ещё до того, как родители окончательно сдались и перевели меня на домашнее обучение.
