сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 38 страниц)
В другое время я бы непременно согласилась заменить мерзкую консервированную дрянь скудным подобием мяса, но сейчас попросту не могу оставить Бьянку. Хоть и понимаю, что пользы от моих ограниченных познаний в медицине практически нет.
— Фасоль вполне сойдёт, — вполголоса отзываюсь я, вперившись немигающим взглядом в бурное пятно, которое расплывается по повязке на плече Барклай. Смутный запах металла и соли щекочет ноздри, и в пустом желудке снова возникает неприятное тошнотворное ощущение. По всей видимости, после трёхлетнего отсутствия нормального питания я всё-таки заработала гастрит.
— Как хочешь, — хренов герой устало вздыхает, запустив свободную ладонь в отросшие почти до плеч волосы. — Надо бы постричься.
— Да. Мне тоже, — машинально касаюсь кончиками пальцев собственной иссиня-чёрной шевелюры, собранной в высокий пучок.
Его ничего не значащая болтовня действительно немного отвлекает — мы негромко переговариваемся, он пытается отговорить меня от идеи снова обрезать мешающие волосы под каре, приводит с десяток бесполезных аргументов… Я поддерживаю диалог без особого энтузиазма, потому что полностью абстрагироваться не получается. Прямо перед нами на грани жизни и смерти лежит укрытая простынёй Бьянка, и игнорировать этот факт не представляется возможным. Жуткая неизвестность давит на плечи словно многотонный пресс, не позволяя думать ни о чём другом.
Но мы не ели ничего уже больше суток, организм отчаянно требует своего — поэтому приходится собраться с силами и заняться сооружением скудного ужина. Я вскрываю банку фасоли перочинным ножом и выливаю мерзкое содержимое в котелок к уже отваренным макаронам, поминутно бросая внимательные взгляды в сторону Барклай — она больше не мечется в лихорадке, но в сознание не приходит.
Вещь с опаской подходит к ней, осторожно обнюхивает лицо, покрытое бисеринками пота, а потом трусливо поджимает хвост и принимается тихо скулить. Подобная реакция моего пса изрядно настораживает — создаётся ощущение, что умная дворняга чует то, что мы упорно пытаемся игнорировать.
Ужин проходит в тягостном молчании, прерываемом лишь завыванием ветра и хриплым отрывистым дыханием Бьянки.
Она дышит тяжело и загнанно, в грудной клетке что-то громко клокочет — ещё один тревожный звоночек. А когда я поднимаюсь на ноги, чтобы сполоснуть опустевший походный котелок, Барклай неожиданно приходит в сознание. Резко распахивает затуманенные глаза, одним рывком садится и тут же сгибается пополам в приступе тошноты — содержимое её желудка изливается наружу, запачкав полиэтилен и мокрую простынь в мелкий цветочек.
Мы на пару секунд замираем на месте, оторопев от увиденного.
Первым оживает кудрявый миротворец. Тайлер стремглав бросается к несчастной девушке и подхватывает её за плечи, стараясь не прикасаться к месту ампутации. Пока Барклай сотрясается в рвотных позывах, Галпин бережно придерживает её в сидячем положении.
— Ох, боже мой… — тоненько попискивает бледная как смерть Синклер и брезгливо отворачивается, зажав рукой рот.
Машинально тряхнув головой, чтобы сбросить шокированное оцепенение, я подскакиваю к Бьянке и быстро отшвыриваю прочь испорченную простынь. В нос ударяет едкий запах рвоты — и я в очередной раз неожиданно для себя чувствую, как желудок сводит тошнотворным спазмом. Но прямо сейчас у меня абсолютно нет времени оценивать странную реакцию собственного организма.
Помогаю миротворцу снова уложить девушку на спину — нужно осмотреть и обработать рану.
— Дело дрянь, док, — одними губами шепчет Барклай, глядя на меня такими осоловевшими глазами, будто она вусмерть пьяна.
— Нет, — категорично отрезаю я, принимаясь быстро развязывать тугую повязку.
Но как только пропитанные кровью бинты немного ослабевают, я мгновенно понимаю, что Бьянка действительно права — швы воспалились и заметно опухли, пугающая чернильная синева ползёт вверх по её плечу, уже достигнув изгиба шеи. Визуально это очень напоминает гангрену, но разве некроз мог развиться так стремительно? Это противоречит всем известным мне канонам медицины.
Если только… Если только в дело не вмешался смертоносный вирус, превращающий людей в живых мертвецов. Oh merda.
— Нужно поставить ещё антибиотик, — упрямо заявляю я, не желая мириться с неутешительным осознанием, что все усилия оказались напрасными. Ощущаю предательскую дрожь в руках, но интонация остаётся привычно твёрдой и непоколебимой. Нет. Мы не сдадимся. Ни в коем случае. Будем бороться со смертью до последнего, до победного… — Ксавье, принеси лекарство!
— Нет, — вдруг отрезает Барклай и с неожиданной силой вцепляется в мою руку своей пылающей от температуры ладонью.
— Тише-тише… Успокойся, всё будет хорошо, — Тайлер утешающе поглаживает девушку по здоровому плечу и предпринимает попытку разжать железную хватку на моём запястье. — Мы тебе поможем, только подожди немного...
— Нет. Вы не сможете, — непоколебимо чеканит она, хотя тихий голос звучит совсем слабо, и каждое слово явно даётся с титаническим усилием. — Уже поздно.
— Ну что ты такое говоришь? — кудрявый миротворец пододвигается так, чтобы иметь возможность заглянуть в искаженное болью лицо Бьянки. Он озирается по сторонам будто бы в поисках поддержки, но я молчу. Стоящий неподалёку хренов герой тоже. У Тайлера вырывается вымученный стон. — Да что вы как вафельные?! Сделайте что-нибудь!
Я невольно моргаю и отвожу взгляд, пока внутри разгорается непримиримая борьба между слепой наивной надеждой и осознанием неизбежного. С одной стороны, мы можем продолжать войну со смертью, пичкать Барклай медикаментами, вкалывать по очереди все имеющиеся препараты. Но с другой… Рациональное мышление подсказывает, что таким образом мы только продлеваем её мучения, в то время как битва заранее проиграна. Проклятый вирус непобедим.
— Аддамс… Эй… — безошибочно разгадав мои сомнения, Бьянка дёргает меня за руку, заставляя посмотреть ей в глаза. На дне светло-голубой радужки плещется непоколебимая решимость и отчаяние человека, которому уже нечего терять. — Я не хочу… чтобы это было долго… понимаешь?
Я понимаю, о чём она просит.
Машинально оборачиваюсь на свой автомат, прислонённый к заднему колесу джипа.
Умом я прекрасно осознаю, что это самый правильный выход — встать на ноги, взять в руки оружие, снять с предохранителя, прицелиться аккурат в лоб и нажать на спусковой крючок, за секунду избавив Барклай от лишних страданий. Но я не могу сдвинуться с места, не могу даже шевельнуть пальцем, словно враз сковало все мышцы.
— Пожалуйста, Аддамс… — очень тихо шепчет девушка и устало прикрывает глаза, не в силах противостоять невыносимой боли во всём теле.
— Нет… — Галпин тоже зажмуривается, словно сомкнутые веки помогут ему абстрагироваться от жуткой реальности, в которой мы вынуждены пустить пулю в лоб своему же человеку.
Где-то на заднем плане слышны надрывные всхлипы блондинки и громкий плач младенца.
Зато хренов герой уже долгое время не произносит ни звука — машинально оборачиваюсь в его сторону, впервые в жизни желая, чтобы фатальное решение принял кто-то другой. Чтобы кто-то избавил меня от ответственности за чужую жизнь. Чтобы кто-то помог мне сделать правильный выбор.
Хоть и прекрасно знаю, что никаких других вариантов попросту не существует.
Торп нервно сглатывает, растерянно пожимает плечами, смотрит мне в глаза беспомощным взглядом, полным смятения — никогда прежде я не видела его настолько потерянным. И хотя я всегда крайне скептически относилась к его роли самопровозглашённого лидера, но уже успела привыкнуть, что хренов герой сохраняет трезвый рассудок даже в самых критических ситуациях, что на него всегда можно положиться. Невыносимо странно видеть его настолько… сломленным.
— Пожалуйста, Уэнс… — совсем вяло бормочет Бьянка, а пару мгновений спустя её крепкая хватка на моём запястье ослабевает. Она снова впадает в лихорадочный полубред и начинает тихо шептать бессвязную чушь. — Папа, не уходи… Папа, останься с нами… Можно я схожу в гости к… Мы с Кэсси хотим собаку…
Oh merda.
Я больше не могу это слышать.
Больше не могу бездейственно наблюдать, как пламя жизни медленно угасает в её теле под действием аномальной заразы, причиняя нечеловеческие мучения. Никто не должен переживать такой кошмар наяву. Никто не заслужил таких невыносимых страданий.
Особенно… наша подруга.
Моя подруга.
— Тайлер, отойди, — приказываю я, резко подскочив на ноги и стараясь игнорировать безотчётное желание зажать уши руками. Кудрявый миротворец заметно колеблется, с сомнением покосившись на доморощенного лидера — словно ждёт, что Торп меня остановит. Но он не останавливает и не произносит ни единого слова. А мне приходится надавить на Галпина. — Тайлер, забери Энид с ребёнком и уведи их в машину.
Это срабатывает — тяжело вздохнув, он смахивает с глаз невидимые слёзы и медленно принимает вертикальное положение. Пару секунд взирает на бессознательную Барклай с болезненным выражением лица, а потом наконец собирается с силами и направляется к истошно рыдающей блондинке. Когда они скрываются в Кадиллаке, наступает моя очередь соскрести воедино жалкие остатки самообладания, чтобы совершить единственно правильный в данной ситуации поступок.
Получается далеко не сразу.
В грудной клетке словно ворочается раскалённый добела кусок металла вместо сердца — становится почти физически больно. Дыхание перехватывает, лёгкие будто бы сжимаются в тугих тисках, в горле возникает мерзкий колючий комок, а в уголках глаз начинает предательски пощипывать.
Но суровый голос рационального мышления упорно твердит, что каждая секунда промедления только оттягивает неизбежное и усиливает мучения ни в чём не повинного человека. Я должна. Обязана.
Каждый шаг по дороге за оружием даётся с таким титаническим трудом, как будто я сама медленно бреду на эшафот. В голове подобно навязчивому метроному стучит одна-единственная мысль — должна, должна, должна… Стиснув зубы до боли в челюстях, я наклоняюсь за автоматом и отточенным движением перевожу флажок предохранителя в режим одиночного выстрела. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов как перед прыжком в ледяную воду, а потом возвращаюсь обратно к Бьянке — и останавливаюсь как вкопанная, никак не решаясь нажать на спусковой крючок.
Неосознанно оттягиваю фатальный момент, зачем-то вообразив себе песочные часы — крохотные песчинки очень медленно перетекают из одного резервуара в другой. Я решаю, что выстрелю тогда, когда упадёт последняя.
Такая несусветная глупость, но мне жизненно необходимо хоть немного времени, чтобы собрать воедино всю решимость.
Где-то в глубине души ещё теплится слабый огонёк надежды, что с минуты на минуту Барклай откроет глаза и скажет, что ей внезапно стало лучше. Но такому никогда не бывать. Это лишь бесплодные фантазии моего разума.
Но малая часть безвольных мыслей всё же воплощается в реальность — спустя несколько томительных секунд она действительно приходит в сознание. Резко распахивает подёрнутые пеленой глаза и мгновенно закашливается, схватившись здоровой рукой за грудную клетку. Из горла Бьянки вырываются жуткие клокочущие звуки, а на обветренных губах выступает тёмная кровь со сгустками.
Мне становится чертовски плохо — не морально, а физически. Голова начинает кружиться, виски взрывает резкой болью, желудок скручивает тошнотворным спазмом.
Oh merda, как же невовремя.
А потом раздаётся оглушительно громкий звук выстрела — и Барклай падает замертво. Промеж широко распахнутых голубых глаз быстро расплывается кровавое пятно.
Вот только… я так и не нажала на курок.
Резко оборачиваюсь назад, едва сумев сохранить равновесие из-за мерзкого головокружения — и вижу, как хренов герой медленно отводит в сторону автомат Калашникова, принадлежащий миротворцу.
А потом оружие выпадает из его ослабевших пальцев на пыльную сухую землю, и Торп опускается на колени, ссутулив плечи и спрятав лицо в дрожащих ладонях.
Всё кончено.
Дальнейшие действия я произвожу словно на автопилоте — убираю за спину автомат, зачем-то перевязываю высокий пучок на голове, набрасываю на тело и лицо Бьянки ещё влажную простынь, наплевав на то, что цветастая ткань местами испачкана рвотными массами. Какая разница? Барклай мертва, и подобные неудобства её уже не смутят.
Голова продолжает кружиться, но я напрочь игнорирую собственное недомогание.
Украдкой бросаю взгляд в сторону доморощенного героя — он так и сидит на коленях в статичной позе, и сердце в моей груди болезненно сжимается вопреки всем законам нормальной анатомии. Я понимаю его. Oh merda, я слишком хорошо представляю, что он сейчас чувствует — ведь всего пару месяцев назад на его месте была я. Мёртвый брат по-прежнему является ко мне в кошмарах, и время оказалось неспособно залатать эту зияющую брешь в моей душе.
В умении выражать сочувствие я никогда не была особенно сильна, но оставить Торпа в полнейшем эмоциональном раздрае и заняться более существенными вещами — например, придумать, что делать с телом Бьянки, ведь лопаты у нас нет — я не могу.
Поэтому после непродолжительных размышлений я очень медленно приближаюсь к нему и осторожно кладу руку на макушку. Хренов герой отнимает ладони от лица и резко вскидывает голову, встречаясь со мной взглядом — вопреки ожиданиям, его глаза абсолютно сухие, зато всё тело бьёт мелкой дрожью.
— Ты всё сделал правильно, — шепчу я, почти ласково перебирая пальцами мягкие каштановые пряди. Когда-то Ксавье сказал эту фразу мне, и это возымело эффект, пусть и совсем минимальный. По внутреннему наитию воспроизвожу его монолог практически дословно. — Ей больше не больно.
— Я знаю, — Торп коротко кивает, стараясь убедить то ли меня, то ли самого себя.
А потом вдруг перехватывает мою ладонь и тянет вниз, заставляя сесть рядом с ним на пыльную стылую землю. Подчиняюсь без возражений — подбираю ноги под себя, кладу подбородок ему на плечо и устало прикрываю глаза. Наши пальцы переплетаются, и мне вдруг отчаянно хочется забрать себе хоть малую толику той тягостной боли, что теперь много дней (месяцев? лет?) будет точить его душу.
Мы сидим так довольно долго.
Солнце полностью скрывается за горизонтом, на бархатной черноте небосвода вспыхивают крохотные огоньки первых звёзд — далёких и равнодушных. Я невольно задаюсь бестолковым вопросом, что испытали астронавты, застрявшие на космических станциях, когда Земля внезапно перестала выходить на связь. Подобные бесцельные мысли ненадолго увлекают меня и уводят от бесконечных неотложных проблем.
Но реальность неизбежно напоминает о себе.
Особенно резкий порыв ветра срывает простыню с лица Бьянки, на котором навсегда застыло умиротворенное выражение — мышцы расслабились, черты разгладились, и теперь только уродливая культя на месте правой руки напоминает о том, какие страшные муки она испытывала в последние часы своей жизни.
Вдобавок из Кадиллака выбирается бледный как смерть миротворец, сообщивший, что Синклер с младенцем наконец заснули.
— Как нам копать могилу? — севшим голосом спрашивает он после непродолжительной паузы, стараясь не смотреть в сторону Барклай.
— Нам не нужна грёбаная яма в земле, — глухо отзывается хренов герой, невидящим взглядом уставившись в пространство перед собой. — Нам нужен костёр.
Практически до самого утра мы втроём слоняемся по окрестностям, собирая ветки потолще — благо, вокруг растёт множество низких иссохших кустарников. Энид единогласно решаем не будить — незачем ей испытывать дополнительный стресс, она и так слишком настрадалась.
А потом складываем ветки в огромную кучу высотой больше метра и общими усилиями заворачиваем тело Бьянки в саван из окровавленного полиэтилена за неимением других вариантов.
А потом тихо чиркает зажигалка, и погребальный костёр быстро занимается огнём, выбрасывая в розовеющее небо сноп искр.
А потом солнце снова встаёт над горизонтом, напоминая о том, что мы всё ещё живы.
И должны продолжать путь.
Община Ла-Ромен, так нелепо отнявшая у нашего альянса ещё одного человека, очень быстро остаётся позади.
Напоследок заезжаем в злополучную публичную библиотеку, чтобы взять оттуда подробную карту Канады с бесчисленными синими пятнами озёр и крохотными точками множества населённых пунктов — и находим на ней конечную цель материковой части маршрута. Форт Вьё, расположенный в регионе Кот-Норд должен стать отправной точкой на Ньюфаундленд.
Остаётся надеяться, что в местном порту уцелело хоть одно судно, чтобы переплыть залив святого Лаврентия.
