сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 38 страниц)
Всю свою жизнь я рьяно избегала любых привязанностей, считая подобную слабость более губительной, нежели зависимость от белой кокаиновой дорожки или героина, разогретого в алюминиевой ложке и пущенного по вене. Но все несокрушимые принципы безвозвратно пали в ту роковую минуту, когда дуло Кольта уперлось мне промеж лопаток — и продолжали разрушаться, когда я позволила Торпу поцеловать себя, когда добровольно пришла к нему в комнату в одном полотенце, когда без тени сомнений впустила его в своё тело, в свои мысли и в своё сердце.
А теперь я точно знаю две вещи.
Всего две.
Я не смогу его спасти, как бы ни старалась.
И я непозволительно сильно привязалась к этому человеку.
Он умрёт, непременно умрёт.
А я останусь жить в этом агонизирующем мире. С вечной сосущей пустотой на месте органа из двух желудочков и двух предсердий — и с его ребёнком под сердцем, о котором Торп никогда не должен был узнать. Всё-таки смерть страшна, так невыносимо ужасно страшна... Но не для умирающих. А для тех, кто останется.
— Уэнс… — понятия не имею, каким образом хренов герой ещё находит в себе силы, чтобы произносить моё имя на последних вздохах. Его жизнь безнадёжно утекает из стремительно слабеющего тела, струится сквозь мои безвольно трясущиеся пальцы тёплыми струйками липкой крови, разливаясь вокруг огромной лужей. Но потускневший взгляд малахитовых глаз упрямо пытается поймать мой. — Пожалуйста…
И я сдаюсь. Как всегда сдаюсь.
До боли закусываю нижнюю губу, набираю побольше спасительного кислорода в лёгкие — и очень медленно опускаю взгляд на его лицо с чёткими выразительными чертами. Прямой зрительный контакт сиюминутно отзывается замиранием сердца, сбоем всех систем, и мне вдруг становится так больно, как никогда в жизни. Как там говорят? Разбитое сердце?
Oh merda, какое ужасное неточное клише.
Ведь в эту минуту мне кажется, будто внутри разом ломаются все двести шесть костей.
— Уэнс… Ты должна знать… — мне приходится напрячь слух, чтобы разобрать едва различимые слова. — Я люблю тебя.
Но признание звучит как прощание.
Собственно, оно и является таковым.
Люди склонны к удивительной откровенности, лёжа на смертном одре — вот только какой в этом смысл? Разве от этого мне будет легче выстрелить ему в лоб, когда смертоносная зараза сделает своё дело и заново вдохнёт уродливое подобие жизни в его опустевшую физическую оболочку? Разве от этого мне будет легче раз за разом просыпаться в том мире, где хренов герой не будет доводить меня до зубного скрежета своими дурацкими командами… или до умопомрачения — своими жадными прикосновениями? Разве от этого мне будет легче просто жить дальше в той новой реальности, где его не будет вовсе?
Ответ очевиден.
— Заткнись… Ничего не говори, — шиплю я сквозь зубы, плотнее прижимая окровавленную тряпицу к его растерзанной шее, пока пальцы крепче сжимаются в мягких каштановых волосах. — Не вздумай прощаться, чёрт возьми. Если ты подохнешь, я убью тебя, ясно?
Очевидно, я несу какой-то несусветный бред, абсолютно не контролируя себя и безвозвратно утратив всякое самообладание. Просто-напросто глушу подступающие рыдания в бессвязном хаотичном бормотании — потому что точно знаю, что если замолчу хоть на секунду, тщательно сдерживаемые слёзы неизбежно прорвутся наружу.
А ведь это всё моя вина. Абсолютно всё.
Если бы я не настояла, мы бы не оказались в этом проклятом супермаркете. Если бы я не попыталась незаметно улизнуть в аптеку, хренов герой не пошёл бы за мной. И если бы я не была беременна, ему не пришлось бы спасать меня ценой собственной жизни.
Многотонный груз вины давит на плечи невыносимо тяжёлым прессом — и я чувствую, как безвольно горбится всегда прямая спина, словно из позвоночника разом вынули несокрушимый стальной стержень.
Одна слезинка всё-таки срывается вниз, прокатившись по впалой щеке солоноватой дорожкой и капнув с подбородка на залитую кровью футболку доморощенного героя.
— Не вздумай сдохнуть, не вздумай оставить меня одну. Не вздумай, ясно тебе? — я шепчу как заведённая одни и те же слова как самую заветную мантру, самую сокровенную молитву, не видя и не слыша ничего вокруг.
И ощущаю, как внутренности медленно сковывает ледяной волной кристально чистого страха, когда Ксавье совсем перестаёт реагировать на мой жалкий испуганный лепет. Расфокусированный взгляд насыщенно-зелёных глаз становится совсем стеклянным, трепещущие веки начинают опускаться, а слабое биение пульса под моими пальцами постепенно затихает.
Oh merda, нет.
Нет. Нет. Нет.
Это не должно быть… так.
— Не вздумай бросить меня тут, чёрт бы тебя побрал! — неуклонно нарастающая паника странным образом придаёт мне сил, от чего севший голос наливается сталью, несмотря на плотный колючий ком в горле. — Не вздумай меня оставить, я… Я беременна!
Я не сразу понимаю, что действительно произнесла это вслух — практически прокричала. Осознание сказанного накрывает меня только через пару секунд, когда Энид тоненько взвизгивает, Тайлер издаёт изумлённый невнятный звук, а Ксавье резко распахивает глаза, впившись стеклянным взглядом в моё лицо. Не уверена, что он действительно понял смысл услышанного, но это слегка обнадёживает — по крайней мере, мне удалось заставить его не отключиться.
Вот только какой в этом смысл? Ведь беспощадное рациональное мышление упрямо твердит, что с такими ранами долго не живут.
Как и в случае с Бьянкой, я просто продлеваю его жуткие мучения, не желая смириться с фатальной неизбежностью.
— Нет! Так нельзя! — внезапно заявляет Синклер и упрямо топает ногой, заставив притихшего было младенца разрыдаться с новой силой. — Так не должно быть!
Боковым зрением без особого энтузиазма наблюдаю, как блондинка решительно обходит распластанное тело Торпа и садится на корточки, шаря рукой под стеллажом — а потом достаёт оттуда взятую с буксира рацию. Очевидно, она выпала, когда хренов герой бросился наперерез твари, чтобы оттолкнуть меня в сторону. Положив крохотный хныкающий свёрток прямо на пол, Энид сосредоточенно сводит брови на переносице и принимается беспорядочно крутить круглые кнопки — но из динамика доносится только монотонный шипящий треск.
Робкая тень надежды, непонятно зачем зародившаяся внутри, стремительно рушится.
Oh merda, да чего мы вообще ожидали?
Чудес не бывает. Вполне возможно, устройство неисправно — мы ведь даже не смогли поймать прежний сигнал, который транслировался на повторе каждый понедельник ровно в полдень.
Но блондинка всё равно не сдаётся.
— Помогите нам! Кто-нибудь, пожалуйста! Отзовитесь! — упрямо повторяет она, перекрикивая белый шум радиопомех. — Мы в Данвилле, в супермаркете! Помогите! У нас есть раненые, пожалуйста!
В конце концов я совсем перестаю обращать на неё внимание, окончательно и бесповоротно утратив жалкие остатки последних надежд.
Придётся смириться с неизбежным — даже если город выживших и впрямь существует, мы окажемся там без хренова героя.
Совсем скоро вожак умрёт, и стая осиротеет. Ровно как и наш незапланированный ребёнок, которого всего пару часов назад я даже не собиралась оставлять… Но не знаю, смогу ли избавиться от него теперь. Ведь отныне только от меня зависит, оставит ли Ксавье Торп какой-нибудь след на этой земле. Не просто тускнеющие с каждым годом воспоминания, а живое подтверждение из плоти и крови, что хренов герой и доморощенный любитель Ремарка действительно существовал, дышал, жил. Любил меня. И я…
— Вертолёт!
Наверное, я свихнулась.
Мы все. Да, именно так.
Когда-то давно я прочитала множество пособий по психиатрии, чтобы максимально достоверно воссоздать образ буйно помешанного маньяка в одной из своих книг — и там чёрным по белому было написано, что в минуты глубочайших душевных потрясений человеческий мозг способен сгенерировать невероятно реалистичные фантазии.
Скорее всего, сейчас со всеми нами происходит нечто подобное. Ведь это же совершенно невозможно — чтобы мы действительно слышали быстро нарастающий гул вертолётных лопастей. Такого просто не бывает.
— Вертолёт! — звонко повторяет Энид, и в её небесных глазах загорается лихорадочный ненормальный блеск, подтверждающий мою теорию о коллективном безумии. — Вы слышите?! Почему вы молчите?!
Почему? Oh merda, я молчу, потому что вот уже три секунды совсем не чувствую биения чужого пульса под своим пальцами и совсем не слышу хриплого прерывистого дыхания. И даже если каким-то невероятным чудом таинственный вертолёт не является массовой слуховой галлюцинацией, это ничего не изменит.
Наши спасители всё равно опоздали.
Хренов герой больше не дышит.
Он уже мёртв.
А потом двойные двери супермаркета резко распахиваются, и в помещение врываются люди в одинаковой камуфляжной форме спецназа США. Синклер испуганно взвизгивает и подхватывает с пола истошно вопящий свёрток, вжимаясь спиной в стеллаж с продуктами. Галпин срывается с места и стремглав бросается к ней, порывисто заключая перепуганную блондинку в объятия — она зажмуривается и доверчиво прячет лицо у него на груди… А невесть откуда взявшийся Вещь угрожающе рычит и припадает к земле, готовясь к нападению. Я же наблюдаю за происходящим без какой-либо реакции, совсем не будучи уверенной, что глаза меня не обманывают.
— Мисс, быстро отойдите от заражённого! — один из спецназовцев осторожно приближается ко мне и кивком головы указывает в сторону.
Что? Он это всерьёз? Зачем?
Разумеется, я игнорирую приказ незнакомца, продолжая неподвижно сидеть на одном месте и совершенно машинально поглаживая слипшиеся от крови каштановые пряди.
— Кент, не надо, она же в шоке, — укоризненно произносит другой спецназовец мягким женским голосом и решительно стягивает с себя камуфляжный шлем. По плечам рассыпаются длинные белокурые пряди. Женщина средних лет выдавливает ободряющую улыбку и убирает автомат за спину, примирительно вскидывая обе ладони прямо перед собой. — Можно я осмотрю вашего раненого? Меня зовут Валери. Я врач.
— Вэл, аккуратнее, — предостерегающе заявляет тот, кого она назвала Кентом. — Вдруг они уже заражены.
— Мы здоровы! — возмущённо взвизгивает Синклер, выглядывая из-за плеча миротворца.
Продолжая мягко улыбаться, Валери приближается к распростёртому телу Торпа и садится рядом с ним на корточки, тщательно ощупывая шею с другой стороны от раны и не сводя с меня внимательного взгляда — кажется, она считает меня психически нездоровой и немного опасается, хоть и старается этого не показывать. А потом коротко кивает собственным мыслям и выносит вердикт.
— Есть пульс.
И всё внутри меня обрывается во второй раз.
— Несите носилки! И вакцину!
Вакцина. Вакцина? Oh merda, что?!
В первую секунду мне кажется, что я ослышалась — или что взбудораженное сознание ловко подсовывает мне безумные фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью. И даже когда один из спецназовцев бегом покидает здание супермаркета, чтобы через пару минут вернуться с небольшим металлическим чемоданчиком в руках, я всё равно не могу поверить, что собственные глаза мне не лгут.
Кажется, я сижу совершенно неподвижно уже очень долго — статичная поза отзывается противной ноющей судорогой в затекших мышцах, но я всего на пару сантиметров сдвигаю правую ладонь, которой прижимала окровавленную тряпицу к рваной ране на шее доморощенного героя.
Наверное, именно так проявляется крайняя степень шока. Тотальное оцепенение во всём теле и парализующий туман в голове, никак не позволяющий мне сдвинуться с места. Единственное движение, на которое я сейчас способна — вялое моргание не чаще, чем раз в минуту.
Боковым зрением наблюдаю неясную суету на заднем плане — спецназовцы аккуратно выводят Тайлера и Энид с младенцем на улицу. Те обеспокоенно косятся назад, но покорно позволяют себя увести. Я нисколько не виню их за бездействие. Мы все слишком измотаны и слишком шокированы, чтобы оказывать хоть минимальное сопротивление — даже если жуткие рассказы Крэкстоуна правдивы, и эти вооружённые до зубов люди ведут нас на убой, словно свежее пушечное мясо.
Пока я без особого энтузиазма озираюсь по сторонам, поворачивая голову на абсолютном автопилоте, белокурая женщина по имени Валери приступает к активным действиям — быстро щелкает замками чемоданчика и откидывает крышку. Внутри на пластиковой подложке покоятся несколько больших шприцов с металлическими поршнями, наполовину заполненные полупрозрачной жидкостью багрового оттенка.
— Вы должны понимать: вакцина — это не панацея, — сообщает она бесстрастным тоном, сухо констатируя вполне очевидный факт. — Препарат остановит распространение вируса, но не кровотечение. Он не превратится, но… всё равно может умереть.
Вместо ответа я молча хлопаю глазами, не в силах выдавить ни слова — на меня вдруг накатывает смертельная усталость и абсолютное безразличие ко всему происходящему. Какая-то часть меня уже неизбежно смирилась с плачевным исходом… А может, я просто слишком измотана, чтобы вести заведомо бесполезную борьбу за выживание.
— Но мы постараемся сделать всё возможное, чтобы спасти вашего… друга, — докторша слегка запинается на последнем слове, словно догадавшись об истинной природе наших странных взаимоотношений. Наверное, всё слишком очевидно. За друзей так не переживают. — Всё будет хорошо.
Концовка фразы звучит совершенно фальшиво. Словно дежурная речь врача у постели смертельно больного человека, которого зачем-то пытаются обнадёжить, что вот сегодня он выглядит молодцом. Хорошо уже не будет. Пресловутое «хорошо» осталось бесконечно далеко, в безвозвратно утерянном прошлом, когда мы могли спокойно выходить на улицу, не опасаясь наткнуться на восставших мертвецов. Эфемерное «хорошо» существовало лишь в том мире, в котором я была широко известной писательницей, подающей большие надежды… В том мире, где я никогда не знала человека, умирающего на моих коленях. В том мире, где я никогда никого не любила.
Не тратя драгоценное время на необходимость обработать кожу перед инъекцией, Валери торопливо отводит в сторону слипшиеся пряди каштановых волос и одним умелым движением вгоняет шприц в шею Торпа. А потом дробно вводит неизвестный препарат, сверяясь с секундной стрелкой наручных часов.
Хренов герой нисколько не реагирует на врачебные манипуляции — он по-прежнему кажется мёртвым. Губы уже отдают синевой, на бескровном лице с закрытыми глазами застыло выражение абсолютного покоя, и даже вечно напряжённая линия скул заметно разгладилась… От этого жуткого зрелища я снова чувствую, как в уголках глаз стремительно скапливаются горячие слёзы, но больше не могу найти в себе сил сохранять бесстрастную отрешённую маску. Солёные дорожки скатываются по щекам одна за одной, и я уже не стараюсь сдержаться — тотально наплевать, как это выглядит со стороны.
— Надо поторопиться, — Валери осторожно тянет меня за рукав кожанки, привлекая к себе внимание. — До штаба лететь семь минут, но…
— Хорошо, — это первое слово, которое я произношу за долгое время. Вопреки ожиданиям, голос звучит достаточно твёрдо.
Дальше всё происходит будто в тумане: несколько человек в камуфляжной форме и шлемах подтаскивают носилки и быстро перекладывают на них бессознательное тело хренова героя. Кто-то крепко сжимает мои плечи, рывком потянув наверх. Конечности по-прежнему кажутся ватными и безвольными, поэтому я вяло переставляю ноги на абсолютном автопилоте, покорно позволяя человеку по имени Кент вывести себя на улицу. Спецназовцы негромко переговариваются, но я их почти не слышу — предательское головокружение и приступ омерзительной дурноты снова дают о себе знать.
Словно организм, истощённый тяготами многомесячного пути и непосильным стрессом, грозится вот-вот дать сбой. Oh merda, как же невовремя. Приходится сильно закусить щеку с внутренней стороны, чтобы не отключиться прямо тут.
Мы быстрым шагом выходим на улицу.
Посреди разбитой пустынной дороги гордо возвышается небольшой тёмно-зелёный вертолёт — спасатели торопливо загружают внутрь носилки, а следом подталкивают и меня.
В салоне катастрофически мало места, Энид с Тайлером сидят прямо на полу, вцепившись друг в друга обеими руками как утопающий в последнюю соломинку. У ног блондинки клубком свернулась лохматая дворняга — Вещь настороженно приподнимает наполовину оторванное правое ухо и озирается по сторонам, явно не понимая, что здесь происходит и кто все эти незнакомые люди.
