сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)
— Ладно… — он морщит лоб, когда я кладу ладонь на рукоять рубильника, но мгновение спустя глубоко вдыхает и выдавливает улыбку. — Я тебе доверяю, Уэнсди.
Рубильник в тот день я так и не нажала.
И ни в какой другой.
Ему двенадцать.
Мне шестнадцать.
— Это не слишком больно? — Пагсли тихо шмыгает носом и настороженно косится в сторону медсестры, которая разговаривает с мамой на итальянском.
— Боль — это не более чем следствие активации рецепторов периферической нервной системы, — я раздражённо закатываю глаза, но всё же протягиваю к нему руку, хаотично взъерошив иссиня-чёрные кудряшки и одёргивая широкий воротник его больничной рубашки. Летние каникулы на Сицилии не задались с самого начала — сразу после приземления в аэропорту Мальпенса у младшего брата случился приступ аппендицита. Теперь ему предстоит первая в жизни операция.
— Ладно… — Пагсли болезненно морщится, инстинктивно прижимая ладонь к правому боку и дёргает уголками губ в слабом подобии улыбки. — Я доверяю тебе, Уэнсди.
После операции я просидела рядом с ним целый день.
И все дни до выписки тоже.
Ему восемнадцать.
Мне двадцать два.
— Почему это так больно, черт возьми? — бессвязно бормочет Пагсли, ворочаясь на моём диване и пачкая дорогую кожаную обивку своими кедами. Несколько часов назад его впервые в жизни бросила девушка. Он вусмерть пьян, абсолютно раздавлен и перепачкан в чужой крови — потому что хорошенько врезал тому ублюдку, с которым дрянная девица ему изменила. И хоть мне не посчастливилось лицезреть сцену расправы, держу пари, удар был идеальным — ведь драться младшего брата научила именно я.
— Боль — это не более чем…
— Да-да, рецепторы нервной системы и всё такое… — он приоткрывает один глаз, взирая на меня абсолютно расфокусированным взглядом. — Но это правда чертовски больно, Уэнсди.
— Переживёшь, — презрительно фыркаю я, с неодобрением покосившись на многострадальный безнадёжно испорченный диван. — Хотя бы для того, чтобы оплатить мне химчистку.
А когда Пагсли наконец заснул, я достала из холодильника непочатую бутылки минералки и поставила её на пол рядом с подлокотником.
Он уехал рано утром, пока я была в душе.
И больше мы не увиделись — всего через неделю грянула эпидемия.
Но теперь, многие годы спустя, когда я смотрю прямо в его некогда чёрные глаза, ныне подёрнутые белесой пеленой, я уже не так уверена в собственных словах насчёт боли.
Боль — это не просто цепная реакция множества рецепторов нервной системы.
Это кошмарное, гнетущее и сосущее чувство, раздирающее внутренности тупым зазубренным ножом.
Три года назад, когда я обнаружила взрывную воронку на месте родительского поместья, сквозь сокрушительный ураган боли я ощутила небольшое облегчение от осознания, что они умерли мгновенно. Не превратились в заживо гниющих плотоядных тварей, а просто за секунду исчезли с лица земли вместе с огромным особняком, где прошла большая часть моей жизни.
Но теперь… Пагсли движется очень медленно, с каждым шагом сокращая расстояние между нами — и этих нескольких секунд оказывается достаточно, чтобы я смогла внимательно его разглядеть.
Мертвецки бледное лицо с оскаленным провалом рта и запавшими глазами практически не тронуто разложением.
А значит, он умер совсем недавно.
А значит, все эти годы он боролся за жизнь.
А меня не было рядом, чтобы ему помочь.
Брат шумно втягивает воздух, и из его горла вырывается хриплое приглушённое рычание.
Мой указательный палец всё ещё лежит на курке автомата — но рука безвольно опускается.
Я не могу в него выстрелить. Просто не могу.
И хотя умом я отчётливо понимаю, что в этом существе уже нет ничего от того пухлого неуклюжего мальчугана, которого я постоянно защищала от нападок одноклассников, неведомое чувство внутри отчаянно противится необходимости прицелиться ему в лоб. Вдобавок в горле появляется мерзкий колючий комок, а в уголках глаз начинает предательски щипать. Воспоминания о нашем детстве беспощадно атакуют разум, точат мою решимость подобно могильным червям.
Я доверяю тебе, Уэнсди.
Я рефлекторно отступаю на несколько шагов назад — и в конце концов упираюсь спиной в стеллаж, заваленный испорченными продуктами. Неловко подволакивая левую ногу, вывернутую под неестественным углом, Пагсли продолжает на меня надвигаться. Вытягивает обе руки вперёд — совсем как раньше, когда он заключал меня в объятия, напрочь игнорируя недовольство и ядовитый сарказм. Вот только теперь он тянется ко мне вовсе не с намерением обнять. А со слепым кровожадным желанием вцепиться зубами в глотку.
Я понимаю это. Прекрасно понимаю.
Но тело отказывается подчиняться. Отказывается выполнить простейший алгоритм давно привычных действий — зажать курок указательным пальцем, прицелиться аккурат промеж глаз и выпустить пулю, чтобы окончательно лишить его жизни.
— Пагсли… — его имя срывается с моих губ совершенно непроизвольно, ведь я знаю, что брат меня не услышит и не поймёт.
Он уже мертв.
Настоящего Пагсли здесь нет.
Только уродливая внешняя оболочка в чёрной толстовке с надписью «Ад — это другие люди», которую я подарила ему на восемнадцатый день рождения.
Между нами остаётся не больше пары шагов. Отступать мне больше некуда.
Ещё две секунды — и его пальцы с обломанными ногтями коснутся моего лица.
Боковым зрением улавливаю силуэт Вещи — мой пёс издаёт угрожающий низкий рык и скалит острые зубы. Но у меня никак не поворачивается язык отдать ему команду «Фас».
— Уэнсдэй? Ты где? — встревоженный голос хренова героя доносится словно сквозь плотный слой ваты. — Черт побери!
А в следующую секунду я ощущаю, как Торп резко дёргает меня в сторону — от стремительного движения безжизненное лицо брата словно смазывается и на мгновение исчезает из поля зрения. Я вижу, как Ксавье вскидывает руку с пистолетом и уже возводит курок… И вцепляюсь в его запястье предательски дрожащими пальцами, оттолкнув в сторону.
Пуля со свистом рассекает воздух и разносит стеклянную банку на прилавке позади Пагсли.
Брат дёргает головой, словно хочет обернуться и посмотреть на стекающий с полки джем вперемешку с осколками — но потом неподвижно замирает на месте, будто бы растерявшись.
— Ты что?! Какого… — хренов герой бросает на меня раздражённый взгляд сверху вниз. И осекается на полуслове. Очевидно, выражение моего лица куда красноречивее любых объяснений. — Ты знаешь его, да?
Я машинально киваю, не в силах вымолвить ни слова. Кажется, я даже не могу сделать полноценный вдох — грудную клетку словно сдавливает невидимыми цепями, и вместо слов у меня вырывается глухой судорожный всхлип.
— Черт… — Торп морщится будто бы от боли, а потом вдруг обхватывает мои плечи свободной от оружия рукой и притягивает к себе.
Будучи не способной сопротивляться, я утыкаюсь лицом ему в грудь — и самообладание окончательно даёт трещину.
По щеке скатывается слеза.
А потом ещё одна. И ещё.
Хренов герой обнимает меня всё крепче, прижимает к себе практически до боли в рёбрах. Но физическая боль не идёт ни в какое сравнение с той зияющей пустотой, что медленно разрастается в душе.
— Что случилось?! Матерь Божья, мертвяк! — слышу голос кудрявого миротворца откуда-то позади. И глухое рычание Пагсли, учуявшего новую жертву. Он пока не торопится нападать, но это лишь секундное замешательство. Просто нейронные связи в его мозгу теперь работают очень медленно. — Вы что встали?!
— Тай, не надо, — сбивчиво бормочет Ксавье, и я чувствую, как его пальцы зарываются мне в волосы, мягко поглаживают макушку и опускаются на шею, не позволяя отстраниться и снова взглянуть на мёртвого брата. — Давайте просто уйдём отсюда.
— Нет, — уперевшись отчаянно трясущимися ладонями в грудь хренова героя, я заставляю его слегка отодвинуться.
И хотя глаза застилает пелена слёз, и хотя сердце сжимается в клетке из ребёр, и хотя я чувствую себя так, будто все двести шесть костей ломаются одновременно — уходить я не намерена. Я не оставлю родного брата в таком виде, не позволю ему влачить жалкое существование в виде полумёртвой твари, единственным желанием которой является жажда свежей плоти. И неутолимый, бесконечный, животный голод.
— Уэнсдэй, давай лучше я? — робко предлагает Торп, угадав мои намерения за секунду до того, как я решительно выворачиваюсь из его объятий и вскидываю автомат.
— Я сама, — даже титаническим усилием воли мне не удаётся скрыть предательскую дрожь в голосе. — Он… был моим братом.
Пагсли по-прежнему стоит на месте, слепо вращая белесыми глазами с красными полосками лопнувших капилляров. Понятия не имею, как твари видят этот мир — но вряд ли подёрнутые плёнкой зрачки позволяют разглядеть его в красках. Никогда прежде не задумывалась об этом. Но сейчас, когда я возвожу курок, разум атакует бесчисленное количество непрошеных мыслей.
Каким образом мой брат оказался в Мичигане, за многие километры от родного Нью-Джерси? Как он жил все эти годы, пока не превратился в плотоядного мертвеца? Был ли он одинок или же путешествовал в компании других людей? Пытался ли он найти меня или смирился с мыслью, что мы никогда больше не увидимся? Как он умер? Быстро и легко или медленно и мучительно… как?
И ещё десятки вопросов, на которые я уже никогда не смогу узнать ответ.
А потом я прицеливаюсь и спускаю курок.
Звенящую тишину супермаркета вспарывает оглушительно громкий звук выстрела, эхом отразившийся от стен. Пагсли отбрасывает назад на пару метров, он врезается спиной в стеллаж с продуктами — и на его голову сверху валятся дурацкие сладости в ярких обёртках. Шоколадные батончики, фруктовые леденцы, пирожные Твинки, которые он так любил в детстве и благодаря которым заработал с десяток килограмм лишнего веса.
Даже слегка иронично.
Могло быть иронично, не будь это… так мучительно больно.
На негнущихся ногах я подхожу ближе к нему — а потом конечности отказываются меня держать, и я безвольно падаю на колени рядом с распластанным телом.
Новый поток воспоминаний обрушивается на меня многотонным грузом, проклятым ураганом пятой категории, гребаным сокрушительным штормом, сметающим жалкие остатки моего самообладания ко всем чертям.
Когда мать впервые продемонстрировала мне орущий свёрток и с гордостью объявила, что теперь у меня появился младший брат, я не ощутила ничего, кроме раздражения. Морщинистое красное личико в обрамлении чёрных кружавчиков на детском чепчике не вызвало у меня ни капли тёплых чувств. А когда Пагсли оглушительно вопил дни напролёт, мешая мне сосредоточиться на сооружении паровой гильотины, я и вовсе испытывала неуемное желание задушить братца подушкой. И даже однажды попыталась привести план в исполнение — но помешал отец, невовремя вошедший в детскую.
А потом Пагсли подрос, начал ходить и с завидной регулярностью вносил хаос в идеальный порядок моих вещей. Разумеется, я мстила — и мстила изощрённо. Подкладывала ему в кроватку дохлых крыс, специально забиралась в шкаф, чтобы пугать его по ночам и даже как-то раз подставила ему подножку, когда брат спускался по лестнице. Он кубарем скатился вниз, шлепнулся на задницу — и впервые в жизни не заплакал. Неловко поднялся на ноги, отряхнул свои нелепые шортики и засмеялся, глядя на моё выражение лица, полное ледяной ярости.
И с тех пор холодная война в нашем доме прекратилась.
Оказалось, что Пагсли очень интересна таксидермия — и хотя созданные им чучела получались крайне уродливыми, он всегда с удовольствием помогал мне, с готовностью протягивая тупоконечные ножницы или кронциркуль.
А потом мы обнаружили в подвале дома множество пыточных инструментов — и поочередно испытывали их друг на друге. Хотя в основном, в роли испытуемого оказывался младший брат. Иногда он хныкал и боялся — и тогда я раздражённо шипела сквозь зубы, что убью его, если он немедленно не заткнётся.
Помнится, я довольно часто обещала Пагсли разделаться с ним самым жестоким образом.
Но никогда даже не могла предположить, что это случится на самом деле.
Что однажды угрозы придётся воплотить в реальность.
Что однажды я действительно выпущу пулю ему в лоб.
Что… я и правда его убью.
По моим щекам беззвучно стекают мокрые дорожки слёз — их так много, что я уже чувствую солоноватый вкус на губах.
Последний раз я плакала в шесть лет, когда случайно встреченные мальчишки раздавили на велосипеде моего скорпиона. Но боль от потери домашнего питомца и близко не сравнится с тем, что я ощущаю теперь. Словно в груди медленно разливается концентрированная серная кислота, беспощадно выжигая внутренности и оставляя кровоточащие раны, которые уже никогда не заживут целиком.
Это не фигура речи. Это действительно физически больно — каждый вдох даётся с трудом, словно лёгкие отказываются выполнять свою прямую функцию. В грудной клетке появляется жжение как при стенокардии.
Наверное, это паническая атака или вроде того… Не знаю. Наплевать.
Не совсем отдавая отчёт в собственных действиях, я протягиваю руку к мёртвому брату и касаюсь пальцами его изрядно отросших волос цвета воронова крыла — ещё одно доказательство, что Пагсли был жив долгое время после начала эпидемии. Обычно мягкие пряди сейчас кажутся жёсткими и сухими, словно шерсть одного из чучел, которыми в изобилии была заставлена моя комната.
Oh merda, ну почему мы с ним не встретились раньше? Почему это случилось уже после того, как он оказался заражен неизлечимым вирусом?
— Уэнсдэй… — едва чувствую, как мои плечи осторожно сжимают ладони Торпа. — Нам надо уходить. Пожалуйста, пойдём со мной.
Я не отвечаю.
Не могу ответить из-за колючего комка, застрявшего в горле — кажется, если я попытаюсь произнести хоть слово, то просто начну истерически рыдать.
— Ты всё сделала правильно… — хренов герой усаживается прямо на грязный пол позади меня. Его ладони скользят вниз по моим дрожащим плечам, невесомо ложатся на талию. А секундой позже я чувствую тёплое дыхание чуть выше выступающего шейного позвонка. И едва ощутимое мимолётное прикосновение горячих губ. Невольно вздрагиваю, но не отстраняюсь. Больше не могу найти в себе сил, чтобы его оттолкнуть. И наконец слышу тихий шёпот. — Теперь никто не сможет причинить ему боль. Он обрёл покой.
Странно, но непрошенное вторжение в личные границы не вызывает привычного раздражения. Может быть, я сейчас просто не способна испытывать никаких чувств, кроме щемящей боли. А может быть, мне и вправду становится чуть легче — совсем немного, едва ли на сотую долю, но всё-таки легче — от осознания, что рядом со мной есть неравнодушный человек?
И не один. Кудрявый миротворец усаживается на корточки рядом со мной и аккуратно забирает из дрожащих рук автомат.
И даже Вещь по-своему пытается выразить поддержку — кладёт широкую треугольную голову мне на колени и жалобно скулит, глядя снизу вверх своими глазами-бусинами.
— Давай уедем отсюда, ладно? — мягко, но настойчиво повторяет Ксавье и чуть крепче стискивает мою талию, пытаясь заставить меня подняться на ноги.
Он прав. Я прекрасно это понимаю.
Задерживаться здесь надолго слишком опасно — твари могут появиться в любой момент, и мы рискуем разделить незавидную участь моего брата. К тому же, нельзя забывать о главной цели нашей вылазки в Макино-Сити.
Но тело отказывается подчиняться разуму.
Я совершенно не способна сдвинуться с места. И не способна оторвать взгляд от безжизненного лица Пагсли.
Oh merda, я ведь даже не смогу его похоронить. Он навсегда останется здесь — на грязном кафельном полу безликого супермаркета в окружении рассыпанных батончиков Твинки.
— Прошу тебя, пойдём, — хренов герой поднимается на ноги и настойчиво тянет меня за собой.
Я подчиняюсь словно на автопилоте, абсолютно не контролируя движения собственных конечностей. Покорно позволяю вывести себя на улицу, будучи не в силах оказать даже минимальное сопротивление — только постоянно оглядываюсь назад, хоть и знаю, что в этом нет совершенно никакого смысла. Никакая сила в этом мире не вернёт мне семью.
Но когда мы оказываемся за пределами злополучного супермаркета, рациональное мышление понемногу берёт верх над бушующим океаном душевной боли.
Я даже нахожу в себе силы дёрнуть плечами, чтобы сбросить руки Торпа и приблизиться к водительской двери внедорожника.
Но меня неожиданно опережает Галпин.
— Ну уж нет, — твёрдо заявляет кудрявый миротворец, отрицательно мотая головой. — Ты не поведёшь машину в таком состоянии.
— Тай прав, — тут же соглашается хренов герой и снова вцепляется в мою руку повыше локтя, не позволяя сесть за руль.
