сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 38 страниц)
— Тогда идём, — она отступает в сторону, пропуская миротворца в кабинет.
Я мельком успеваю увидеть, как раздетая ниже пояса блондинка обеими руками держится за огромный живот и заходится в очередном приступе рыданий. Её скудоумного благоверного нигде не видно — по всей видимости, кретин валяется где-нибудь в глубоком обмороке.
А потом дверь родильной комнаты захлопывается, и мы с Торпом остаёмся вдвоём в длинном больничном коридоре.
— Уэнсдэй… — мгновенно начинает он, но я категорически не намерена поддерживать заведомо бесполезный диалог, поэтому прерываю его предостерегающим взмахом руки.
— Мы не будем обсуждать случившееся, — заявляю я безапелляционным тоном и машинально отхожу подальше на пару шагов. — И вообще ничего. Я выразилась предельно ясно, когда сказала тебе обо всём забыть.
— Не беспокойся, я не об этом. Навязываться не в моих правилах, — вряд ли хренов герой сейчас предельно честен. Даже с моей скудной способностью идентифицировать человеческие эмоции я явственно могу различить тень растерянности на его лице, но Ксавье упрямо продолжает гнуть свою линию. — Ты промокла до нитки. Сними хотя бы куртку, а то заболеешь. На, возьми мою…
Он уже начинает стягивать с плеч потёртую джинсовку и делает шаг вперёд — но я моментально отшатываюсь назад как от огня.
Иррациональная реакция моего тела на его близость по-прежнему чертовски сбивает с толку и не поддаётся никаким законам здравого смысла. Лучше минимизировать риск.
— Моё здоровье — не твоя забота, — награждаю Торпа самым уничижительным взглядом, на который только способна.
— Зря ты так думаешь, — он упорно игнорирует всю показную холодность и подходит ближе.
Широкие ладони ложатся на мои плечи, стягивая вниз насквозь промокшую кожанку и будто бы случайно задевая кончиками пальцев обнажённую кожу. Моё лицо остаётся тотально бесстрастным, а пристальный взгляд исподлобья — привычно ледяным, но глупое сердце отказывается подчиняться воле рассудка и предательски пропускает удар, чтобы спустя секунду зайтись в тахикардичном ритме.
Oh merda, какой ужасающий кошмар.
Места мимолётных прикосновений его горячих пальцев мгновенно вспыхивают жаром, прошедшим по всему телу. По рукам ползут мурашки, и хренов герой явно это замечает — уголки его губ приподнимаются в слабом подобии улыбки. Благо, обходится без неуместных комментариев.
— Вот так-то лучше… — избавив меня от кожанки, он набрасывает на плечи свою куртку, ещё хранящую тепло его тела. И запах… Тот самый тонкий аромат яблочного мыла и чего-то ещё, совсем недавно ставший катализатором моего позорного грехопадения наедине с собой.
Торп отходит на шаг назад, удовлетворённо осматривая результат собственных действий, и под цепким взглядом его тёмно-зелёных глаз я снова начинаю чувствовать себя опасно безоружной. Одна прядь вымокших от дождя волос спадает мне на лицо, и он осторожно протягивает руку с явным намерением заправить её за ухо. Мгновенно отступаю назад, чтобы предотвратить очередной неуместный тактильный контакт.
— Это лишнее, — заявляю я и намереваюсь добавить какую-нибудь ядовитую колкость об идиотских патриархальных замашках, но не успеваю — из закрытого кабинета доносится особенно оглушительный вопль многострадальной блондинки.
— Ты не сможешь игнорировать меня вечно, Уэнсдэй, — его чрезмерная самоуверенность раздражает до зубного скрежета. — Знаешь ли… То, от чего мы больше всего бежим, рано или поздно нас настигнет.
— Ты прямо-таки ходячий сборник пафосных цитат. Специально их заучиваешь? — я презрительно фыркаю, закатив глаза.
— Ты уже спрашивала, и…
Остаток его фразы тонет в раскате грома — тонкие стеклопакеты жалобно дребезжат, а длинная стерильно-белая лампа под потолком несколько раз гаснет и вспыхивает вновь.
Мой пёс испуганно скулит и забивается под ближайшую скамейку, трусливо поджав хвост.
Намереваясь успокоить Вещь, я отхожу подальше от Торпа и усаживаюсь на корточки, ободряюще потрепав собаку по загривку.
Он доверчиво льнёт к моей ладони, глядя снизу вверх блестящими глазами-бусинами — а мгновением позже вдруг шумно втягивает носом воздух и заливается лаем. И в ту же самую секунду на забаррикадированную дверь клиники обрушивается мощный удар снаружи.
Нельзя сказать, что это было неожиданностью.
Твари должны были приползти сюда рано или поздно, привлечённые громкими воплями блондинки и манящим запахом свежей плоти.
Но всё равно невольно вздрагиваю, когда до моего слуха доносится глухое утробное рычание по ту сторону хлипкой двери — вряд ли жалкая конструкция из пластика и стекла способна долго держать оборону.
Хренов герой тоже это понимает. Грязно выругавшись сквозь зубы, он бегом бросается к двери и плотнее пододвигает к ней скамейку. Но этого ничтожно мало. Быстро осмотревшись по сторонам, я замечаю в противоположном конце коридора тяжёлый белый шкаф. То, что надо.
Резко вскочив на ноги, я быстрым шагом приближаюсь к шкафу — но сдвинуть его с места в одиночку мне не по силам.
— Помоги, — не без внутренней борьбы прошу я, бросив на Торпа короткий взгляд.
Вдвоём нам удаётся передвинуть тяжёлую громадину и усилить баррикаду входной двери.
Не слишком надёжно, но лучше, чем ничего.
Чуть раздвигаю створки жалюзи на ближайшем окне, чтобы оценить обстановку — и сиюминутно понимаю, что мы в дерьме по самые уши. На улице топчется несколько десятков проклятых плотоядных тварей. Большая часть сгрудилась на пороге клиники, отрезав нам путь наружу, ещё штук пятнадцать слоняется по парковке между машинами.
А основной запас огнестрельного оружия остался в багажнике моего джипа.
— Сколько у тебя патронов? — отвернувшись от окна, оборачиваюсь к доморощенному герою, но он в ответ лишь сокрушенно качает головой.
— Почти нет. У тебя?
Я быстро проверяю магазин автомата, хотя и без того прекрасно знаю, что патронов в нём катастрофически мало. Всего семь штук.
Против огромного стада на улице — всё равно что ничего. Расклад хуже некуда. Мы снова заперты в ловушке, а нашим врагам не требуется вода, еда и отдых — они способны держать осаду хоть до скончания веков.
Погано, чертовски погано.
— Поищем другие выходы, — предлагает Торп, но эта идея с большей долей вероятности обречена на провал. По всей видимости, пространство клиники ограничивается одним-единственным коридором со множеством кабинетов. Однако попытаться стоит.
Энид снова заходится истошным надрывным криком — и твари мгновенно оживают, принимаясь остервенело долбиться в запертую дверь. Под их яростным напором тонкий пластик начинает буквально ходить ходуном.
Вещь скалит зубы и угрожающе щетинится.
— Что случилось? — в коридор выходит бледный как смерть Петрополус, и при виде забаррикадированной двери его лицо мгновенно теряет последние краски, становясь белее снега. — Черт… Много их там?
— Слишком много, — с досадой отзывается Торп, опасливо покосившись в сторону окна. — У нас почти нет патронов. Не знаю, как долго продержится дверь. Как Энид?
— Схватки учащаются, — благоверный блондинки тяжело вздыхает и ниже надвигает на лоб свою идиотскую синюю шапку. — Бьянка сказала, что раскрытие примерно восемь сантиметров. Вроде как это уже много…
Не желая вникать в тонкости процесса, я распахиваю дверь ближайшего кабинета и проверяю все окна — но проклятые твари рассредоточились вокруг всего здания. Захватили нас в смертоносное кольцо, как стая голодных шакалов. Обхожу кабинет за кабинетом, но с каждым новым осмотром шансы выбраться отсюда живыми неизбежно тают.
Мертвецов слишком много, и они повсюду.
Нам не успеть добежать до машин — не говоря уж о том, что Синклер после родов вообще не сможет быстро передвигаться.
Oh merda. Трижды. Десятикратно.
В последнем кабинете я усаживаюсь прямо на пол, привалившись спиной к белой стене.
Руки бьёт мелкой дрожью от холода — насквозь мокрая одежда неприятно липнет к телу, и я машинально кутаюсь в тонкую джинсовку хренова героя. Но это практически не помогает. Холод буквально пробирает до костей. Если каким-то невероятным чудом нам повезёт здесь уцелеть, я точно свалюсь с температурой.
Блондинка продолжает вопить от боли на заднем плане, срывая голос до хрипоты.
Хмурое небо продолжает извергать ослепительные молнии и тонны воды.
Я продолжаю сидеть на грязном кафельном полу, дрожа всем телом от мерзкого холода и тщетно пытаясь придумать план спасения.
Так проходит час.
Может быть, два.
Или даже три.
Сложно сказать точно — часов у меня нет, а интуитивное ощущение времени стирается перед лицом неотвратимой гибели. Старуха с косой в очередной раз занесла над нами костлявую руку — и теперь мы вряд ли сможем её перехитрить.
Мой взгляд невольно падает на брошенный рядом автомат. Семи патронов не хватит, чтобы отбиться от кровожадного стада… Но их хватит на нас. Чтобы успеть расстаться с жизнью прежде, чем мерзкие заживо гниющие твари начнут рвать нам глотки.
Похоже, план всё-таки есть.
Не спасения. Но избавления.
Интересно, о чём должен думать человек на смертном одре? Вспоминать о былом или же жалеть об упущенном? О чём подумал мой брат за мгновение до того, как на его горле сомкнулись зубы кровожадной твари? И успел ли он вообще о чём-то подумать?
Не знаю. Никогда прежде не рассуждала на эту тему. Даже тогда, когда бесцельное и бесконечное скитание по выжженной мёртвой земле осточертело мне до тошноты, у меня не возникало мыслей пустить себе пулю в лоб.
Черт знает, почему.
Ведь это было самым простым и логичным решением — на заре эпидемии так поступали очень многие отчаявшиеся.
Наверное, всему виной было моё природное неискоренимое упрямство — я никогда не искала лёгких путей и никогда не плыла по течению, будучи твёрдо убеждённой, что человек сам вершит свою судьбу.
И вот где я оказалась в конечном итоге.
Негромкий скрип открываемой двери прерывает поток моих напряжённых размышлений.
— Можно? — хренов герой непривычно неуверенно мнётся на пороге, потупив взгляд на собственные ботинки. — Бьянка сказала, что головка показалась… Решил рассказать тебе.
Понятия не имею, с чего вдруг он взял, что мне интересна эта информация.
Какое значение имеет рождение новой жизни, когда все наши висят на волоске?
Мы в капкане, и спасения ждать неоткуда.
Поднимаю на Торпа пристальный немигающий взгляд — и в голове вдруг самопроизвольно вспыхивает осознание, что в шаге от смерти человек гораздо сильнее жалеет об упущенной возможности. Потому что я жалею. Чертовски сильно жалею, что остановила его тогда, на гребаной крыше гребаного трейлера… Когда ещё не знала, что наши дни сочтены, и иного шанса попросту не представится.
— Хотя кого я обманываю? — хренов герой тихо усмехается собственным мыслям и решительно переступает порог, прикрыв за собой дверь. Я медленно поднимаюсь на ноги, ещё медленнее вскидываю голову, и наши взгляды сталкиваются. — Я хотел сказать совсем другое. Вероятно, к рассвету мы все уже будем мертвы…
Торп выдерживает продолжительную паузу, не разрывая зрительного контакта — напряжённо потирает переносицу двумя пальцами, кривит губы в своей коронной наигранно-небрежной улыбке, и всё смотрит-смотрит-смотрит прямо в глаза. Его пристальный взгляд вкручивается в мозг словно кюретка для лоботомии, радужка болотного цвета затягивает будто трясина, парализуя голос разума и беспощадно отрезая все пути к отступлению.
Но я больше не хочу отступать.
Больше не хочу бороться с этим иррациональным, парадоксальным, совершенно обезоруживающим влечением — да и какой смысл в этой борьбе? Никакого смысла нет и не было. Я безбожно проиграла ещё тогда, когда дуло его жалкого Кольта упёрлось мне в лопатки на заброшенной заправке близ Роджерс-Сити.
— И я понял, что если и жалею о чём-то в этой жизни… то только о том, что позволил тебе тогда уйти.
Хренов герой озвучивает мои мысли.
С поразительной легкостью и удивительной честностью — пожалуй, из нас двоих к самообману склонна только я.
Раскаты грома, шум ливня, страдальческие вопли Синклер, хриплое рычание тварей — всё это отступает на задний план, растворяется словно под действием концентрированной кислоты, когда мы одновременно делаем крохотный шаг навстречу друг другу.
А потом ещё один. И ещё.
Поначалу медленно, осторожно, даже с опаской... А когда между нами остаётся не больше метра, последние хрупкие барьеры враз сметает невидимым ураганом пятой категории. Мы синхронно срываемся вперёд, его руки оказываются на моей талии, мои — смыкаются вокруг его шеи. Последний взгляд — глаза в глаза, тёмно-зелёная трясина против чернильной черноты. А через долю секунды я приподнимаюсь на цыпочки, Ксавье наклоняется ниже — и наши губы встречаются в жадном глубоком поцелуе. В бесконечной яростной борьбе, в которой никогда не было победителя.
Горячий язык скользит ко мне в рот, сильные мужские ладони стискивают талию до хруста в рёбрах, и вязкое тягучее желание сиюминутно закручивается тугим узлом внизу живота. По позвоночнику проходит волна возбуждения, концентрируясь глубоко внутри — там, где мышцы требовательно сжимаются вокруг пустоты. Меня мгновенно бросает в жар, несмотря на насквозь мокрую одежду. Лихорадочная дрожь во всём теле усиливается — но теперь меня трясёт уже не от холода, а от безудержного сокрушительного желания.
С губ против воли срывается тихий стон, утонувший в голодном жадном поцелуе.
Oh merda, я хочу его так чертовски сильно, что перед глазами всё плывет, а сердце гулко стучит в висках в бешеном тахикардичном ритме.
Руки Торпа быстро проникают под одежду, задирают ткань тонкой майки, скользят вверх по спине, перемещаются на грудь, требовательно сжимают сквозь плотные чашки бюстгальтера — соски мгновенно каменеют от интенсивности воздействия. Острота ощущений зашкаливает за критическую отметку, дыхание перехватывает от невероятно сильного возбуждения.
Я с яростью впиваюсь зубами ему в нижнюю губу, окончательно теряя чувство реальности от солоноватого привкуса крови.
Так умопомрачительно ярко.
Так бесподобно хорошо.
И так невыносимо жалко, что это первый и последний раз.
И в эту секунду я вдруг отчётливо понимаю, что совсем не хочу умирать. Не хочу лишиться жизни, едва успев вспомнить её вкус.
Не хочу потерять всё это.
Не хочу потерять… его.
— Ребята, вы тут? — позади нас распахивается неплотно прикрытая дверь. Мы резко отрываемся друг от друга. Стоящий на пороге Петрополус смущённо опускает взгляд в пол. — Извините, что помешал. Правда, простите. Честно. И вообще за всё простите… Я там наговорил всякого… Я был не прав. Но… теперь я знаю, как поступить правильно.
Его странная речь на мгновение выбивает нас обоих из колеи — пока мы с Торпом обмениваемся непонимающими взглядами, Аякс поправляет идиотскую синюю шапку и улыбается с неожиданной теплотой. Его бледное лицо с ввалившимися от недоедания щеками заметно проясняется, будто он внезапно отыскал элементарное решение сложнейшей математической задачи.
— Скажите Энид, что я люблю её. И ребёнка.
Хренов герой понимает его намерения на секунду раньше, чем я.
— Нет! — Ксавье бросается к товарищу, но Петрополус проворно отшатывается назад и захлопывает дверь, придавив её скамейкой с той стороны и заблокировав ручку. — Аякс, стой! Не делай этого, черт возьми!
— Лучше я один, чем все! — из коридора доносится звук стремительно удаляющихся шагов. Торп остервенело дёргает дверную ручку, но она никак не поддаётся.
Накатившая было растерянность быстро отступает, и я лихорадочно озираюсь по сторонам, прикидывая план действий — очевидно, взломать дверь и остановить кретина, охваченного внезапным приступом самоотверженного героизма, мы уже не успеем.
Не самая благородная часть моего разума тут же выдаёт закономерную мысль — а нужно ли это делать вообще? Если отбросить ненужную лирику, Аякс абсолютно прав. Если ему удастся отвлечь тварей на себя, мы успеем выбраться, и тогда его жертва не будет напрасной.
Но Ксавье явно с этим не согласен. Он раз за разом бьётся в злосчастную дверь плечом, в приступе слепой паники трясёт заблокированную ручку, но жалкая конструкция из тонкого белого пластика оказывается неожиданно крепкой.
