![](/files/books/160/oblozhka-knigi-i-v-bolezni-i-v-zdravii-i-na-podokonnike-si-377788.jpg)
Текст книги "И в болезни, и в здравии, и на подоконнике (СИ)"
Автор книги: Юлия Коханова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)
Глава 28
В госпитале Джона Ди было шумно, ярко и странно. По коридорам бродили удивительные люди: поросшие шерстью, с крыльями вместо рук и с лицами на затылке, громковещатели разражались абсурдными оповещениями вроде «Из палаты номер семь снова пропал пациент с болезнью внезапного исчезновения. Персонал, обслуживающий женские процедурные и раздевалки, внимание. Проверьте помещения чарами разнаваждения», а целители пробегали, прижимая к себе то горшки с брыкающимися растениями, то сосуды со светящимися, колышущимися в собственном ритме жидкостями. Один раз по мимо комнаты ожидания промчалась молоденькая ведьма, левитирующая перед собой чучело огромного паука. Или не чучело. Льюису было все равно. Он сидел, упершись затылком в стену, и монотонно барабанил пальцами по ручке кресла.
– Иди домой. Ничего страшного не произошло, не накручивай себя, – Манкель сел рядом и протянул Льюису картонный стаканчик с кофе.
– Ну ты же сидишь, – вяло возразил Льюис.
– Это потому, что у меня есть цель. Когда мелкую сучку залатают, я выскажу ей все, что думаю про это задорное шоу. Хороший выстрел, кстати. Ты молодец.
Льюис отстраненно кивнул. Сейчас, в тихой, залитой теплым светом комнате ожидания, события двухчасовой давности казались кадрами из фильма. Все мельтешит, грохочет и взрывается, все бегут и кричат – но это не здесь, не с тобой и вообще неправда. Время от времени Льюис закрывал глаза и снова их открывал, ожидая увидеть над собой низкий деревянный потолок подвала. Он лежит в кровати, ошеломленный и раздавленный очередным кошмаром, а в кухне, наверху, звенит посудой отец. Но каждый раз реальность обрушивалась на него, как грузовой контейнер, и вбивала в спинку больничного кресла.
Никаких снов. Никаких дурацких снов.
Льюис яростно потер ладонью лицо.
– Мне нужно другое оружие. Профессиональное, а не эта херня, – он стукнул ботинком по прикладу «Зиг Зауэра», который зачем-то притащил в больницу.
– Без проблем. Напиши, что надо, я схожу к начальству.
– Ладно, – безропотно согласился Льюис и снова уставился в пространство, сжимая в ладонях стаканчик с кофе.
– Уилсон, – тяжело вздохнув, Манкель подвинулся и положил ему руку на плечо. Ладонь была огромная, горячая и тяжелая, она давила к полу, как мешок с горячим песком. Льюис обернулся и долгим неподвижным взглядом посмотрел на эту ладонь – а потом на Манкеля. Тот виновато улыбнулся и убрал руку. – Извини. Я знаю, что отношения у нас не очень, но поверь: я ничего против тебя не имею. Даже наоборот. Ты хороший парень, и я боюсь, что ты въедешь в какую-то хуйню.
– А ты не бойся. Я сам разберусь.
Льюис почувствовал, что на него накатывает знакомое раздражение – глубокое, темное и безграничное, как космос.
Какого хера все за него боятся? Какого хера все лучше знают, как ему жить, и суют эти решения в глотку, как пятидолларовой шлюхе – хуй? Почему все эти люди, такие добрые и заботливые, не могут свалить в жопу – и просто оставить его в покое?!
Поставив кофе на пол, Льюис встал и медленно, размеренным шагом отошел к стене. Пестрые плакаты советовали не употреблять в пищу незнакомые травы, не экспериментировать с зельеварением и применять только лицензионные лекарства, угрожая смертными карами всем ослушникам. Некоторое время Льюис разглядывал любовно прорисованную картинку, на которой человек напильником сам себе стачивал огромные, в локоть длиной резцы. «Не шутите со сглазами!» – наставлял читателей плакат. Льюис таращился на него так долго, что почувствовал запах паленой перегретой кости и характерную ломоту в зубах. Рот наполнился кислой слюной.
– Это вы ожидаете результатов по Ругер?
Вздрогнув, Льюис обернулся. Невысокий целитель в дверях промокнул лысину платком, им же протер очки, вернул их на переносицу и внимательно оглядел всех присутствующих.
– Да, – поднялся с места Петер. Целитель тут же сосредоточил внимание на нем.
– Все хорошо. Мы соединили ткани и наложили регенерирующие чары. Сейчас мисс Ругер в стазисе, если хотите, можете к ней заглянуть.
Целитель приглашающе махнул рукой, и Манкель направился за ним, огромный и нелепый, как линкор на буксире. Льюис пошел следом, отставая на пару шагов – и старательно игнорируя ощущение, что именно его никуда и не звали.
Делайла лежала в отдельной крохотной комнатке. Окон там не было, телевизора, естественно, тоже. Только стены, узкий шкаф-пенал, тумбочка и стул. Никаких приборов, хотя бы отдаленно напоминающих медицинские, не имелось. Зато кровать окружала нарисованная мелом пентаграмма, в которую были вписаны отдаленно знакомые знаки и символы, с потолка свисала сложная комбинация из разноцветных камней, а над пациенткой мерцало отвратительно-зеленое силовое поле. Льюис подошел поближе. В свете уныло-болотного сияния Делла казалась не спящей, а мертвой: заострившиеся черты лица, ввалившиеся глаза, синеватые губы. Здравый смысл подсказывал, что все это результат массированной кровопотери и болевого шока, но по спине все равно стекали ледяные колкие ручейки паники.
Предусмотрительные целители оставили силовое поле прозрачным только по плечи, дальше зелень становилась густой и мутной, как затянутый тиной пруд. Льюис понимал, зачем это было сделано, но с трудом удерживал себя на месте. Ему нужно было пройти вперед, нагнуться и заглянуть под купол. Нужно было убедиться, что вспоротая грудина зашита – и зашита так, как надо.
– …можете идти.
– Что? – вздрогнул Льюис.
– Я сказал, что вы можете идти. Сегодня мисс Ругер не проснется, и завтра-послезавтра, вероятно, тоже. Если захотите поговорить с коллегой, приходите в четверг. К тому времени состояние мисс Ругер стабилизируется, и мы выведем ее из стазиса.
– Да. Конечно. Хорошо, – согласился Льюис, заранее и на сто процентов уверенный, что завтра он будет в госпитале. И послезавтра тоже.
Домой возвращаться не хотелось. Там был отец, постаревший, испуганный и растерянный. Там была комната, низкая и темная, как заколоченный гроб. Там были разговоры, опутывающие жалостью, словно паутиной, и тянущее на дно свинцово-тяжелое молчание.
Игнорируя категорически нерабочее время, Льюис вернулся в Департамент под благовидным предлогом забрать машину и вещи. Он отпер дверь, вошел в кабинет и сел за стол. Было тихо. Очень тихо. Где-то вдалеке переговаривались люди, лязгал и громыхал лифт, и от этого тишина в кабинете становилась еще плотнее. Она ощущалась как физическая помеха, как пыльный, плотный саван, пеленающий Льюиса с головы до ног.
Чтобы разогнать тишину, он начал насвистывать мелодию. Звуки прыгали по пустой комнате, отражались от стен, падали на пол и издыхали в агонии. Льюис перестал свистеть.
О боже, ну какого хера? Манкель говорит, что это не страшно. Врач говорит, что это не страшно. Даже Делла так говорит. Значит, все будет нормально. Надо просто немного подождать. Успокоиться и подождать.
На столе у Деллы валялись разбросанные веером отчеты – те, которые она не заполнила. Стояла полупустая чашка с кофе – та, которую она не допила. Лежала ручка – Делла так и не надела на нее колпачок.
Выругавшись, Льюис схватил свою куртку и вылетел в коридор, зябко передергивая плечами.
Потом он долго кружил по городу на «Додже», переключая музыкальные станции с рока на классику, с ретро на джаз, и повторял: «Все будет нормально. Все будет нормально. Все будет нормально». Иногда про себя. Иногда вслух.
Пустое пассажирское сидение темнело рядом, как черная дыра. Оно засасывало музыку, свет и тепло, оставляя только огромное ничто.
Не равняйся по трусам, попав под обстрел,
Даже бровью не выдай, что ты оробел.
Будь верен удаче и счастлив, что цел,
И вперед! – как велит тебе служба.
Когда Льюис возвращался из армии, то думал, что это дерьмо останется в прошлом. Пустые кровати. Оставленные на тумбочках вещи, которые некому забирать. Одежда, которую никто не наденет.
Но вот оно, все здесь. Как будто никуда и не уходило. Потому что дерьмо на заканчивается.
Льюис вернулся домой далеко заполночь. Он прошел мимо отца, молча покачав головой, налил в стакан воды и накапал туда бальзама. Во флаконе оставалось немного, совсем на донышке, и на мгновение Льюиса охватило сильнейшее желание выпить все. Чтобы уснуть – и проснуться через несколько дней, когда все закончится. Когда мир опять станет нормальным.
Спящая, блядь, красавица.
Принцесса.
Льюис помотал головой, словно стряхивал невидимую паутину, и выпил ровно то, что налил. Две капли, не больше не меньше.
– Что случилось?
Отец стоял рядом, покачиваясь с пятки на носок, будто хотел подойти – и не решался.
– Делла. Ругер. Ее ранили.
– Ох, – на лице отца отразилась боль – глубокая, словно от ножевого удара. – Сынок.
Он все-таки шагнул вперед и порывисто обнял Льюиса, прижимая к себе. Льюис не сопротивлялся. Он стоял, позволяя сжимать себя, гладить по плечам, по голове, по спине. Когда-то, в детстве, от этого становилось легче. А сейчас нихуя не помогало.
– Мне так жаль. Если я могу тебе как-то помочь…
– Мне? Папа, но я же целый, – криво улыбнулся Льюис, вывернулся из объятий и пошел по лестнице вниз. Там он, не раздеваясь, упал на кровать и обрушился в сон, как в могилу.
По ту сторону реальности Делла была жива и даже здорова. Она сидела у Льюиса на кровати, болтала ногами и ела попкорн. А Льюис стоял перед шкафом и мучительно соображал: что же надеть? Вопрос был до чертиков важный, Льюис знал это, поэтому старательно перебирал плечики с одеждой. Футболка – старая, любимая, он ее год в школу таскал и два – дома. Хоккейная форма. Костюм – единственный, черный, в пять раз дороже того, что Уилсоны могли себе позволить. Льюис не хотел его покупать, но отец настоял, и на выпускном он чувствовал себя охуенно крутым. Через четыре года в этом же костюме Льюис пришел на могилу мамы.
Он листал плечики, как страницы старого фотоальбома, за каждой рубашкой, за каждой растянутой майкой скрывалась целая история – и целый Льюис. Он был учеником, другом, сыном, парнем, который любил машины, и парнем, который обжимался с Маргарет Флинт на заднем сидении старого «Форда», дурея от прикосновения к обнаженной груди – первого, а поэтому ошеломительного. В шкафу была футболка с единорогами и котиками, футболка, заляпанная солидолом, и футболка, испачканная губной помадой.
Но что бы Льюис ни доставал, все превращалось в армейскую форму.
Делла ела попкорн. Вместо масла ее губы были испачканы кровью.
Проснувшись, Льюис не вспомнил сон. Он просто надел вчерашнюю потную рубашку, старательно не глядя на платяной шкаф. И вышел из комнаты, не оборачиваясь.
Следующие два дня тянулись, как вонь за ассенизационной машиной. Льюис пытался смотреть кино, но выключал телевизор, пытался читать, но захлопывал книгу. Смутная тревога грызла его, гнала с места на место: из гостиной в кухню, из кухни в окоп, из окопа в подвал.
Несколько раз он ездил в госпиталь, пугая персонал армейской курткой. Поначалу охрана пыталась его останавливать, но Льюис тыкал им в нос удостоверение и проходил, наслаждаясь мгновенным пронзительным торжеством. На третьем этаже, перед палатой номер триста четыре, победительная эйфория выдыхалась, как углекислота в коле. Тревога возвращалась, огромная и удушающая, она наваливалась, словно песчаная лавина, забивала уши неумолчимым шепотом дурных предчувствий. Льюис садился на стул рядом с кроватью Деллы, глядел на заострившееся восковое лицо и ждал облегчения. Облегчение не приходило.
В среду у Льюиса закончился бальзам. Он уронил последнюю, одну-единственную каплю в стакан, ополоснул бутылочку и выплеснул обмывки в воду.
Руки тряслись.
Последнюю ночь нормальной жизни Льюис провел в кровати. Утром он улыбался отцу, сделал ему сандвичи на работу, а потом, оставшись один, отпидарасил до блеска дом. Льюис очень старался побыть хорошим – до того, как станет плохим.
В госпиталь Льюис отправился с отчетливым осознанием надвигающегося кошмара. Утром выпал снег, но через несколько часов растаял, и белое сияющее великолепие превратилось в жидкую грязь. С неба сочилась вода, медленная и прозрачная, как сукровица, она липкой холодной взвесью оседала на волосах, пропитывала куртку и джинсы. Низко пригнув голову, Льюис пересек стоянку и нырнул в широкую дверь госпиталя. Охранник, запомнивший его в лицо, приветливо кивнул, и Льюис взбежал по широкой мраморной лестнице на третий этаж. Коридор встретил его тихим, невнятным шумом, складывающимся из приглушенных разговоров, шагов и лязганья инструментов. Оставляя на ковре отпечатки грязных подошв, Льюис подошел к палате и осторожно приоткрыл дверь.
Делла повернула голову, посмотрела на него и улыбнулась.
– Привет, – сказал Льюис. Это было очень глупо и совершенно не соответствовало ситуации, но ничего другого в голову не приходило. Льюис просто стоял, улыбался и слушал, как в груди у него плещется счастье, словно прибой о каменный причал.
– Привет, – ответила Делла. Ее голос, приглушенный силовым полем, звучал странно и как-то неправильно, но все-таки он звучал. – Что с другими мантикорами?
– Добили к вечеру, но уже без нас, – Льюис тяжело опустился на привычно-неудобный стул. – Как ты?
– Нормально. Только скучно ужасно. Лежу тут, как мумия, и покрываюсь пылью. Что у вас новенького?
– Ничего. Я дома сижу – все равно на работе одному делать нечего. Написал Манкелю список оружия, он обещал достать хотя бы часть.
– Какого оружия? – не поняла Делла.
– Огнестрельного. В основном. Мой «Зиг Заеэур» – это хуйня для лохов. Нужно достать М4, я к нему привык, – зачастил Льюис, загибая пальцы. – И CQBR – это типа укороченного ствола сменного, понадобится в ближнем бою. «Хеклер и Кох UMP» для мобильности, «Беннели» – если нужно на близком расстоянии большие дырки наделать. Снайперскую винтовку хорошо бы, тот же «Реминтон» семисотый сгодится, и коллиматорный прицел к ниму. Прибор ночного видения нужен. После мантикор я бы еще гранатами запасся, а лучше – гранатометом, но, подозреваю, так далеко щедрость Департамента не заходит.
– Знаешь, я нихрена не поняла, – доверительно сообщила Делла. – Но сдается мне, что ты немного перебрал. Четыре штуки не считая гранат – правильно?
– Да. Всего четыре. И они все разные! Для ближнего боя, для дальнего, в помещении, на открытой местности, чтобы аккуратные дырки сделать или чтобы по стене размазать. Мы должны быть готовы к любой хуйне. Поставим в кабинете сейф, сложу туда стволы и хрен куда без нормального оружия выйдем! – врезал кулаком по тумбочке Льюис. Цветы в белой вазе вздрогнули и закачались. – Если бы у меня М4 был, мы бы эту кошку драную еще в доме размотали, вдвоем! За пять минут! И не было бы всего этого… всего этого… Всего этого. Не было бы.
– Ага… – нехорошо прищурилась Делла. – А сейчас ты мне скажешь, что нужно быть осторожнее.
– Нет. Не скажу. Во-первых, я знаю, что осторожнее ты все равно не будешь. А во-вторых, я понимаю, почему ты так поступила. И думаю, что ты все правильно сделала. Кто-то должен был затормозить эту тварь. Но признаюсь честно: я предпочел бы, чтобы на амбразуру бросался кто-нибудь другой. Какой-то неизвестный мне герой, которого я буду безмерно уважать – но на расстоянии. Потому что вот это вот дерьмо, – Льюис постучал по куполу, – мне не нравится.
– Мне тоже не нравится, – грустно согласилась Делла. – Здесь скучно.
И тут Льюиса осенило.
– Так. Подожди. Через час я вернусь!
И он вернулся. Через час. Прижимая к груди пакет с книгами. Льюис выставил их на тумбочке аккуратной стопкой, сел на пол рядом с кроватью и взял верхнюю.
– Мы – Хогбены, других таких нет. Чудак прохвессор из большого города мог бы это знать, но он разлетелся к нам незванный, так что теперь, по-моему, пусть пеняет на себя. В Кентукки вежливые люди занимаются своими делами и не суют нос куда их не просят…
Сначала Делла слушала настороженно. Потом начала хихикать. А через пятнадцать минуть выла, как голодный упырь, и тихо пищала от восторга.
– Иииии!!! Уилсон, сука! У меня же швы!
– Ну извини, – неискренне покаялся Льюис. – Ты сама пожаловалась, что скучно. Но если ты настаиваешь, я остановлюсь.
– Нет уж, теперь продолжай!
– Как пожелаете, мэм, – приосанился Льюс и перевернул страницу. – Лемюэла мы прозвали Горбун, потому что у него три ноги. Когда Лемюэл подрос (как раз в войну Севера с Югом), он стал поджимать лишнюю ногу внутрь штанов, чтобы никто ее не видел и зря язык не чесал…
К обеду Делла начала зевать, веки у нее отяжелели и поползли вниз. Льюис, у которого заплетался язык и ныла челюсть, отложил наконец-то книгу.
– Я, наверное, пойду. Хватит на сегодня.
– Ага. Спасибо. До завтра, – Делла подняла руку и прижала изнутри к силовому полю. Льюис прижал ладонь со своей стороны, пытаясь ощутить хотя бы эхо телесного тепла. Обмякшая, расслабленная, засыпающая Делла вызывала в нем чувство болезненного неодолимого умиления, прехлестывающего края и обращающегося в собственную противоположность, вызывая желание не целовать, а кусать. И это было как-то жутковато, потому что кусать Деллу Льюис не собирался. Растерянный и смущенный, он убрал руку и торопливо отошел в сторону.
– Я футболку порвала, – догнало его у порога. Голос у Деллы уже был невнятный, слова налезали друг на друга и слипались, как переваренные макароны.
– Что?
– Я порвала футболку. Со снеговиком. Жалко.
– О. Футболка. Футболка – это ерунда. С футболкой мы все исправим, – пообещал Льюис и аккуратно, без хлопка закрыл дверь.
Глава 29
Тонкий полупрозрачный слой снега, выбеливший траву и могильные плиты, превращался в грязь. Земля чавкала под ногами, засасывала ботинки и отпускала с громким чмоканьем, словно не хотела расставаться с добычей и тянула вниз, под себя.
– Сегодня мы прощаемся с героями, которые остановили опасность ценой собственной жизни. Этот поступок – пример для всех нас…
Длинные ряды гробов, накрытых знаменами – кажется, что птица-гром обнимает лакированные крышки, закрывая их крыльями. Длинные ряды могил, распахнувшие голодные черные рты. Очищенное место под памятник. Он уже готов, стоит неподалеку, скрытый завесой невидимости. Огромный. Величественный. Бессмысленный.
Петер не хотел смотреть вперед, на гробы. Он не хотел смотреть по сторонам, на испуганную, растерянную толпу, осененную внезапным прикосновением смерти. Не зная, куда девать глаза, Петер уставился вверх. Низкие серые облака плыли по небу, как мутная пена, медленно и лениво меняли очертания, но не рождали подобий. Просто бесформенная масса, лишенная любого, даже воображаемого смысла. С таким никчемным небом даже тесты Роршаха не работают.
Гроб Поллукса Дагомари стоял в самой середине – так, чтобы до него сложно было добраться. Организаторы похорон решили, что необходимы дополнительные меры предосторожности на случай, если кто-нибудь захочет свести счеты с покойником. Петер сам помогал накладывать защитные чары, блокирующие большую часть атакующих заклинаний. Они уже сработали дважды – прикрыли Дагомари от брошенного из толпы Инсендио и заблокировали Проклятие Келли. Сотворившая заклинание женщина, похожая на заплаканную, укутанную в черное мумию, орала, выла и вырывалась из рук охранников, которые аккуратненько оттаскивали ее в сторону. Толпа шушукалась сочувственно и одобрительно. Петер смотрел в небо.
Наверное, он тоже должен был обвинять Поллукса. Все-таки Дагомари знал о мантикорах, но не сказал ни слова. Это достойно осуждения. Вот только Поллукс не был в этом вопросе монополистом. О мантикорах знала куча людей – в том числе и некоторые из присутствующих на кладбище. И все они промолчали. Потому что есть этические нормы. Потому что есть элементарная порядочность. Потому что зрелые самодостаточные люди не суются в чужие дела. Потому что не надо портить отношения – тем более с одним из самых влиятельных семейств Нью-Йорка. Потому что мантикоры – это же круто! Зачем ломать такое веселье?
Мотивы, которыми руководствовался Поллукс, хотя бы не звучали как оправдания первокурсника. Дагомари связывали обязательства перед семьей.
Семья определила всю жизнь Поллукса. Ты маг, ты из древнего рода, ты – вершина цивилизации, один из лучших сынов человечества просто потому, что ты Дагомари.
Поллукс приехал в академию, убежденный, что займет место на вершине, и столкнулся с жестокой реальностью. В руках у реальности была лопата. И Поллукс оскорбился. Этот сценарий повторялся из раза в раз с неотвратимой, механической неизбежностью. Поллукс заявлял права, которые ничем не мог подтвердить, терпел неудачу, оскорблялся и снова заявлял права…
Это бесило до багровых пятен в глазах. Каждый раз, когда Поллукс порывался указать кому-нибудь на соразмерное место – расположенное, конечно, у подножия трона Дагомари, Петер зверел. А сейчас все это не имело значения.
В графитово-сером «форменном» аврорском гробу лежал парень двадцати шести лет. Он умер, защищая тех, кого должен был защищать. На этом все заканчивалось.