Текст книги "И в болезни, и в здравии, и на подоконнике (СИ)"
Автор книги: Юлия Коханова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)
– Пока не попробуешь, не узнаешь, кисонька,– нежно улыбнулась Делла. Льюис сильно и коротко сжал ее ладонь, и Делла с изумлением поняла, что все еще держит его за руку. Даже в такой ситуации это оказалось на удивление приятным занятием. Не удержавшись, Делла легонько потянула, и Льюис с готовностью шагнул вперед, почти упираясь ей в спину. А потом сделал еще полшага и встал вплотную, обдав затылок и шею рваным дыханием. Усилием воли Делла подавила возбуждение – словно ведро земли швырнула на костер. – Петер, заканчивай с лекциями и переходи к делу. Что тут вообще происходит?
Петер осуждающе покачал головой, но спорить не стал.
– В поместье у Дагомари три мантикоры.
– Серьезно? Взрослые мантикоры? Откуда?! – Делла охуевала быстрее, чем задавала вопросы. Дагомари славились приверженностью классическим традициям и всячески подчеркивали благородную древность рода. Но одно дело повесить в коридоре гобелен с фамильным древом, оставив на нем многозначительные обугленные дыры – по слухам, дыры существовали не на месте выжженных портретов, а сами по себе, для создания правильной атмосферы. И совсем другое дело – притащить в поместье мантикор. Это тебе не ебучие павлины, которые только на голову нагадят!
– Ты правда думаешь, что я знаю ответы на все эти вопросы?
– Ты трахаешь Ванду, а Ванда работает в секретариате. Конечно, ты знаешь!
Петер изобразил лицом возмущение, но тут же воровато оглянулся и наклонился к Делле.
– Ладно. Я знаю, – торопливо зашептал он. – Пять лет назад Дагомари купили трех котят – какой-то мудак им наплел, что выдрессирует мантикор на охрану поместья. Там целая спецоперация была по доставке, обошлась в пятьдесят тысяч галеонов.
– Ох нихрена себе!
– Ну да. Дрессировщик приходил к Дагомари каждый день, занимался с котятами и получал почасовую оплату. А потом мантикоры подросли и оказалось, что обучению они нихера не поддаются. Дрессировщик свалил в закат, прихватив все полученные деньги включая аванс на следующие полгода и немного фамильного серебра. А мантикоры остались. Такой себе домашний зоопарк. Дагомари приглашали гостей, чтобы те понаблюдали за кормлением зверушек.
– И ни одна сука не сообщила, что в городе с десятимиллионным населением обитают три мантикоры.
– А зачем? Они же такие миленькие. Были. Пока не выросли. А потом началось половое созревание, и три пубертатных самцы высадили силовое поле вольера вместе с гранитным основанием – и с землей, на которое это основание установили. Дагомари – те, которые уцелели, – вызвали авроров, авроры накрыли поместье куполом и объявили бета-прим. Вот, шоу продолжается, – Петер кивнул на очередную группу магов, которая встала вокруг стационарного порт-ключа. Все положили руки на широкий металлический круг, реальность мигнула – и маги исчезли, чтобы возникнуть в поместье у Дагомари. Еще одна группа заняла место у порт-ключа.
– Ну что, пошли в очередь? – предложил Петер, поправляя кобуру с палочкой.
Оба портключа работали без остановки, и Делла прикинула, что в поместье уже отправилось человек пятьдесят. Еще столько же ожидало в холле, сгрудившись у кучки. Слишком громкие голоса, слишком резкие жесты. И страх – у одних явственный, у других – тщательно скрываемый. Но все равно страх.
– Винтовка – это оружие дальнего боя? – развернулась к Льюису Делла.
– До двух тысяч футов достану.
– Нет, я не о том. Мне кажется, что в ближнем бою эту дуру использовать неудобно. Я права?
– Ну… – Льюис окинул задумчивым взглядом «Зиг Зауэер». – Да, не особо. Для этого пистолет есть.
– Пистолет мантикоре можно в жопу засунуть. Значит, так. Сейчас мы телепортируемся и сразу же ищем тебе доминирующую высоту. Займешь там позицию и попытаешься подстрелить этих тварей. Согласен?
Делла ожидала возражений и яростного спора, но Льюис молча кивнул.
Еще одна партия волшебников исчезла, и Делла шагнула к порт-ключу. Справа от нее встала высокая грузная волшебница, одетая в пестрое, как цветочная клумба, платье, а слева – Льюис.
– Готовы? Активация! – выкрикнул дежурный, и мир завертелся, теряя длину, ширину и высоту, но обретая глубину и вязкость.
Их вышвырнуло прямо в центре гостиной, на грязный, истоптанный до невозможности дорогущий шелковый ковер. Делла вскочила на ноги, поднимая дезориентированного Льюиса, и оттащила его в сторону, чтобы освободить место для следующей группы.
– Ты как, идти можешь?
– Да. Нормально, – Льюис ошалело мотал головой, моргал и морщился, но блевать вроде бы не собирался.
– Посмотрите на план дома и служебных помещений! Запомните! – еще один дежурный, бледный до синевы мальчик лет девятнадцати, указал палочкой на стену. На ней, прямо на жемчужно-белых обоях, была отпечатана рельефная карта-схема: дом в разрезе, хозяйственные постройки, клумбы, фонтаны и парк. Делла внимательно посмотрела на выпуклый рисунок.
– Я думаю, вот это подойдет, – она постучала пальцем по угловой башне, возвышающейся над поместьем.
– Тут с тыла огромная слепая зона, я не смогу прикрыть, – Льюис очертил территорию, которую закрывали оранжерея и здоровенный длинный дом.
– Есть идеи получше?
Льюис коротко качнул головой, и они отступили от карты, пропуская новоприбывшую компанию. Петер медленно повернулся, прикинул направление.
– Тааак… Нам – туда.
Они пошли по длинному широкому коридору, украшенному ажурными светильниками, свернули налево и пересекли анфиладу комнат, бесконечную, как жвачка. Светлая мебель, тускло-голубые стены, серебро и холодное, бледное золото – традиционные цвета Дагомари. А на шторах из тяжелого плотного шелка – сплетающиеся хвостами вздыбленные мантикоры. Фамильный герб.
В некоторых комнатах шторы были густо заляпаны красным.
Взбежав по узкой спиральной лестнице, Делла заклинанием распахнула дверь и пропустила Льюиса в крохотную круглую комнату.
– Вот. Твое рабочее место. Я запру дверь и укреплю заклинанием. С той стороны ее не откроют.
– А с этой?
– С этой – без проблем, – она улыбнулась и легонько хлопнула Льюиса по плечу. – Ну, удачи, что ли.
– Удачи, – он попытался выдавить ответную улыбку, но получилась кривая неуверенная гримаса. – Постарайся не выходить за простреливаемый периметр. В смысле, постарайтесь.
Петер заржал, и под этот хохот они вышли из комнаты, оставив Льюиса. Одного. В безопасности.
Это был максимум безопасности, которую могла обеспечить в заданных условиях Делла. Льюис находился высоко над землей, отделенный от поля сражения узкой, неудобной лестницей, по которой мантикоры физически не могли протиснутся. Льюис не видел то, что происходило в доме и за домом, а значит, у него не было соблазна сорваться с места и ввязаться в ближний бой. А еще у Льюиса было задание: четкое, конкретное и обманчиво-важное. Он получил периметр, за который нес личную ответственность. Насколько Делла узнала Льюиса – выкурить его из комнаты можно было только пожаром.
Откуда-то слева, со стороны парка, заорали – громко, мучительно, истошно. Делла и Петер переглянулись, выхватили палочки и бросились вперед.
Первый труп они обнаружили в коридоре. Аврор лежал вниз лицом, перегородив проход, вокруг его тела расползалась темная лужа, пропитывая ковер кровью и фекалиями. Второй повис, перегнувшись через перила лестницы, голубовато-розовые петли кишок покачивались, как хэллоуинская гирлянда. Третий труп встретил их в гостиной, у роскошного белого рояля. Поллукс Дагомари лежал навзничь, страдальчески искривив рот. От шеи до паха у него тянулась рваная рана, ощетинившаяся обломками ребер. Стены в гостиной искорежились и потрескались, люстру срезало, будто ножом, стекла оплавились. Поллукс дрался. Он увидел хищника, остановился в центре комнаты и принял бой – вместо того, чтобы бежать, потому что шкура мантикоры устойчива к большинству заклинаний. Вместо того, чтобы отступить в коридор – узкий и длинный, оставляющий возможность для маневра человеку и сковывающий гигантского зверя. Вместо того, чтобы аппарировать, отказавшись от бессмысленной схватки.
Поллукс дрался.
Делла обернулась и увидела розовую детскую туфельку, выглядывавшую из-под окровавленной шторы.
Вот кого защищал Поллукс. И не защитил.
Мантикора вспорола его и выпотрошила, а потом просто ударила лапой по шторе. Она даже не ела. Она развлекалась.
Проскочив залитую кровью гостиную, Делла влетела в холл и встретилась взглядом с мантикорой. Огромная, размером с бегемота, кошка лежала на ковре, придавив лапой полуобглоданное тело. В роскошной, солнечно-золотой гриве было воткнуто почти человечье лицо – с низким скошенным лбом, приплюснутым носом и широкими, тяжелыми, словно чугунные болванки, челюстями. Мантикора раздвинула окровавленные губы, обнажая клыки – не людские и даже не кошачьи, а острые и длинные, как у глубоководной рыбы.
– Протего максима! – рявкнула Делла и рванулась в сторону за долю секунды до того, как зверь прыгнул. Сабельно-острые загнутые когти полоснули по щиту, высекая огненные искры, кошка развернулась – и в ребра ей ударила серебряная гибкая плеть. Заклинание огладило глянцевую шкуру, не причинив вреда, и Петер отскочил, закрываясь Протего. Мантикора метнулась за ним, и Делла, отбросив щит, проорала «Редукто», направляя палочку вниз. Алая искра заклинания пронеслась над полом и вонзилась в живот огромного зверя, взрыв отшвырнул его в сторону, разворотив доски. Мантикора приземлилась на пузо, проехала, вращаясь, несколько фунтов, и снова вскочила на ноги – невредимая и разъяренная.
Петер и Делла метались по комнате, шпаря всем, что приходило в голову, просто наудачу – а вдруг да сработает. Заклинания отскакивали от дубленой шкуры или тонули в ней, впитывались, как вода в песок. Остервеневшая от неудач, Делла подскочила вплотную и всадила Бомбадру прямо в белесое, равнодушное, как снулая рыба, лицо. Яростный оранжевый огонь облизал кожу и стек по гриве, бессильный и бесполезный. Нырнув на пол, Делла заученным движением кувыркнулась, уходя от удара когтистой лапы. Мантикора вспорола доски как бумагу, гневно взвыла и хлестнула хвостом.
– Протего максима!
Ядовитый шип долбанул о щит, расплескав прозрачные капли – раз, еще раз и еще. Делла держала щит, закусив губу от усилия, руки немели, и отдача прокатывалась по телу оглушающей вибрирующей волной.
– Сектумсемпра! – ударил сбоку Петер. Ярко-голубая вспышка скользнула по хребту и улетела в стену, располовинив комод. Отвлеченная новой атакой, кошка отвернулась, и Делла перехватила палочку, смещая пальцы в позицию два и три четверти. Игры закончились, и одобренные Департаментом заклинания тоже. Все вопросы легитимности остались по ту сторону порога – в комнате с белым роялем. И с окровавленными шторами.
– Леве тареф!
Мантикора вздрогнула, на секунду замедлилась, но сердце у нее однозначно не разорвалось.
– Ассанамарана! – проорал Петер, замахиваясь палочкой так, будто гвозди забивал.
– Шахор мавет!
– Кантха бха-ни!
Густые багровые сгустки темной магии разрывали мебель и корежили стены, комната тряслась и ходила ходуном. Мантикора вертелась между двумя противниками, оскалив клыки, и выла на одной пронзительной ноте, полосуя воздух хвостом.
– Ваата агни!
– Дам ратах!
Уворачиваясь от свистнувшего над ухом хвоста, Петер завалился набок, и тут же в него полетела растопыренная когтистая лапа. Делла прикрыла напарника огненным плащом Абулафии, который сжигал любую плоть, коснувшуюся его, но мордредова кошка даже волдырей не заработала, только взвыла от бессильной ярости – и Делла взвыла в ответ.
– Ах ты ж сука упертая! Сдохни, тварь! Махант тад!
Плотный, физически ощутимый сгусток магии промчался по комнате, как чугунный таран, дробя в труху доски, и врезался в мантикору. Коротко мявкнув, кошка закувыркалась, шарахнулась о стену и, проломив кирпичи, вывалилась в сад.
Какой-то аврор в ободранной красной форме метнулся ей наперерез, получил хвостом в бедро и рухнул, немедленно впечатанный в землю тяжелой лапой. Со всех сторон уже бежали люди, в воздухе праздничным салютом сверкали заклинания, но Делле было похуй. Сиганув через пролом в стене, она рванула к мантикоре, вбивая в нее заклинания, как швейная машинка Зингера – иглу в тряпки. Оторопевшая от навалившихся на нее несчастий кошка выгнулась дугой, шарахнулась в одну сторону, в другую, а потом пошла на прорыв. Одним ударом лапы переломив шею тощему магу в пиджачной паре, она поперла через толпу, словно газонокосилка через заросли клевера. Люди разлетались в стороны, иногда целые, иногда нет, и Делла на секунду выхватила взглядом женщину в пестром платье – ту самую, рядом с которой стояла у порт-ключа. Она сидела на траве, прижимая к груди культю правой руки, и выла. Веселенькое платье стремительно наливалось красным.
– Я тебе кишки на глотку намотаю!
– Делла! Стой! Делла! – орали сзади, но крики были далекими и совершенно не важными, они скользили по сознанию, не оставляя следа, словно капли дождя по зонту.
Проскочив засаженную прозрачными белыми цветочками клумбу, Делла догнала мантикору у самого купола. Кошка с разгона долбанулась в него так, что силовое поле вздрогнуло, упала, перекувыркнулась, вскочила и снова ударила. По эластичному куполу побежали тонкие, удивительно изящные трещины.
– Ты что творишь, хер ты конский?! Марана марут! Махорага агни! Бхайя мегха!
Земля вокруг мантикоры полыхала, в воздухе дрожали пульсирующие черные молнии заклятий, трава и кусты, обугленные и покореженные, разлетались в стороны, как при бомбежке. Прогремел резкий, щелкающий, словно хлыст, звук, и на плече у огромной кошки появилась царапина. Еще раз шарахнуло – и еще царапина.
Льюис – поняла Делла. Они все-таки вышли в простреливаемую зону. Это Льюис. Винтовка берет проклятую шкуру.
– Сонорус, – тыкнула она палочкой себе под челюсть, увеличивая громкость голоса. – Льюис! Голову ей разъебашь! Целься в морду!
Осатаневшая от бешенства мантикора снова ударила в купол, и трещины поползли быстрее, Делла почувствовала, как вибрирует натянутая до предела, перегруженная сеть заклинаний.
– Да ну нахуй. Хер тебе, а не погулять, – оскалилась Делла, тряхнула головой и сосредоточилась – стремительным и цепким сосредоточением лучника, выхватывающего в прицел мишень и отсекающего все, что кроме.
– Эш. Шеоль.
И мир вспыхнул. Пламя прошло по земле, сжирая верхний слой, растворяя его, как масло, и отхватило мантикоре переднюю лапу. Заверещав от боли, кошка упала на бок, крутнулась, уворачиваясь от расходящейся линии огня. Не отводя палочку, не двигаясь, Делла скорректировала пламя, устремляя его к цели.
Адский огонь был, в общем-то, очень простым заклинанием. Легкая форма, легкие жесты. И одно-единственное условие: не теряй концентрацию. Не отвлекайся. Управляй огнем постоянно и непрерывно, не оставляй ни малейшего шанса на побег. Если пламя вырвется из-под контроля – сгорит все.
Прижавшись спиной к силовому полю, мантикора пригнулась, приготовившись к прыжку. Взмахом палочки Делла подняла стену огня и толкнула ее вперед, на врага. Мантикора прыгнула. Адское пламя обрезало ей ступни на задних лапах и хвост, но кошка перемахнула преграду, упала на землю и стремительным змеиным движением скользнула вперед. Все, что успела Делла – оборвать заклинание. А потом когтистая лапа ударила ее в грудь, опрокинула и подмяла.
Боли не было, только тяжесть и чувство невыносимого, разрывающего давления. Что-то захрустело, и Делла поняла, что это ребра, по коже побежало горячее, быстрое, щекотное – кровь. Грохнул выстрел, еще один, и еще, и еще. Тяжеленная туша, навалившаяся на Деллу, вздрогнула и поползла набок, в траву. Делла обернулась. Мантикора смотрела на нее прозрачными немигающими глазами цвета янтаря. Вместо лба у нее было месиво из крови, костей и вязкой, студенисто-белой массы.
– Ух ты! Мозги мантикоры! – оповестила Делла вселенную и счастливо улыбнулась.
А потом начался пиздец.
Сначала на Деллу налетели авроры, набрасывая кровеостанавливающие, противошоковые, стабилизирующие и еще какие-то неебически важные заклинания. Вслед за аврорами, закрывая небо, над Деллой навис Петер и заорал так, как мантикора не орала. Он обещал оторвать голову, выдернуть ноги, руки, убить нахер и самолично выебать – в любой из возможных последовательностей.
– Сто двадцать, – подсчитала количество комбинаций Делла. – Солнышко, ты же вусмерть затрахаешься.
А потом появился Льюис. Он склонился над нею, со свистом хватая воздух, – и Делла, взглянув на его лицо, испугалась. Впервые за этот день. Льюис был серым. Совершенно. Как покойник. Он часто-часто, как поломанная кукла, моргал, пытался что-то сказать трясущимися, прыгающими губами – но только беззвучно разевал рот.
Льюис выглядел как человек, которого накроет инсульт. Прямо здесь и сейчас.
Делла пошевелилась, нащупала его ладонь – Льюиса трясло, как в лихорадке.
– Все хорошо, – улыбнулась она и стиснула жесткую, холодную руку. Сказанного было недостаточно, и Делла пришпорила обескровленный мозг в отчаянной попытке подобрать слова. – Со мной все отлично. Мне все нравится.
– У тебя легкие видно, – вдруг очень отчетливо, механически-равнодушным голосом сказал Льюис. – Я вижу твои легкие.
И замер, стиснув ее ладонь.
– Ерунда. Все заживет. Волшебники крепче не-магов, я же тебе говорила. Петер, подтверди! – потребовала Делла, обернулась, чтобы принудить засранца к ответу, но земля вздрогнула, небо накренилось и завертелось, затаскивая реальность в стремительную чернеющую воронку. – Блядь, – сказала Делла и потеряла сознание.
Глава 27
В госпитале Джона Ди было шумно, ярко и странно. По коридорам бродили удивительные люди: поросшие шерстью, с крыльями вместо рук и с лицами на затылке, громковещатели разражались абсурдными оповещениями вроде «Из палаты номер семь снова пропал пациент с болезнью внезапного исчезновения. Персонал, обслуживающий женские процедурные и раздевалки, внимание. Проверьте помещения чарами разнаваждения», а целители пробегали, прижимая к себе то горшки с брыкающимися растениями, то сосуды со светящимися, колышущимися в собственном ритме жидкостями. Один раз по мимо комнаты ожидания промчалась молоденькая ведьма, левитирующая перед собой чучело огромного паука. Или не чучело. Льюису было все равно. Он сидел, упершись затылком в стену, и монотонно барабанил пальцами по ручке кресла.
– Иди домой. Ничего страшного не произошло, не накручивай себя, – Манкель сел рядом и протянул Льюису картонный стаканчик с кофе.
– Ну ты же сидишь, – вяло возразил Льюис.
– Это потому, что у меня есть цель. Когда мелкую сучку залатают, я выскажу ей все, что думаю про это задорное шоу. Хороший выстрел, кстати. Ты молодец.
Льюис отстраненно кивнул. Сейчас, в тихой, залитой теплым светом комнате ожидания, события двухчасовой давности казались кадрами из фильма. Все мельтешит, грохочет и взрывается, все бегут и кричат – но это не здесь, не с тобой и вообще неправда. Время от времени Льюис закрывал глаза и снова их открывал, ожидая увидеть над собой низкий деревянный потолок подвала. Он лежит в кровати, ошеломленный и раздавленный очередным кошмаром, а в кухне, наверху, звенит посудой отец. Но каждый раз реальность обрушивалась на него, как грузовой контейнер, и вбивала в спинку больничного кресла.
Никаких снов. Никаких дурацких снов.
Льюис яростно потер ладонью лицо.
– Мне нужно другое оружие. Профессиональное, а не эта херня, – он стукнул ботинком по прикладу «Зиг Зауэра», который зачем-то притащил в больницу.
– Без проблем. Напиши, что надо, я схожу к начальству.
– Ладно, – безропотно согласился Льюис и снова уставился в пространство, сжимая в ладонях стаканчик с кофе.
– Уилсон, – тяжело вздохнув, Манкель подвинулся и положил ему руку на плечо. Ладонь была огромная, горячая и тяжелая, она давила к полу, как мешок с горячим песком. Льюис обернулся и долгим неподвижным взглядом посмотрел на эту ладонь – а потом на Манкеля. Тот виновато улыбнулся и убрал руку. – Извини. Я знаю, что отношения у нас не очень, но поверь: я ничего против тебя не имею. Даже наоборот. Ты хороший парень, и я боюсь, что ты въедешь в какую-то хуйню.
– А ты не бойся. Я сам разберусь.
Льюис почувствовал, что на него накатывает знакомое раздражение – глубокое, темное и безграничное, как космос.
Какого хера все за него боятся? Какого хера все лучше знают, как ему жить, и суют эти решения в глотку, как пятидолларовой шлюхе – хуй? Почему все эти люди, такие добрые и заботливые, не могут свалить в жопу – и просто оставить его в покое?!
Поставив кофе на пол, Льюис встал и медленно, размеренным шагом отошел к стене. Пестрые плакаты советовали не употреблять в пищу незнакомые травы, не экспериментировать с зельеварением и применять только лицензионные лекарства, угрожая смертными карами всем ослушникам. Некоторое время Льюис разглядывал любовно прорисованную картинку, на которой человек напильником сам себе стачивал огромные, в локоть длиной резцы. «Не шутите со сглазами!» – наставлял читателей плакат. Льюис таращился на него так долго, что почувствовал запах паленой перегретой кости и характерную ломоту в зубах. Рот наполнился кислой слюной.
– Это вы ожидаете результатов по Ругер?
Вздрогнув, Льюис обернулся. Невысокий целитель в дверях промокнул лысину платком, им же протер очки, вернул их на переносицу и внимательно оглядел всех присутствующих.
– Да, – поднялся с места Петер. Целитель тут же сосредоточил внимание на нем.
– Все хорошо. Мы соединили ткани и наложили регенерирующие чары. Сейчас мисс Ругер в стазисе, если хотите, можете к ней заглянуть.
Целитель приглашающе махнул рукой, и Манкель направился за ним, огромный и нелепый, как линкор на буксире. Льюис пошел следом, отставая на пару шагов – и старательно игнорируя ощущение, что именно его никуда и не звали.
Делайла лежала в отдельной крохотной комнатке. Окон там не было, телевизора, естественно, тоже. Только стены, узкий шкаф-пенал, тумбочка и стул. Никаких приборов, хотя бы отдаленно напоминающих медицинские, не имелось. Зато кровать окружала нарисованная мелом пентаграмма, в которую были вписаны отдаленно знакомые знаки и символы, с потолка свисала сложная комбинация из разноцветных камней, а над пациенткой мерцало отвратительно-зеленое силовое поле. Льюис подошел поближе. В свете уныло-болотного сияния Делла казалась не спящей, а мертвой: заострившиеся черты лица, ввалившиеся глаза, синеватые губы. Здравый смысл подсказывал, что все это результат массированной кровопотери и болевого шока, но по спине все равно стекали ледяные колкие ручейки паники.
Предусмотрительные целители оставили силовое поле прозрачным только по плечи, дальше зелень становилась густой и мутной, как затянутый тиной пруд. Льюис понимал, зачем это было сделано, но с трудом удерживал себя на месте. Ему нужно было пройти вперед, нагнуться и заглянуть под купол. Нужно было убедиться, что вспоротая грудина зашита – и зашита так, как надо.
– …можете идти.
– Что? – вздрогнул Льюис.
– Я сказал, что вы можете идти. Сегодня мисс Ругер не проснется, и завтра-послезавтра, вероятно, тоже. Если захотите поговорить с коллегой, приходите в четверг. К тому времени состояние мисс Ругер стабилизируется, и мы выведем ее из стазиса.
– Да. Конечно. Хорошо, – согласился Льюис, заранее и на сто процентов уверенный, что завтра он будет в госпитале. И послезавтра тоже.
Домой возвращаться не хотелось. Там был отец, постаревший, испуганный и растерянный. Там была комната, низкая и темная, как заколоченный гроб. Там были разговоры, опутывающие жалостью, словно паутиной, и тянущее на дно свинцово-тяжелое молчание.
Игнорируя категорически нерабочее время, Льюис вернулся в Департамент под благовидным предлогом забрать машину и вещи. Он отпер дверь, вошел в кабинет и сел за стол. Было тихо. Очень тихо. Где-то вдалеке переговаривались люди, лязгал и громыхал лифт, и от этого тишина в кабинете становилась еще плотнее. Она ощущалась как физическая помеха, как пыльный, плотный саван, пеленающий Льюиса с головы до ног.
Чтобы разогнать тишину, он начал насвистывать мелодию. Звуки прыгали по пустой комнате, отражались от стен, падали на пол и издыхали в агонии. Льюис перестал свистеть.
О боже, ну какого хера? Манкель говорит, что это не страшно. Врач говорит, что это не страшно. Даже Делла так говорит. Значит, все будет нормально. Надо просто немного подождать. Успокоиться и подождать.
На столе у Деллы валялись разбросанные веером отчеты – те, которые она не заполнила. Стояла полупустая чашка с кофе – та, которую она не допила. Лежала ручка – Делла так и не надела на нее колпачок.
Выругавшись, Льюис схватил свою куртку и вылетел в коридор, зябко передергивая плечами.
Потом он долго кружил по городу на «Додже», переключая музыкальные станции с рока на классику, с ретро на джаз, и повторял: «Все будет нормально. Все будет нормально. Все будет нормально». Иногда про себя. Иногда вслух.
Пустое пассажирское сидение темнело рядом, как черная дыра. Оно засасывало музыку, свет и тепло, оставляя только огромное ничто.
Не равняйся по трусам, попав под обстрел,
Даже бровью не выдай, что ты оробел.
Будь верен удаче и счастлив, что цел,
И вперед! – как велит тебе служба.
Когда Льюис возвращался из армии, то думал, что это дерьмо останется в прошлом. Пустые кровати. Оставленные на тумбочках вещи, которые некому забирать. Одежда, которую никто не наденет.
Но вот оно, все здесь. Как будто никуда и не уходило. Потому что дерьмо на заканчивается.
Льюис вернулся домой далеко заполночь. Он прошел мимо отца, молча покачав головой, налил в стакан воды и накапал туда бальзама. Во флаконе оставалось немного, совсем на донышке, и на мгновение Льюиса охватило сильнейшее желание выпить все. Чтобы уснуть – и проснуться через несколько дней, когда все закончится. Когда мир опять станет нормальным.
Спящая, блядь, красавица.
Принцесса.
Льюис помотал головой, словно стряхивал невидимую паутину, и выпил ровно то, что налил. Две капли, не больше не меньше.
– Что случилось?
Отец стоял рядом, покачиваясь с пятки на носок, будто хотел подойти – и не решался.
– Делла. Ругер. Ее ранили.
– Ох, – на лице отца отразилась боль – глубокая, словно от ножевого удара. – Сынок.
Он все-таки шагнул вперед и порывисто обнял Льюиса, прижимая к себе. Льюис не сопротивлялся. Он стоял, позволяя сжимать себя, гладить по плечам, по голове, по спине. Когда-то, в детстве, от этого становилось легче. А сейчас нихуя не помогало.
– Мне так жаль. Если я могу тебе как-то помочь…
– Мне? Папа, но я же целый, – криво улыбнулся Льюис, вывернулся из объятий и пошел по лестнице вниз. Там он, не раздеваясь, упал на кровать и обрушился в сон, как в могилу.
По ту сторону реальности Делла была жива и даже здорова. Она сидела у Льюиса на кровати, болтала ногами и ела попкорн. А Льюис стоял перед шкафом и мучительно соображал: что же надеть? Вопрос был до чертиков важный, Льюис знал это, поэтому старательно перебирал плечики с одеждой. Футболка – старая, любимая, он ее год в школу таскал и два – дома. Хоккейная форма. Костюм – единственный, черный, в пять раз дороже того, что Уилсоны могли себе позволить. Льюис не хотел его покупать, но отец настоял, и на выпускном он чувствовал себя охуенно крутым. Через четыре года в этом же костюме Льюис пришел на могилу мамы.
Он листал плечики, как страницы старого фотоальбома, за каждой рубашкой, за каждой растянутой майкой скрывалась целая история – и целый Льюис. Он был учеником, другом, сыном, парнем, который любил машины, и парнем, который обжимался с Маргарет Флинт на заднем сидении старого «Форда», дурея от прикосновения к обнаженной груди – первого, а поэтому ошеломительного. В шкафу была футболка с единорогами и котиками, футболка, заляпанная солидолом, и футболка, испачканная губной помадой.
Но что бы Льюис ни доставал, все превращалось в армейскую форму.
Делла ела попкорн. Вместо масла ее губы были испачканы кровью.
Проснувшись, Льюис не вспомнил сон. Он просто надел вчерашнюю потную рубашку, старательно не глядя на платяной шкаф. И вышел из комнаты, не оборачиваясь.
