Текст книги "Три повести о любви"
Автор книги: Яков Липкович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)
Вскоре они подошли к высокому старинному дому с подъездом, занимающим добрую половину тротуара.
«Вот я и дома!» – объявила она, поднявшись на нижнюю ступеньку.
«Это ваш дом?» – недоверчиво спросил он.
«Думаете, обманываю? – улыбнулась она. – Отнюдь! (На вчерашней лекции им привели это слово, взятое отдельно, как пример неправильного употребления.) Ладно, раскрою секрет. Просто другим фасадом он выходит на канал Грибоедова!»
«Ах, вот что!» – протянул Ипатов.
«Ох, как трудно было сообразить!» – не унималась она.
«Для этого надо было иметь по меньшей мере среднее архитектурное образование», – все еще сопротивлялся он.
«А такое бывает – среднее архитектурное?» – вдруг заинтересовалась она.
«Не знаю, может быть, и бывает», – ответил он. Впервые, разговаривая со Светланой, он не чувствовал никакой скованности.
И опять, как тогда на Театральной, его неожиданно обожгла сладостная мысль: неужели все это не во сне? Он стоит рядом с этой фантастической красавицей и вот так просто разговаривает с ней? И она совсем не торопится уходить?
Словно угадав его мысли, Светлана вдруг сказала:
«Долго мы так будем стоять?»
Ипатов, улыбнувшись, пожал плечами: разве это зависит от него? Он-то готов стоять хоть до утра…
«Ну что ж, зайдемте!»
Не ослышался ли он? Она зовет его в гости? И если бы не снисходительный тон, прозвучавший в ее приглашении, он бы ни за что не поверил. Да и поверив, растерянно смотрел на нее.
«Что с вами?» – насмешливо поинтересовалась она.
«А это удобно?» – спросил он.
Она вдруг улыбнулась и протянула руку:
«Очень!.. Идемте!»
С бьющимся сердцем Ипатов прошел вслед за ней в подъезд. В вестибюле было пусто, холодно и гулко. Крутой спиралью взлетала вверх лестница.
«Вон, вон там мы живем! – заглянула она в пролет снизу. – Под самой, под самой крышей!
«Как боги на Олимпе!» – заметил Ипатов, ступив на лестницу.
Оказывается, Светлана тоже знакома с земными трудностями. Шагая рядом, она жаловалась:
«Только нам, в отличие от богов, приходится спускаться на землю ежедневно. А иногда по нескольку раз в день. Мне-то ничего, а папа и мама, пока поднимутся, совсем задыхаются».
«Неужели вам, – и тут Ипатов смутился, – не могли дать что-нибудь пониже?»
«А это временное жилье, – отрезала она. – Нам в течение месяца обязаны подобрать хорошую квартиру. Папа предупредил в исполкоме, что если они будут тянуть резину, он доложит самому министру. Они с папой старые друзья».
Ипатов и Светлана поднимались легко, не замечая ни крутизны, ни длинных лестничных маршей. Один за другим оставались позади каменные круги лестницы.
«Обратили внимание?» – спросила Светлана.
«На что?» – не понял он.
«Наша лестница все время кружится в вальсе!»
«И правда! – согласился он, восхищенный поэтичностью этого неожиданного сравнения. – Вечный вальс!»
И вдруг лестница внезапно оборвалась, и они очутились на последнем этаже. В руках у Светланы звякнули ключи. Ее дверь была первой справа, первой справа…
Это он сейчас вспомнил – тридцать пять лет спустя. Когда улыбающийся бандюга вначале только приоткрыл, а затем широко распахнул дверь, Ипатов стоял рядом с пролетом. Он, кажется, даже почувствовал за спиной его пустое и холодное дыхание. Нет, тогда, наверно, он ничего не почувствовал. Это пришло потом, когда он все узнал…
А в то – первое – его посещение дверь почему-то не отпиралась: капризничал верхний – английский – замок. Мешала Светлане и сумка, все время сползавшая с плеча. Она скинула ее, сунула Ипатову:
«Подержите!»
Он то и дело порывался помочь.
Наконец она сдалась:
«Попробуйте вы».
Он посильнее нажал, в замке щелкнуло, и дверь отошла.
Светлана мигом оценила это:
«Сразу видно: дело мастера боится!»
«Ну какой я мастер!» – смущенно ответил Ипатов.
Она шутливо заметила:
«Смотрите, чрезмерная скромность настораживает!»
И тут на него неожиданно нашло:
«Правильно, что настораживает: таких нахалов, как я, еще поискать надо!»
«Спасибо за предупреждение!» – улыбнулась она, легко справившись с нижним – врезным – замком.
Они вошли в большую прихожую, всю заставленную старинными вешалками, трюмо и шкафчиками.
На стремянке стоял поджарый, небольшого роста человечек в пижаме и прилаживал к стене дорогой, из бронзы и хрусталя, светильник.
«Па, ты чего там мастеришь?» – спросила Светлана, сбрасывая шубку.
«Да вот бра хочу повесить к завтрашнему дню», – ответил тот тихим, очень тихим голосом.
Ипатов вежливо поздоровался и повесил свое тяжелое бобриковое пальто.
Отец Светланы уныло посмотрел на гостя, что-то пробормотал себе под нос и отвернулся.
«Не понравился, – сразу решил Ипатов. – Или привык. Сколько у них, наверно, перебывало нашего брата – дочкиного вздыхателя! Надоели, видно, хуже горькой редьки!»
Пройдя в следующую комнату, Ипатов так мысленно и ахнул: подобной роскоши в личном пользовании он еще не видел. В Германии, когда наступали, правда, нагляделся, но то были замки и особняки немецких аристократов, покинутые в спешке их владельцами. И здесь тоже все было, как говорится, по высшему разряду: черное дерево, инкрустированное бронзой и костью, кожаные кресла, огромные вазы и картины в золоченых рамах. Толстые ковры на полу скрадывали шаги. За зеркальными стеклами обоих буфетов вызывающе и надменно красовались столовые и чайные сервизы. Под стать этому великолепию были и декоративные тарелки с какими-то готическими надписями и гербами. А также здоровая кабанья морда, нацеленная прямо на входящих. Через приоткрытую дверь было видно, что и в соседней комнате тот же немыслимый шик. «Что ж, – подумал Ипатов, – люди много поездили, и деньги были, чего же не купить?» И все же он растерялся среди этой невероятной роскоши, не зная, куда стать, куда сесть.
«Вот в такой тесноте и живем», – пожаловалась Светлана.
«Да, тесновато», – неуверенно поддакнул Ипатов.
«Я – сейчас, – сказала она, направляясь в соседнюю комнату. – Садитесь!»
«Ничего, я постою!» – ответил он.
«Не бойтесь, садитесь!»
«Честно говоря, тут страшно сесть», – признался Ипатов.
«Тогда садитесь вон на тот пуфик – он у нас Золушка! Не этот, а рядом!» – подсказала она.
Ипатов осторожно сел. Теперь он остался один в комнате. Откуда-то доносились приглушенные голоса. А может быть, просто говорили шепотом, чтобы он не слышал? О чем они? Корят Светлану за то, что привела его? Или выспрашивают ее, кто он и откуда? Или время обеда, и они не знают, садиться ли за стол с ним или без него? Если об этом, то зря беспокоятся. Хотя с утра во рту у него не было маковой росинки, он все равно откажется пообедать. Конечно, если они будут настаивать, придется…
Затем голоса исчезли или, возможно, перекочевали так далеко, что их почти не было слышно…
Шло время… пять… десять… пятнадцать минут…
От напряжения занемели ноги: пуф был ненадежен, скрипел и трещал при каждом движении.
Попутно обнаружил, что подметка держится лишь на честном слове. Не хватало, чтобы, зацепившись за что-нибудь, она сейчас отлетела…
Похоже, что они вообще забыли о его существовании. Странное гостеприимство…
Внимание! Голоса возвращаются… Оба женских… Один – Светланы, другой, видимо, ее мамы…
Ипатов встал, но тут же сел: а то подумают, что он простоял все время, пока не было Светланы. Но как только обе показались в дверях, он снова встал.
Светланина мама была еще ниже мужа – полная крашеная блондинка в дорогом – не то японском, не то китайском – халате. С простенького лица на Ипатова оценивающе смотрели холодные голубые глаза. Никакого, даже отдаленного сходства со Светланой.
«Мам, познакомься. Это мой однокурсник Костя Ипатьев!»
«Ипатов», – смущенно поправил он.
«Ой, прости!» – извинилась Светлана.
«Очень рада», – произнесла мама, не подавая руки. Больше ничего не сказав, вышла из комнаты.
«Вот и ей не понравился», – с огорчением подумал Ипатов.
«Будешь пить кофе?» – вдруг спросила Светлана.
Это было так неожиданно – и предложение выпить кофе, и уже не случайное, как он решил перед этим, а вполне обдуманное обращение на «ты», обращение, прозвучавшее в его ушах почти как объяснение в любви, – что он сразу же ответил согласием.
«Тебе с сахаром или без?» – Сама того не подозревая, а может быть, и подозревая, она услаждала его слух.
«Без», – поскромничал он: все-таки сахар давали по карточкам. Увы, он упустил из вида, что любые продукты можно было купить по коммерческой цене в «Елисеевском» или магазинах Военторга…
Светлана вышла и вскоре вернулась с крохотной чашечкой кофе на таком же крошечном блюдечке. «Наверно, так пьют кофе в Стокгольме или Копенгагене, – подумал он. – Но уж больно размеры игрушечные…»
Ипатов вспомнил, как до войны пила кофе бабушка. Пила из своей огромной, подаренной дедом чашки. Правда, кофе был другим – желудевый или ячменный, даже по словам непривередливой бабушки, гадость несусветная. Ипатову же до сегодняшнего дня так и не привелось пить настоящий кофе.
Всего три небольших глотка, и чашечка была пуста. И вообще несладкий кофе ему не понравился: какой-то горький, невкусный, непонятно, в чем смак…
Но все равно пить его было чертовски приятно – из рук Светланы. Радость переполняла Ипатова. Он с волнением думал о том, что с каждым днем, а теперь уже и с каждой минутой он шаг за шагом поднимается по ступенькам любви. Впрочем, эта довольно избитая метафора пришла ему на ум потом, в связи с той – другой – лестницей…
«Еще?»
«Что?» – вздрогнул задумавшийся Ипатов.
«Кофе?»
«Да, если не жалко», – шутливо добавил он.
Но она, видимо, не поняла шутки: недоуменно пожала плечами и, молча взяв чашечку, пошла на кухню. Ипатов расстроился. В общем, надо признаться, с юмором у него не все в порядке. Лучше бы ответить просто: да или нет. Это у них дома принято всегда подтрунивать друг над другом и над собой, и никто не обижается. Отчасти это и плохо: входит в привычку. Нет-нет да и ляпнешь при чужих то, что годится лишь для внутреннего потребления. Вот как сейчас…
Что же делать, как исправить положение? Сказать, что никак не хотел ее обидеть, что не очень удачно пошутил? А не будет ли хуже? Как у того чеховского экзекутора, чихнувшего на генерала? Не лучше ли замять для ясности?
Пусть компасом будет ее лицо…
Лицо было ясное и немного озабоченное. Все усилия Светланы направлены на то, чтобы не пролить, донести все до капли… Наконец чашечка перешла в руки Ипатова.
«Спасибо».
«Не за что», – ответила она просто.
«А сама?»
«Я уже пила», – заметно смутилась она.
Они сели друг против друга на разных пуфах. Светлана положила ногу на ногу и украдкой поправила на коленях юбку.
«Кофе лучше пить маленькими глотками, не спеша», – посоветовала она.
«А я разве спешу?» – удивился он.
«Нет, но надо еще медленнее».
«Попробую».
Он пил и совершенно не думал о кофе. С таким же удовольствием он смаковал бы сейчас любую гадость, вплоть до касторки, разведенной на рыбьем жире.
«Да, я хотела спросить тебя, у тебя все конспекты есть?» – вдруг спросила она.
«Все».
«С самого начала?»
«Да, с первого дня».
«Ты мне дашь их переписать?»
«Конечно, я сейчас смотаюсь за ними!» – он быстро поднялся с пуфа.
«Ну зачем сейчас?»
«Я быстро. Это сорок пять минут туда и сорок пять обратно!»
«Я думаю, подождет до завтра или послезавтра, не правда ли?» – со светской интонацией проговорила она.
«Действительно, подождет», – смущенно согласился Ипатов, усаживаясь на свое место.
Он отдал Светлане пустую чашечку с блюдечком:
«Спасибо».
Оказывается, она приберегала для него еще одну неожиданность:
«Слушай, ты завтра вечером свободен?»
«Да», – радостно отозвался он.
«Приходи часов в семь-полвосьмого…»
«Приду», – сдавленным голосом произнес Ипатов и вопрошающе посмотрел на Светлану.
Она тут же разрешила его недоумение:
«Соберется небольшая компания. Посидим, поболтаем. Новые пластинки покрутим».
«Слушаюсь! – вытянулся, сидя на пуфе, не помнящий себя от счастья Ипатов. – Буду ровно в семь ноль-ноль!»
Да, занятным был его первый визит к ней. И вроде бы ни о чем таком не говорили, а все запомнилось. Смешно, откуда ему тогда было знать, как пить черный кофе? Но вот конспекты он, действительно, имел отменные. А как же иначе – остаться в живых после такой войны и еще плохо учиться? Кто как, а он прямо-таки дорвался до учебы.
Конспекты же у него сохранились до сих пор – огромная стопка общих тетрадей, страница за страницей заполненных аккуратными и ровными строчками. Кое-где пометки на полях и подчеркнутые абзацы – для удобства при подготовке к экзаменам. И сейчас приятно подержать их в руках…
«Ты идешь?» – в первом же перерыве спросил Ипатова Валька, зацепив его насмешливым взглядом.
«Куда?» – притворился тот непонимающим.
«В дом с двумя главными фасадами?» – усмехнулся Дутов.
Значит, он тоже успел побывать там. И его, судя по всему, пригласили. Не исключено, что и относится она к ним одинаково безразлично. Настроение у Ипатова сразу стало портиться, вся праздничность ушла из него.
Ответил, не скрывая досады:
«Все-то тебе известно!»
«А что? – сощурился Валька. – Думаешь, она только тебя одного пригласила?»
«Ничего я не думаю, – буркнул Ипатов. – Это ее дело».
«Ладно, не будем кусаться, – уже добродушно заметил Дутов. – Ты какой подарок собираешься сделать? А то еще купим одно и то же!»
«Подарок? Зачем?» – недоуменно спросил Ипатов.
«Как зачем? – в свою очередь удивился Валька. – Ты что, не знаешь, что у нее день рождения?»
«День рождения? – только сейчас до Ипатова начало доходить. – Она мне ничего не сказала».
«Когда, друг мой, не говорят, зачем зовут, значит, день рождения», – назидательно произнес Дутов.
«А если это обыкновенная вечеринка?» – зачем-то упирался Ипатов.
«Никаких «если»! – уверенно сказал Валька. – Поехали сейчас за подарками!»
«У меня с собой ни копейки!» – растерялся Ипатов. Не мог же он признаться, что у них дома очень туго с деньгами. Только сегодня утром мама сказала, что не знает, как дотянуть до зарплаты. Оставались какие-то гроши, не то двадцать, не то тридцать рублей.
«Я бы одолжил, – отозвался Валька, – но у меня всего сотня, не больно разбежишься!»
«Конечно», – смущенно поддакнул Ипатов.
Сейчас он лихорадочно думал о том, где бы раздобыть денег. Мысленно перебрал всех родственников, соседей, знакомых. Даже бабушку вспомнил. Остановился на одном из дядей по отцу – человеке денежном и широком. Решил прямо сейчас съездить к нему, хотя тот жил далеко, на самом краю Охты. На это уйдет минимум часа два. Во-первых, дорога, а во-вторых, и посидеть надо. Подарок же придется купить на обратном пути. Вот только он не очень представляет себе, когда сможет вернуть деньги. На стипендию, которую он почти целиком отдавал матери, рассчитывать не приходится. Единственный выход – несколько ночей поработать грузчиком на станции или полотером в главном здании университета. (Благо, опыт уже имеется. Только в сентябре он один раз натирал полы и дважды разгружал вагоны.)
Да еще надо успеть переодеться. А это тоже проблема. Что надеть? Остаться ли в своей старой офицерской форме или же снова влезть в куртку и брюки, кое-как отчищенные от пятен? Третьего не дано, хотя чисто теоретически возможны еще две комбинации: куртку соединить с галифе, а китель с гражданскими брюками. Но это уже голая теория: трудно придумать что-нибудь более несуразное, чем последние два варианта…
Через час Ипатов был у дяди. Но того, к сожалению, не оказалось дома – находился в дальней командировке. Его жена, тетя Галя, побежала ставить чай, занялась блинами. Казалось, она готова разбиться в лепешку, чтобы угодить дорогому племянничку. Но едва только дорогой племянничек заикнулся: «Тетя, вы не можете одолжить мне…», как она развела полненькими ручками и воскликнула: «Все, кроме денег!» Это была явная неправда, что другое, а деньги здесь всегда водились. Дальнейшее сидение на диване стало бессмысленным, и обескураженный таким отношением Ипатов пулей выскочил на улицу.
Трудно сказать, куда бы его завели поиски денег, если бы он не вспомнил, что неподалеку отсюда живет Сергей Булавин. Когда-то бесстрашный командир танковой роты, а теперь военрук ремесленного училища, тот в кратчайший срок, всего за два послевоенных года, обзавелся большой семьей, состоящей, помимо жены, еще из свояченицы, тещи, тестя и дочки Сусанки, крохотного существа с необыкновенно громким и визгливым голосом. Все шестеро ютились в одной комнатке и ужасно устали друг от друга. Несмотря на бытовые неурядицы и инвалидность, Серега совершенно не изменился и, главным образом, не остервенел, не озлобился. Казалось, ему все до фени – и тесное жилье, и сварливая, вечно всем недовольная теща, и вездесущая свояченица, и глупый как пробка тесть, суфлер какого-то областного театра, и уже давно больная жена. И только к маленькой Сусанке он испытывал неизменную, полную громогласного умиления нежность. Почти все свое свободное время он проводил с дочкой, был отцом каких мало.
Встретил Булавин Ипатова шумно и радостно: с объятиями, с поцелуями, с крепкими – не для тещиных ушей – словечками. Приход фронтового друга для него был настоящим праздником, и он хотел, чтобы вместе с ним ликовали остальные: и теща, и свояченица, и жена, и даже маленькая Сусанка.
«Вы только поглядите, кто пришел!» – орал он во весь голос.
Домашние вежливо улыбались, но никакого восторга не выражали.
Булавин то и дело порывался сбегать за водкой, и всякий раз Ипатов отводил его в сторону и объяснял ситуацию. В конце концов Серега сдался и больше не настаивал на выпивке. Зато взял с приятеля слово, что тот непременно заглянет на днях. И тогда они отметят встречу: «Выпьем за всех пленных и военных!»
Разговор о деньгах Булавин прервал с первых же робких слов Ипатова.
«Сколько надо?»
«Сто», – испытывая неловкость при виде примолкших женщин, сказал Ипатов.
«Всего-то? – как будто искренне удивился Серега. И тут же адресовался к теще: – Мамуля, под мою личную ответственность выдайте Косте сто рублей, рубль больше, рубль меньше. Вы не бойтесь, он вернет!»
Все три женщины украдкой переглянулись.
Теща – бухгалтер домоуправления – мрачно поджала губы.
«Я жду!» – холодно предупредил Булавин, и его оба глаза – стеклянный и свой – медленно и по-разному наливались яростью. Страшная мертвенная неподвижность одного пугающе дополняла живую искрометность другого.
Серегина жена что-то шепнула матери, и та с демонстративной резкостью подошла к старому фанерному комоду, вынула из круглой шкатулки деньги и, отсчитав сотню, протянула зятю. Серега без лишних слов взял их и отдал другу:
«На, держи!»
В целом экспроприация прошла, можно сказать, в считанные секунды. Ипатов чувствовал, что лично против него булавинские женщины ничего не имели: наоборот, как будто даже симпатизировали. Видно, понимали, что он не может плохо повлиять на их мужа и зятя: все-таки студент Университета, не ханыга какой-то, с утра до вечера торчащий в очередях за пивом. Недовольство же, которое они дружно выразили, относилось, судя по всему, не к нему, а к Сереге, любившему ошарашивать своих близких.
Поблагодарив Булавина, Ипатов побежал покупать подарок. Времени до семи оставалось мало – чуть больше двух часов. А ведь надо было еще забежать домой переодеться. Поэтому он решил не тратить зря времени на беготню по магазинам, а сразу махнуть на барахолку возле Обводного канала. Там, он знал, продают все, от гвоздей до аттестатов зрелости. Он вскочил на автобус, и тот после долгого кружения по городу доставил его на место.
Все огромное пространство, огороженное плохо выкрашенным забором, было заполнено людьми. Первое впечатление: ни пройти, ни повернуться, точно в битком набитом трамвае или автобусе. Как можно в такой толчее заниматься куплей-продажей, уму непостижимо! Между тем торговля шла полным ходом. Ипатов с трудом протиснулся к развалу, привлекавшему всех проходивших рядом. Морская свинка озабоченно вытаскивала из потертой шапки-ушанки билетики с предсказаниями судьбы. Однорукий инвалид с неприкрытой головой и красным носом с невозмутимым видом складывал в карман трешки. Ипатову вдруг невероятно захотелось заглянуть в будущее. Но в последнюю минуту раздумал: а вдруг именно этой трешки не хватит на подарок? Поэтому он решил погадать на обратном пути, если, разумеется, останутся деньги.
Толпа подхватила Ипатова и понесла дальше. В самом деле, чего тут только не продавалось. Старые и новые костюмы, кожаная и резиновая обувь, зимние и демисезонные пальто, самовары, бумажные цветы, всевозможная скобянка, соломенные шляпы и галстуки, подтяжки и бюстгальтеры, велосипеды и запасные части к ним…
Немолодая дама держала в руках маленький театральный бинокль. Нежными цветами радуги переливалась перламутровая отделка, благородной позолотой блестели металлические части. Но дама запросила за него столько, что Ипатову ничего не оставалось, как с сожалением проследовать дальше.
И опять замелькали по сторонам новые и подержанные костюмы, резиновые боты, гитары с бантиками и без бантиков, садовые лопаты, ржавые гвозди, пульверизаторы, коврики с одинаково намалеванными боярышнями и лебедями…
Ипатов уже начал приходить в отчаяние: было почти шесть, а он все еще метался по барахолке.
Сгоряча чуть не купил крошечного черного кобелька, которого привезли откуда-то из Маньчжурии и сейчас за ненадобностью отдавали за четверть цены. Хорошо, что он вовремя спохватился: сущая авантюра дарить собак, не зная, как к ним относятся.
Так он бросался от одной вещи к другой, пока вдруг в одном из самых жалких развалов не увидел славную рамочку из белого с красноватыми прожилками плексигласа. Правда, из нее сердито из-под челки поглядывал на шнырявшую толпу академик Лысенко, вставленный сюда не то для солидности, не то в качестве бесплатного приложения. Но сама рамочка была просто прелесть. Да и стоила она сравнительно дешево, у него еще оставались деньги на непредвиденные расходы. Спрятав ее в полевую сумку, заменявшую ему портфель, Ипатов заторопился домой.
Ему повезло. За двадцать минут добрался до Красной площади. Мама еще не вернулась с работы. Ипатов поставил утюг, а тем временем влажной щеткой быстро прошелся по кителю и галифе – свою гражданскую куртку решил не надевать, лихо надраил сапоги. Потом взялся за глаженье. Через четверть часа был готов.
Но тут произошла непредвиденная задержка. Когда он достал из полевой сумки рамочку, чтобы вынуть Лысенко и обернуть ее бумагой, он вдруг увидел на оборотной стороне плохо стертую надпись. Прочел: «Дорогой мамочке – на вечную память. Миша. 22 июня 1941 года». Сердце у Ипатова сжалось. Он подумал о неизвестном пареньке Мише, которого, может быть, уже нет в живых. Но время подгоняло, и надо было что-то делать с рамочкой, не дарить же так. И тогда он взял чистый листок бумаги и аккуратно заклеил надпись. Получилось что надо, даже не разглядишь…
Заклеив надпись, Ипатов тут же забыл о ней. Забыл, чтобы через два-три года вспомнить и уже хранить в сердце всю жизнь. Сколько прошло лет, а его до сих пор угнетала мысль о том, что когда-то он, возможно, походя уничтожил последнее, что оставалось от человека. Жил где-то в Ленинграде до войны мальчик Миша, учился, читал книги, мечтал скорее стать взрослым и стал им в один день с миллионами других мальчишек и девчонок. И пропал в огненной купели, как будто и вовсе не был. А также думалось о его матери, «дорогой мамочке». Если не погибла она в блокаду, а была эвакуирована, то эта прощальная строчка для нее могла быть единственной памятью о сыне. Все остальное – и школьные тетради, и письма, и дневник – скорее всего, сожгли в лютейшие блокадные морозы чужие люди: никто их не осудит за то. Как сильно желал Ипатов, чтобы этот Миша, которого он никогда не знал и не видел, остался жив. Но с годами как-то меньше верилось в это. Отдаляясь в прошлое, надпись, существовавшая лишь в его сердце и памяти, все больше наполнялась холодным дыханием обреченности.
А сам подарок? В последний раз Ипатов видел рамочку, когда смущенно, со словами: «Вот тут тебе…», отдавал ее имениннице. Больше рамочка не попадалась ему на глаза, хотя потом он еще не раз бывал у Светланы. То ли сунула куда-нибудь, то ли выкинула. Одно ясно – Поповы прекрасно обходились без нее. Что ж, она и впрямь не была произведением искусства, обыкновенная поделка, изготовленная какой-то местной артелью, и все же, и все же…
Уже с лестницы перед шестым этажом он услышал музыку, доносившуюся из их квартиры. Он хорошо знал это немецкое танго. «Ком цурик их варте ан дих ден ду бист фюр мих…» – бархатным голосом пел какой-то нежный немец. Однажды после боя ипатовский ординарец (кажется, тогда им уже был Колюня Рожков) припер патефон и гору трофейных пластинок. Среди них находилась и эта. Она почему-то больше других пришлась по вкусу ребятам, и они крутили ее целыми днями. Знакомая еще с фронтовых времен музыка мгновенно взбодрила его. Он снова почувствовал себя отчаянным и отважным командиром автоматчиков, красивым и симпатичным парнем, готовым под хмельком отплясывать с молодыми польками и немками какие угодно танцы…
Он решительно нажал на кнопку звонка. В прихожей радостно загалдели и бросились открывать дверь. Это были два незнакомых морских офицера и девушка, которая училась на втором или третьем курсе их факультета, – он не знал ни имени ее, ни фамилии. При виде Ипатова они сразу умолкли и удивленно уставились на него. «Ожидали другого», – подумал он, входя в прихожую.
«Свет!» – позвала девушка.
«А, это ты! – выглянув из комнаты, сказала Светлана. – Раздевайся и проходи!»
Никогда она еще не была так хороша, так ослепительно нарядна. И как удивительно шло ей черное бархатное платье с янтарными бусами.
Ипатов повесил пальто и, вынув из сумки свой жалкий подарок, прошел в большую комнату.
Светлана раскладывала на столе салфетки.
Ипатов шагнул к ней и смущенно поздравил:
«С днем рождения!»
И протянул ей рамочку:
«Вот тут тебе…»
«Спасибо!» – проговорила она и, бросив короткий взгляд на подарок, положила его на журнальный столик.
Кто-то негромко, привлекая к себе внимание, кашлянул. Ипатов обернулся и увидел еще несколько человек, сидевших в разных местах комнаты. Из-за огромной вазы с белыми гвоздиками выглянул и подмигнул ему Валька Дутов. Ипатов подошел к нему, сел рядом. Они пожали друг другу руки, хотя уже виделись сегодня.
И тут Ипатов вздрогнул. В комнату вместе с отцом Светланы вошел адмирал в парадной форме. На широких черных погонах серебрились большие вшитые звезды. До этого генералов и адмиралов Ипатов видел только на смотрах и парадах. Ему стоило немалых усилий, чтобы продолжать сидеть, не вскочить, не поприветствовать. С непривычки было странно, что тот прошел мимо и не выразил неудовольствия.
Дутов, которому по молодости не пришлось служить в армии, с удивлением смотрел на явно растерявшегося Ипатова.
«Боишься, что по команде «смирно» поставит? – наконец догадался он. – Не бойся. У него в этом доме другие функции».
«Какие же?» – спросил Ипатов.
«Свадебного адмирала!» – шепнул Валька.
«А кто он им?»
«Старый друг дома – назовем его так!» – продолжал злословить Дутов.
«А те лейтенанты, что в прихожей?»
«Один его адъютант, а другой, – тут Валька насмешливо прищурил глаза, – твой главный соперник!»
«Будет трепаться!» – рассердился Ипатов. Он попробовал вспомнить внешность лейтенанта, но не смог: что-то белокурое, румяное, нагловатое.
«Впрочем, здесь все соперники!» – глубокомысленно изрек Валька.
«Ты тоже?» – язвительно спросил Ипатов.
«Я – нет!»
«Почему же это ты – нет? Все – да, а ты – нет?»
«Потому что меня вообще здесь нет!»
«Вот как? Видно, у меня что-то не в порядке с глазами».
«Это – точно, – усмехнулся Дутов. – Чего только не бывает от переутомления!»
«Послушай, – продолжал Ипатов, – но если это не ты сидишь рядом со мной, то кто же?»
«А мой батя. Они ведь в моем лице пригласили не меня, а моего батю. Он ведь тоже ваше превосходительство, только медицинское».
«Ясно, – сказал Ипатов. – А ты знаешь, кто та девушка в прихожей?»
«Та? Дочь одного генерала. А то зачем бы стал увиваться за ней адъютантик?»
«А остальные кто?» – шепотом спросил Ипатов.
«Все то же – дети своих родителей».
«Всего-то?» – обозлился вдруг Ипатов.
«А этого разве мало?» – иронически спросил Валька.
Светлана отошла на некоторое расстояние от стола, окинула его придирчивым взглядом. «Все как в лучших домах Стокгольма!» – мысленно усмехнулся Ипатов. От разговора с Валькой на душе остался неприятный осадок. Но объективно стол и в самом деле выглядел шикарно, почти как в «Книге о вкусной и здоровой пище». Чего только тут не было: и разные вина, и всевозможные закуски, и живые цветы, и дорогая, сверкающая позолотой фарфоровая посуда. На все это угощение ухлопали, наверно, не одну тысячу. Приди сюда бабушка, она бы попросила ущипнуть ее: не сон ли это? Да и мама с папой ни за что не поверили бы, что где-то люди могут уплетать такие деликатесы: черную и красную икру, шпроты, заливную и копченую рыбу, печеночный паштет, апельсины…
Вошла Светланина мама, одетая в длинное, волочившееся по полу платье. Она медленно прошествовала вокруг стола, подвергая все критическому осмотру. Что-то переставила, что-то поправила. По ее обильно напудренному лицу было видно, что она осталась довольна сервировкой. Когда она проходила мимо сидевших поблизости Ипатова и Вальки и окинула их холодным, оценивающим взглядом, они быстро встали и поздоровались. Она ответно улыбнулась, глядя на Вальку, и без интереса посмотрела на Ипатова. Что ж, он еще в тот раз понял, что мысленно вычеркнут ею из числа поклонников дочери. Она, несомненно, считает, что он находится здесь по недоразумению. А он и впрямь не вписывается в эту роскошь. Чего стоит одна его одежда: заношенный китель с аккуратными заплатами на локтях, давно вышедшие из военной моды синие галифе, яловые сапоги, которыми удобно запускать в кошек и месить грязь и неудобно все остальное. В отличие от него, оба моряка в своей черной парадной форме с золотыми погонами и кортиками были на месте.
Наконец пришел тот, кого все с нетерпением ждали и без кого почему-то не мыслили себе этот вечер: веселый и развязный малый, которого звали Альберт. На нем была темно-синяя тройка с бабочкой, и он чем-то походил на актера. Оказалось, что он, действительно, несколько месяцев назад пел в каком-то ансамбле, а теперь учился в Юридическом институте.
«Товарищи, прошу к столу!» – объявил отец Светланы, вернувшийся в комнату вместе с адмиралом.
Только когда уже почти все расселись, Валька сказал Ипатову:
«Пошли, что ли?»
Свободными оставались два стула на дальнем конце.
В голову стола был усажен адмирал, слева и справа от него сели родители именинницы, между обоими моряками расположилась Светлана.
