Текст книги "В движении вечном (СИ)"
Автор книги: Владимир Колковский
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 31 страниц)
Колковский Владимир Владимирович
В движении вечном
В ЛАДИМИР
КОЛКОВСКИЙ
В ДВИЖЕНИИ
ВЕЧНОМ
Т ОМ I
КНИГА ПЕРВАЯ
НЕЗНАКОМЫЙ ЛЕС
ГЛАВА ПЕРВАЯ
«Я...»
...Словно издалека откуда-то, исподволь, язычком щекотливым и робким проступила украдкой истома. Легкая изначально, она, между тем, нарастала наплывчато, полонила собой неприметно, лукаво – покрывая испариной неторопливо, задыхаясь в лицо на ходу с равнодушным упрямством, ступая тишком, черной тучей свинцовой след в след нависая вприглядку угрюмо... Как вдруг охватила внезапно, нахлынула, выплескивая через край, враз овладела им всем, всей его сущностью.
"Вырваться, вырваться... Всласть распрямиться всецело, решительно".
Так душным днем в электричке набитой, сальной, сытым змеем с ленцою ползущей по рельсам чугунным уныло, неспешно.
Он встрепенулся, рванул, устремившись отчаянно, и только с жаром липучим отрывисто брызнуло кропотливо увитое тело. Заморщинев натужно, багрово, полоснул тишину наугад безутешным надрывом... И, как глоток упоительный, свежий – материнской любви шелковистое пламя, снизойдя, прикоснулось ладонью лучистой, лепестком-незабудкою первой весны.
С каких лет мы себя помним?
С двух-трех, ну четырех, обычно. И когда Игнат в разговоре простом компанейском вдруг скажет (не без претензии на оригинальность, разумеется), что помнит себя даже с самых первых дней своих, ему, конечно, не верят.
Но это и вправду так.
Как наяву перед ним и победные вскрики, блеск глаз, торжество и усмешки вокруг, когда он впервые, держась несмело слабенькой ручкой за скользкие стены, одолел вкруговую успешно огромную зальную комнату. Прекрасно помнит он и свои чувства в те самые мгновения, это были чувства человека, совершившего вдруг что-то грандиозное... И, словно в порыве вдохновения неудержимом, он вновь триумфально исполнил тот памятный круг, чтобы снова услышать победные вскрики, чтобы снова увидеть в глазах торжествующих блестящее восхищение своим подвигом.
Слова свои первые он тоже хорошо помнит. Мать мелодично, в напев, по слогам повторяясь, выговаривала самое простенькое, а он, неотрывно внимая, вглядываясь пристально в мимику губ, наподхват повторял вслед за ней эти нехитрые звуки.
– Молодец...молодчина! – говорила она в тот день, ее глаза лучились счастливой и словно удивленной немного усмешкой.
Из ниоткуда комочком горластым продравшись вслепую, внезапно, нечаянно, и в никуда в тот же миг невзначай ускользая – мы с первых дней как в лесу незнакомом, до странности дивном, внимая пытливо, в оглядке растерянной...
И все те бесконечные вопросы, которые задавал Игнат взрослым в свои первые годы, касались непосредственно того, что он наблюдал вокруг. А интересовало его все, он спрашивал обо всем, только вот на очень немногие вопросы взрослые могли ему внятно ответить.
– Что это? – спрашивал он снова мать, показывая ладошкой на незнакомое дерево.
– Дерево.
– Так и то дерево.
– Так то березка. А это каштан.
– А почему то "березка", а это "каштан"?
– Потому что названия такие.
– А почему названия такие?
– Потому-у... потому, что назвали так.
– А почему, почему назвали так?.. А разве иначе нельзя? А почему?
– Почему-почему... да потому! – в конце-концов, обрывала мать решительно. – Отстань почемучка, не задавай глупых вопросов.
Последнюю фразу мать всегда выговаривала совершенно не так, как прочие. Последнюю фразу она выговаривала всегда словно заучено, скороговоркой привычной, словно не раз прежде говорила или слышала ее. Тогда Игнат еще не знал, как отличить вопросы "глупые" от разумных и правильных, поэтому все его любопытство безмерное неизменно заканчивалось именно этой фразой, сказанной матерью так или иначе, в зависимости от настроения.
Читать он научился задолго до школы. Вскоре даже опережал мать, когда она, держа в руках тоненькую книжечку, неторопливо водила согнутым пальцем по раздельным слогам.
– Молодец, молодчина! – снова раз за разом выговаривала мать улыбчиво, но теперь Игнат уж и сам про себя удивлялся: "И чему здесь радоваться, я ведь запросто!"
Очень даже запросто теперь он мог выучить коротенькое стихотворение наизусть, а потом прочитать перед новогодней елкой. Новогодние праздники! В детстве они всегда были самыми памятными, долгожданными, совершенно не похожими на другие праздники, пролетавшие по обыкновению совсем незаметно, как наскоро, за один день. Дед Мороз, Снегурочка, конфетти, душистая нарядная ёлка, и подарки, подарки! Сначала у отца на работе в просторном фойе поликлиники, потом в школе, потом в гостях у друзей и знакомых, и, наконец, всегда самая памятная елка – дома. Словно радушно, приветливо распахивались настежь, расписные морозцем ядреным, широкие двери в чудесную зимнюю сказку, которая повторялась снова и снова... И пусть бы всегда.
Снегурочка объявляла, а дед Мороз легонько подхватывал Игната на высокий, разукрашенный гирляндами стул у самой елки. Волнуясь, но всегда четко, уверенно декламировал он наизусть несколько новогодних куплетов и под аплодисменты с подарками в руках торжественно шествовал к друзьям под восторженный шепот:
– Четыре годика всего. Вишь молодчина какой!
Дома у них была неплохая библиотека, которая едва умещалась за прозрачными стеклами тогда еще новенькой, изготовленной из темного полированного дерева, мебельной стенки. Игнат давно заприметил там толстый затрепанный роман, название которого также заинтересовало его чрезвычайно. Первым словом в названии было такое интригующее слово "битва".
– О, читать уже умеешь! А что ты читаешь? – часто спрашивали тогда взрослые.
– Стишки, сказки, – в ответ.
Ну и что?
Стишкии и сказки все ребятишки читают. А назови он только этот роман!
С энтузиазмом Игнат взялся за работу. Однако толстая книга с первой же страницы начиналась дотошными, слишком затянутыми для его неугомонного детского темперамента подробными описаниями. Битвами-приключениями здесь поначалу даже и не пахло. Спустя немного времени маленький читатель вдруг обнаруживал, что, продвигаясь глазами по мелким строчкам по-прежнему, он наяву уже далеко от их сути. Промусолив, однако, с недельку шершаво потрепанные желтоватые страницы, Игнат в конце концов затолкал решительно надоевшего толстяка в самый темный закуток мебельной стенки, чтобы даже и не вспоминать больше про такую неудачу.
Считать Игнат также научился довольно рано. Еще в школу не пошел, а уже свободно мог досчитать хоть до миллиона.
– Глянь-ка, сын, книги. Учиться скоро по ним будешь, – улыбаясь, сказала мать однажды.
Она показала ему "Букварь" и "Арифметику". Игнат ухватился жадно, разглядывая внимательно ярко разрисованные страницы... и чуть не плача. Школа представлялась ему тогда чем-то необычайно интересным, загадочным, сложным, а тут были лишь первые цифры до десяти, "А-а", "У-у" и "Мама мыла раму".
Только писать он тогда еще не напрактиковался аккуратно и скоро, поэтому с письменными заданиями поначалу были наибольшие проблемы. Чтобы добиться на уроках желанных и высших "пятёрок" приходилось вечерами упорно, старательно выводить каждый значок, каждую буковку. Зато по устным предметам для него словно не было в портфеле домашних заданий, он и так все знал наперед на два года.
– Игнат, ты спросил бы у мамы. И где это она себе такого мальчика купила? – после блестящего ответа спросила однажды учительница.
Уже в годах по возрасту, она внешне напоминала ту суровую женщину с известного военного плаката "Родина-мать зовет!". Словно в шутку с улыбкой она спросила, но и вздохнула сейчас же. Ее сын, высокий, худой и сутулый, с непомерно большой головой, которая даже слегка покачивалась при ходьбе, учился где-то в спецшколе.
В конце первой учебной четверти по дороге домой Игнат повстречал случайно дружка своего лучшего Витьку.
– Ну-ка хвались, и чего там тебе понаставили? – поинтересовался он живо. – Дневничок дай-ка глянуть.
И минутку спустя он уже восклицал задорно и громко:
– Арифметика пять! Чтение пять! Письмо, рисование... и тут по пятерочке! Ну ты молоток, мне б хоть одну на похвалку отзычил...
* * *
И уже тогда наблюдал Игнат изредка где-то там, в своем внутреннем "я" удивительную, странную перемену. Нечто подобное происходит, когда вглядываешься пристально в незнакомую стереограмму: неким скачком мгновенным и невразумительным взгляд переносит сознание в совершенно иное, «параллельное» измерение, и через, еще мгновенье назад, плоский однообразный узор-орнамент вдруг восстает величаво и явственно живая объемная картина.
Происходило это чаще всего на уроке, когда учительница, закончив опрос домашнего, начинала рассказывать что-то новое, скучное, сложное. Как хорошо в такие минуты просто перевести дух, расслабиться, отдаться всецело прозрачно мелькающим невесомым мыслям. И тоже вдруг! – мгновенный уход за незримую грань зазеркалья, и ты уже как бы не ты, а некто другой, в раздумье флегматичном наблюдающий за происходящим извне, словно издалека откуда-то.
"Я".
Этот худощавый мальчуган на крайней "камчатке" с лицом бледным и очень знакомым..."Я".
А вон тот впереди за первой партой малышок белобрысый, стриженный коротко. Тоже не слушает, улыбается чуть заметно... Он.
"Он"..."Я".
А ведь "Он" для него – это "Я".
Кто... или что "Я"?
Почему , почему мое "Я" на «камчатке», а во н то, м а лышок белобр ы сый снаружи ... на переднем ряду ?
И почему здесь ?
Именно з десь в этой крохотной школе-избушке за о б ветшал ой до гнили оградой , на бывшем крестьянск ом хозя й ском двор у ?
И п очему в этом месте Вселенной бездонной?.. Ведь пишут , что есть и иные Миры . Почему в этой мизерной точке на карте планеты Зе м л я , в этом рабочем поселке, з а бытом , убогом краю . А п очему не в столице огромной и славной ?
Ведь э то достоинство гордое просто сказать : " Я ! – я живу в Мос к ве , Париже , Риме ... "
"Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз!" – гордо, красиво звучит , и это подлинно счастье на свет появи ться в великой могучей стране .
Но ... сколько стран на планете Земля , п очему?
И почему, почему сейчас именно, в это мгновение вечности, а не... столетия до? Тысячи, миллион?
Или после?
В пещере каменной, в замке роскошном... а в чем? В чем будут жить через тысячу лет?
Но "до" и "после" было и будет, а "Я"? – было ли где-то и будет ли где?
И почему я...
– Горанский! – врывается хлестко и властно знакомый строгий голос. – Опять ты в облаках паришь высоких?
... И все эти "я", "он", "кто", "что" и "почему" исчезают также внезапно, как и возникли, растворяясь бесследно где-то в затерянных в вечности молекулах времени.
ГЛАВА ВТОРАЯ
СОВЕТСКИЙ СОЮЗ
1
Заветная цель
Еще задолго до школы Игнат много слышал, что ему выпало счастье появиться на свет в великой и могучей стране, где все, что ни есть вокруг «разумно и правильно». То же с первых дней говорили и учителя в школе, говорили так часто и уверенно, что им нельзя было не верить. И уже задолго до школы Игнат твердо знал, что всю многовековую летописную историю его родной страны можно строго разделить на два особых и совершенно разных периода, до Октябрьской революции и после нее.
До революции были "бедные", простые и честные люди – "народ", и были еще немногие, "богатые", которые этот народ обирали-грабили и не давали ему быть счастливым:
От колыски до могилы вытискали соки,
Кровь пили, тянули жилы каты-кровосмоки...
– такие вот, хорошо понятные ему стихотворные строчки из учебника «Родная литература» учил Игнат наизусть однажды.
Но в революционном октябре 1917-го народ изгнал из страны или уничтожил богатых. Были после того огромные трудности (голод, разруха, гражданская война), которые, однако, успешно преодолели, была и героическая победа в Великой Отечественной войне – и все это в итоге лишь доказало окончательно "верность и единственность навсегда избранного пути".
И вот теперь со всех двенадцати часовых поясов его необъятной страны громогласно слетались триумфальные вести о новых и новых грандиозных свершениях, подвигах; казалось еще немного, еще чуть-чуть, и наступит, наконец то, к чему так самозабвенно стремятся в этой удивительной стране с названием звонким Советский Союз, наступит, наконец, то, после чего уже так просто и не скажешь: а к чему же теперь стремиться дальше?
И называется эта единая цель тоже единственным словом – коммунизм.
– А что такое коммунизм? – спросили однажды в классе у первой учительницы.
– Коммунизм?..
Тут она словно призадумалась коротко, но в итоге ответила как-то уж очень привычно:
– Коммунизм – это когда от каждого по способностям, а каждому по потребностям.
Однако, взглянув на недоуменно застывшие лица своих первоклашек, попробовала разъяснить им попроще:
– Ну, работать тогда будут лучше. Много, много лучше, чем теперь. А если что-то понадобилось, то просто пошел и взял.
– А где... и взял? В магазине, разве? – раздалось сразу несколькими звонкими голосками.
– Ну, небось, найдут тогда где! – отвечала с улыбкой учительница, словно как раз эту проблему разрешить очень просто.
– А если нету копеек?
– А вот это и неважно. Как раз никаких копеек при коммунизме не будет.
– Как это?
– А вот так! При коммунизме денег не будет вовсе. Ни копеек, ни рублей, все будет бесплатно.
– Все-все?
– Все-все!
– И даже мороженое?
– И даже мороженое! – снова заулыбалась в ответ учительница.
– О-о-о! – отозвалось вновь восторженно фальцетным многоголосьем в классе. – А когда, когда же его построят?
– Скоро, скоро! – тотчас скороговоркой задорной отвечала она.
Его первая учительница тогда отвечала задорно, улыбчиво, словно в унисон их радостному оживлению. Но погодя совсем немного, после того, как первоклашки слегка поутихли, она прибавила уже совершенно другим тоном. Она сказала протяжно и вдумчиво, отведя посерьезневший взгляд куда-то в сторону заснеженных окон их старенькой школы-избушки. Словно и не для них она тогда сказала, так что услышали ее в классе очень немногие:
– Ско-о-ро...Скоро и сами, ребятки, не оглянетесь как скоренько.
И показалось определенно Игнату, будто она очень давнее вспомнила.
Вспомнил и он разговор этот, только много позже, лет через восемь.
В тот морозный зимний вечер они возвращались в поселок с районных соревнований по хоккею. Ехали в родном школьном "пазике" после триумфальных побед во всех матчах. Эйфория царствовала в тесноватом салоне автобуса, шутки и смех не утихали ни на минуточку.
Евгений Николаевич, учитель физкультуры и тренер одновременно, простоватый с виду мужчина средних лет восседал по-хозяйски напротив всех на специально приспособленном для этого, привинченном к полу сиденье возле водительской кабины. Его лицо, добродушное и крупное, жарко пышущее здоровым румянцем, также сияло улыбчиво триумфом победы, тем более, что сразу после соревнований по давней традиции коллеги-наставники от души поздравили победителя в тренерской – и теплым словом, и доброй чаркой.
– А поедем еще скоро, Евгений Николаевич? – вдруг спросил кто-то радостно.
– Поедем! – прямо в тон его радостной эйфории отозвался живо учитель.
– Когда?
– Скоро, скоро!
Евгений Николаевич снова ответил улыбчиво, однако, спустя немного времени он прибавил уже совершенно иным тоном. Он прибавил тихо, врастяжку, глядя в сторону за индевевших стекол автобуса, так что услышал его, пожалуй, только один Игнат, который сидел рядышком:
– Па-а-едем...може.
И вот именно после его простоватого "може" мгновенно предстало с очевиднейшей ясностью, что зима уже заканчивается, что на дворе конец февраля, еще неделька-другая и... грянут ручьи.
Но вот тогда в первом классе после беседы с учительницей, изо дня в день с головой окунаясь в нескончаемую череду героических подвигов и небывалых трудовых достижений Игнат еще долго с надеждой трепетной верил, что однажды утром в стране советской вдруг объявят коммунизм. Он даже знал наверняка, как это случится, именно так, как тогда объявляли всякий раз сенсационный, новый, орбитальный полет в космос.
Внезапно со щелчком негромким и странным стихнет радио на самой середине передачи. И будет пауза, загадочная, томительно долгая. И голос, наконец, голос торжественный, неповторимый, левитановский:
– Внимание... внимание... внимание! Говорит Москва!.. Говорит Москва!.. Работают все радиостанции Советского Союза!.. Работают все радиостанции Советского Союза!.. Передаем сообщение ТАСС! Передаем сообщение ТАСС!
И утро это будет красное, звонкое. Повсюду в одно мгновение расцветут, заалеют кумачовые стяги, запестрят надувные шары, и будет парад, будут митинги, будут громкие речи, аплодисменты и крики" ура!". А потом они вместе направятся скоро куда-то "туда", где как по волшебному слову "сезам!" – вдруг настежь откроются двери, и можно будет свободно, в охапку накладывать доверху всевозможные мячи и велики, коньки и клюшки, шоколадки, мороженое... И еще! – еще многое то, о чем он вчера только грезил.
2
Читайте, завидуйте...
Игнат появился на свет в очень богатой стране, которая по своему экономическому развитию превзошла все остальные государства планеты за исключением одной-единственной. Знал он, что и от этой самой могучей страны капиталистического мира мы отстаем совсем немного и вскоре непременно обгоним; мы ведь не можем не обогнать: у нас самая передовая на планете социалистическая общественная формация, самая эффективная в мировой истории социалистическая плановая экономика.
Изо дня в день на его родной планете, непрерываясь ни на мгновение, шло отчаянное противоборство двух держав-исполинов. Так, они превзошли нас по числу золотых наград на Олимпиаде в Мехико, зато мы отыгрались победными стартами четыре года спустя в Мюнхене. Они первыми овладели невиданно разрушительным ядерным оружием, зато мы первыми – еще более разрушительным термоядерным. Мы запустили на орбиту Земли первый искусственный спутник, первого космонавта, мы первыми вышли в открытый космос, зато первым шагом на иную планету стал летучий шаг американского астронавта.
Временами казалось, что главное даже не сами эти достижения, подлинно исторические для всего человечества, а именно противоборство держав. И потому, наверное, долгожданный первый лунный шаг стал одновременно как бы и последним на многие годы, словно с концом азартнейшей затратной лунной гонки вдруг исчез интерес и к самой планете, первой из мириадов неизведанных миров во Вселенной.
Игнат не только чувствовал, он, словно и сам участвовал в этом захватывающем соревновании, как мельчайшая, незримая частица своей огромной страны, той великой могучей страны, в которой ему выпало счастье родиться. И, наверное, такой же мельчайшей незримо, но неотрывной частицей единого славного братства ощущали себя и многие из тех, кто был рядом:
– Советский Союз! – восклицал всякий раз горделиво Андрюха Петровский, лучший бомбардир футбольной команды поселка после своего очередного "сольного" прохода, заколотив в ворота соперника очередной чудо-гол.
– Советский Союз! – восклицал всякий раз торжествующе Славик Малько, одноклассник Игната и знаменитый на всю округу грибник, выставив вновь напоказ свое переполненное горкой, плетеное лукошко.
– Советский Союз!.. Советский Союз! – и еще, и еще из уст самых разных в унисон разлеталось по миру аккордом созвучным.
Игнату иногда даже казалось, что на всей планете и есть только две по-настоящему полноценные державы, а остальные, лишь затаив дыхание, с робостью и восхищением наблюдают захватывающее противоборство двух могущественных гигантов. Случалось, впрочем, он даже немного завидовал бразильцам или немцам, к примеру, во время крупнейших футбольных форумов, канадцам или чехам, в зависимости от того, чья сборная иногда первенствовала на хоккейных. Но уже вскоре всегда неудачный футбольный чемпионат покрывали в охватку пеленой равнодушной суетливые будни, на высший хоккейный пьедестал снова на долгие годы триумфально заступала легендарная сборная СССР, а из репродуктора снова раскатисто, звонко вещал на всю планету неповторимый левитановский баритон:
– Говорит Москва!.. Говорит Москва!.. Передаем сообщение ТАСС!.. Передаем сообщение ТАСС!
И снова, снова еще один подвиг, еще одно грандиозное достижение... И юное сердце в восторге на взлет, и строки победным набатом на память, что были мечтою далекой в восторге начертаны:
...Читайте,
завидуйте,
я –
гражданин
Советского
Союза!
3
Хлеб под ногами
Из книг и учебников Игнат узнал, что до революции «бедные» голодали, кусок черного хлеба для них был роскошью, а теперь на праздники столы «ломились от яств». Продукты, хлеб были сказочно дешевы. Каждый день дома покупали целых пять буханок хлеба, четыре черного и одну белого. Часто хлеб был только что из «пекарни», так называли в поселке свой маленький хлебозавод – бабушка, похудевшая уже, согнутая приметно годами, но тогда еще энергичная и живая, ломала ему тотчас горбушкучерного:
– Держи-ка, Игнатка, самая детиная еда!
Хлеб был еще теплый, поджаристый, с аппетитной душистой корочкой, кажись, так и съел бы его весь. Но разве можно съесть за раз целых пять буханок? Даже на всю семью на день хватало лишь двух.
Бабушка тяжко ставила на широкое дощатое крыльцо объемный круглобокий "чигун" с теплой водой, неспеша, старательно замешивала одну. Летом вмиг сбегалась и слеталась со всего двора разноперая пестрая птичья компания.
– Все-е, все тут! И куры, и утки, и гуси, – приговаривала ласково старушка, по-хозяйски, умело командуя в центре всей этой галдящей крылатой компании. – И кот тут, гляди, и собака.
И вправду: и кот, и собака тоже всегда были тут, присаживались рядом на удивление смирно в ожидании своей законной пайки. Еще две буханки черного хлеба чуть позднее бабушка замешивала свиньям, и каждый день Игнат видел это.
Однажды его приятель бросил недоеденный хлеб с маслом просто под ноги в дорожную пыль.
–У войну б зато! – гневно начал седой сухопарый старик, что сидел невдалеке на простенькой покосившейся лавочке. – У войну б зато, людцы...
И он не договорил даже, словно захлебнувшись гневом.
Его сосед рядом, лысоватый, но еще с виду крепкий и свежий улыбчивый дед, вздохнувши протяжно, чуть заметно кивнул:
– У войну бы ище и и с тем сметьем слизал!.. Мальчо ище горькое, и что оно бачило?
– Горькое! Днями, як на выгон, выдь-ка глянь, что туда накидали. Туда, Петро, детвора не выносит!
– Дождали й то...изобилия. А помнишь, Иване? Ище и казали, коли и то буде?
– Я-то помню. Я-то, як раз, вельми добре помню, як лебедицу да ржище мешали! – говорил возмущенно седой. – Трухи той сырую водицу засыпал и хлеб...
– Зато вот теперь свиней кормим! – усмехнулся на это вдруг совершенно неожиданно лысоватый сосед. – Порося на убой житним хлебушком. Ты вот. Ты ж вот и сам днями с лавки цельную торбу чуть пёр, благо что лисапет есть. Вот скажи ты мне зараз, и на кой ляд у бобылях тебе стольки?
– А чем, чем? – переменившись в лице в одно мгновение, уже как бы и заоправдывался в ответ смущенно седой. – Чем, скажи ты, кормить? Комбикорм той в лавке в дефиците, ведь не укупишь! А посеять, вырастить... где земля? Кругом колхозы, и кто ж тебе дасть? А без жита, пшеницы и где тое мясо?
– Правильно, Советский Союз! Страна ба-а-гатая, и Етнам тебе тута, и Куба, и Африка... В-весь свет! Весь свет, почитай, теперь кормим, можно и свиньям хлеб, коль цена тая в лавке копейчина. А ты...ты не бери так в душу, Иване, переживем! – то ли утешал, то ли теперь просто рассуждал негромко вслух лысоватый. – Переживем... И войну тую пережили, и голод, переживем и изобилие, дасть Бог!.. Да вот только и оно глядит на все, мальчо энто.
4
Страшный сон
Два раза в год на Первомай и октябрьские праздники был тогда военный парад на Красной площади, и Игнат вместе со взрослыми смотрел его дома по телевизору.
"...героический, мирный труд советского народа надежно хранят его доблестные вооруженные силы. Любую агрессию, от кого бы она не исходила, ожидает незамедлительно сокрушительный отпор!", – вещал уверенно, грозно за кадром торжественный строгий голос.
Стальными, серо-зелеными бронтозаврами тяжко ползли по багровой площади тупоносые цилиндры стратегических ракет.
– Одна такая колбаса штат Техас накроет! – замечали значительно, переглядывались между собой мужчины. – Или пол-Европы ихней. Нью-Йорк сгорит, как спичка.
– Борони Бог той войны и снову побачить! – горячо спохватывалась рядом, торопливо крестилась в ужасе бабушка.
Ее успокаивали, словно посмеиваясь с ее старческой наивности:
– Не боись, бабка, Советский Союз! И кто теперь на нас сунется?
Игнат тоже усмехался, но едва и коротко. Он ведь знал прекрасно, что у "них" тоже очень много таких ракет.
– Мы можем гарантированно уничтожить Советы пять раз! – заявлял отважно американский генерал.
На это, однако, резонно отвечал его более рассудительный соотечественник:
– Я не знаю, сколько раз их можем мы. Но вот что они нас: раз и навсегда! – это я прекрасно знаю.
Игнат много раз видел на фотоснимках, что случилось с японскими городами после первых в истории ядерных бомбардировок. Но хиросимский "Малыш" в современном ряду мог и впрямь показаться всего малышом, теперь только одна-единственная стратегическая ракета несла на себе заряд больший, чем суммарно заряды всех прошлых, отгремевших когда-то на планете бесчисленных войн.
– Земля содрогнулась! – услышал Игнат однажды в случайном разговоре об одном из подземных термоядерных испытаний. – Сто мегатонн рванули...
И в душе его тоже словно что-то содрогнулось: десять тысяч Хиросим за раз! А что если весь термоядер... и сразу?
Это даже невозможно было представить. Перед глазами вставало лишь то, что будет после: серая мертвая пустыня, пыль на руинах, пыль в воздухе, мельчайшая серая пыль покрывает небо всплошную, и оно кажется непроницаемо серым от непроглядной удушливой пыли. И одинокий силуэт где-то вдали на горизонте, как жалкий итог, как сгусток заразной, пропитанной ядами, радиоактивно мерцающей пыли... И вспоминалось где-то прочитанное: "Да позавидуют мертвым живые!" – но ведь он-то... Он-то, по сути, еще и не жил.
Множество интересных книг читал Игнат о прошлых войнах, множество смотрел кинофильмов. Книги и кинофильмы тогда были в большинстве своем о недавней войне, самой кровавой Второй мировой. Книги указывали прямо, что с первых своих дней человек непрерывно воевал с человеком, с годами войны становились лишь более масштабными и кровопролитными, вот, пожалуй, и вся разница.
Напалмовые сполохи вьетнамской войны, тлеющий ближневосточный кризис, жуткий карибский. Планета была снова разделена на два непримиримых лагеря; где-то глубоко под землей в секретных бетонных бункерах тупо ожидали пускового командирского приказа послушные ядерные кнопки, и все время казалось, что вот-вот, непременно, пускай даже случайно... И эта тревога витала всегда, Игнату постоянно снился один и тот же мучительный страшный сон.
...Низкий раскатный гул нарастает, словно из-под земли, могучий неумолимый предвестник. Гул набирает мощь, наполняет пространство дрожью, а душу отчаянием. Времени нет, надо бежать, прятаться.
Игнат почему-то всегда один.
И он вправду бежит куда-то отчаянно, ищет, находит что-то похожее на барак, давно заброшенный, пустой, безлюдный. Пола в нем нет, стены легкие, дощатые, если обвал, то нестрашно. А еще почему-то во сне стены всегда как бы прозрачные и через них, как на экране в кино, можно отчетливо вдаль видеть.
Игнат зарывается наскоро глубже во что-то, второпях неуклюже, судорожно натягивает себе что-то на голову. Однако отнюдь не всплошную, дослепу, а всегда так непременно, чтобы брезжила видимо щелочка, крохотная узенькая щелочка. Он твердо знает, что шансов нет, что это конец, но ему любопытно до сладостной жути, ему любопытно до чрезвычайности – что?.. что будет дальше?
... Из преисподней грохочущий пульс низвергая, неукротимо, всевластно, упруго дрожат горизонты. Вот-вот, сей миг, колыхнет пополам раздирающим заревом...
И... тишина.
Свет из окна, за окном. Светлые стены.
Сонный размеренный постук настенной "кукушки".
И голос близкий и ласковый:
– Заспался, Игнатка?.. А в школу?
"Сон... только сон! Жить, я буду жить!"
– Бабуля блинцы испекла, чай настоялся, я малину открыла.
"Блинчики мои любимые, чай, малина! Уроки сегодня такие легкие, на переменке мячик погоняем, а после..."
И после – все то, что будет после, видится сейчас столь же легким, воздушым, безоблачным.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ОДНОКЛАСНИКИ
1
Школа
Школа тогда теснилась сразу в нескольких строениях, разбросанных по всему поселку. Так, невдалеке от центра в конце узкой коротенькой улочки, прямой и ухабистой, стояла обычная деревенская хата, бревенчатая, с печью-грубкой, высокой кирпичной трубой и довольно просторным приусадебным двориком. Впрочем, даже с первого взгляда она была куда поприметней габаритами точно таких же невзрачных крестьянских избушек, что за соседским забором, и потому, наверное, когда-то из нее подчистую вынесли все хозяйское, основательно подремонтировали, поставили в каждую комнату простенькую деревянную вешалку, а на середину школьные парты. Сюда «первый раз в первый класс» приводили каждый год поселковые мамы за ручку своих самых маленьких учеников.
Если вернуться назад в центр, а потом с полкилометра пройти главной дорогой к церкви, то можно вскоре приметить внешне не совсем обычное строение. Оно также бревенчатое, но с огромными, переливчатыми на солнце окнами и на высоком кирпичном фундаменте. Вряд ли здесь жил когда-то простой крестьянин, даже крыльцо само по себе было в поселке весьма приметным архитектурным сооружением: крутое, двухбокое, с могучими деревянными перилами под внушительным теремковым навесом.
– Килиманджар-ра!.. Эверест! – восклицал всякий раз Игнат, с тяжким ранцем за спиной штурмуя вприпрыжку десяток вытертых всклизь ступенек.
Зимой это строение неуклюже дымило уже не одной, а сразу тремя высокими кирпичными трубами, и словно в строгом соответствии с возрастом в его несравненно более просторные помещения перебирались, закончив начальные классы, заметно повзрослевшие ученики.
Проходишь ровной брусчатой дорогой до перекрестка по главной улице, и вот уже рукой подать до окраины поселка. Еще издали приметишь две низкие прямоугольные колонны с незатейливой фигурной выкладкой вверху, покрытые известью, в багровых, будто кровавых, кирпичных отбитках. Пожалуй, только они напоминают теперь о некогда широких здесь въездных воротах, а далее старосветский радзивилловский парк, бывший панский "маёнток".
