Текст книги "Поколение"
Автор книги: Владимир Еременко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 39 страниц)
…Первое, и оно же последнее письмо от отца на Соловки. Он писал, что война – страшная штука, многие его товарищи погибли. В конце письма словно прощался:
«Дорогой сынок, ты теперь должен знать, что на войне случается всякое. Знай, я очень рад, что ты сейчас учишься. Скоро попадешь на флот…»
Прошло чуть больше месяца, и Геннадия вызвали в политотдел. Сердце оборвалось. «Это с отцом… С отцом что-то». Ноги как деревянные, никак не заставишь порог переступить. Лицо комиссара плывет.
– Ты военный человек… и совсем взрослый. Мужайся, юнга Таращук. Отец твой погиб смертью храбрых и верных долгу. Он убит в боях за город Ржев…
И померк день. Голос комиссара оборвался… Геннадий один. Один на всем белом свете, оборвана последняя родная нить…
– Ты должен отомстить за смерть отца, – откуда-то издалека пробивается к нему голос комиссара. – Должен. Но не будь безрассудным, без толку не рискуй…
– Клянусь… – прошептал юнга и пошел шатаясь.
Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.
Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки, —
Точно в пропасть с обрыва —
И ни дна ни покрышки.
…Жизнь завернула так круто, что опомнился, когда увидел чайку-вестницу с черным ожерельем на шее. Она сидела на башне маяка и, приподнимаясь на своих крепких ногах, оглашенно кричала:
– Весна! Весна!
Да, действительно весна. Вот уже и медлительные и расчетливые вороны, перезимовавшие на Соловках, деловито сбиваются в стаи, собираясь отбыть на материк. Скоро и юнгам в дорогу. Вовсю идут выпускные экзамены. «Чем труднее в учебе, тем легче в бою…» Теперь уже скоро. И, может, там не так будет жечь утрата.
…Последний, прощальный сбор горниста. Труба пост печально, с надрывом. Прощай, учеба, прощай, юность! Мы – североморцы. Вахтенный офицер срывающимся от волнения голосом выкрикивает имена. «Есть! Есть! Есть!» – отвечают ему юнги.
Для проводов выстроен оркестр. Тускло блестит начищенная медь. День пасмурный, под стать настроению.
От имени коммунистов к нам обращается замполит школы Сергей Сергеевич Шахов. Он говорит о славных традициях русского флота, о верности долгу и Родине.
– Высоко несите по морям гордое звание юнги! Помните, вы комсомольцы!
Напутствие коммуниста остается со мною навсегда. К коммунистам, своим наставникам, я обращаюсь в самые трудные минуты.
Солнце все-таки пробилось из-за туч почти у самого горизонта, вспыхнуло на трубах оркестра, и они разом отозвались громовым маршем. Шеренги юнг торжественно двинулись, отдавая прощальную честь и земной поклон школе. Трубы вторили шагу:
«Будь, будь… будь, будь».
«Мы будем, будем!» – шептали пересохшие губы.
В конюшне встревоженно заржала любимица юнг – лошадь Бутылка. Кто-то выкрикнул:
– Дайте нам лошадь!
– Лошади нет! – хором ответило несколько голосов.
– Тогда дайте пару юнг…
По рядам прокатился хохот. Любимая поговорка юнг, которая выручала в самые трудные дни, сработала и сейчас. И только одного они не понимали: почему на проводы не вышел начальник школы Авраамов? Наверное, приболел старик. Здоровье он надорвал с нами.
Но капитан первого ранга ждал своих сынков на дороге. Взметнулась его сильная рука, и строй замер.
– Вы – первый выпуск нашей школы. За вами пойдут другие. Но вы первые! Так будьте же первыми и на флоте, мои родные североморцы. Перед вами большая жизнь. Большая и чистая, как море…
Авраамов земно поклонился и приказал двигаться. Юнги пошли, но еще долго молча оглядывались, а он стоял не шелохнувшись, как на карауле, Провожал своих сынков…
В Мурманске все поражало. Точно юнги попали в другую жизнь, от которой они давно отвыкли. По городу ходили дети, женщины, попадались мужчины в штатском. Это казалось невероятным.
Поселили в бараках экипажа. За оградой боевые корабли. «На какой из них?..» – бились в ожидании сердца.
И вот однажды через порог шагнул здоровенный детина. Бушлат из собачьих шкур, кругом «молнии». Штаны в белесых подтеках морской соли. Все замерли.
– Я с торпедных катеров. Где люди? Забираю!
И он увел группу юнг с собой.
Как стрела из натянутого лука, вылетел катер из Кольского залива и умчал юных североморцев за острова, где у пирсов стояли его собратья – торпедные катера и морские охотники за подводными лодками.
Когда сошли на берег, детина в одежде из собачьих шкур сказал:
– Теперь дом ваш здесь. Здесь и морская служба, – и ушел.
…Торпедный катер, куда был направлен Геннадий, находился в море, выполнял боевое задание, и его уже с нескрываемой тревогой ждали на берегу. Но вот он стремительно влетел в бухту. Его мощные моторы натужно взревели, отрабатывая назад, и катер замер у причала.
– Ну и почерк! – вырвалось из груди Геннадия.
На пирсе сам командир бригады со всей «свитой». Значит, задание было важное. Поздравляет экипаже с победой и дает «добро» на отдых.
– За успех награда, – шутливо добавляет он, – первый юнга на нашем флоте, – представил новичка экипажу. – Прошу любить и жаловать…
Так началась боевая морская служба пятнадцатилетнего юнги Таращука на торпедном катере. Но об этом я узнал от самого Таращука уже при нашей встрече, которая произошла в Москве.
Генри Николаевич оказался таким же, как и на последней фотографии. Широкое скуластое лицо, фигура приземистая, крепкая, немного грузная, глаза острые, с внимательным прищуром. Рука моя утонула в его ладони. Смотрим друг на друга, сверяя оригинал с тем, что знаем друг о друге из писем.
Говорит неторопливо, будто ощупывает угловатые, корявые слова.
– Здоровье? Оно тоже от нас зависит. Если держишь себя вот так, – и он положил на стол сжатый кулак, – то ничего…
А потом пошел тот наш разговор про морскую службу юнги Таращука и про его войну…
На море отлив, и сходни на катер поставлены почти вертикально. Командир направляет меня к боцману:
– Помоги!
Экипаж покидает катер. Уходит с пирса и командир бригады. Неразговорчивый боцман все еще возится, хозяйски оглядывает каждый уголок на корабле.
– Заглянь к радисту, – бросает он, не поднимая головы, – чего он не выходит.
Лечу к радиорубке, открываю дверь. Радист перед рацией. Рука на ключе, плечо чуть прислонилось к переборке. Окликаю. Молчит. Трогаю за плечо – голова безвольно падает набок. На правом виске – рана. Откинутый капюшон «канадки» полон загустевшей крови. В ужасе отвожу взгляд. В борту маленькая дырочка, в которую резко бьет луч света. Пуля… Всего одна, и прямо в висок…
Выскакиваю на палубу. Перед глазами капюшон «канадки». Еле успеваю добежать до борта… Слабость, испарина по всему телу. Сажусь прямо на палубу.
– Ты что, юнга, ты что? – трясет меня за плечо боцман.
Указываю глазами на радиорубку. Поднимаюсь и на ватных ногах бреду к сходням. А навстречу уже бегут моряки. Радиста выносят на палубу. Все снимают бескозырки. Меня шатает как пьяного.
…Радиста Леню Трунова хоронили с воинскими почестями на матросском кладбище. Оно на вершине сопки, у подножия которой бьется и стонет, оплакивая погибших, холодное море Баренца. Прогремел салют. На могиле устанавливают серый памятник с бюстом североморца в штормовом шлеме с ларингофоном.
Стою в шеренге своих новых друзей и прощаюсь с членом экипажа, которого не знал живым…
Так вот она какая, война, куда я так рвался. Где и как хоронили моего отца? Увижу ли когда-нибудь его могилу? И что такое жизнь и смерть?
Кусочек свинца – и жизнь Лени Трунова оборвалась… Какое же хрупкое создание человек…
Нет, не согласен! Человек – самое сильное из живых существ на Земле. «Сильнее его духа и воли нет ничего на свете». Так говорил мне отец, а он знал силу Человека.
После похорон радиста во мне будто все перевернулось. Ушло детство, ушла трудная юность. Мне теперь никакой скидки на годы. Война для всех одна.
…Часто прихожу на вершину сопки. После Соловков она кажется мне красивейшим местом на Земле. Как только поднимаешься на вершину, в глаза ударяет сверкающая даль моря. Может быть, в этой вечной дали где-то затерялась частица моего отца… Стою, смотрю как завороженный, чего-то жду, наверное, отцовской поддержки. Ох, как она мне нужна! Как необходима потому, что служба моя началась не совсем гладко…
В первый же боевой выход я чуть было не пошел на дно, как говорил начальник школы, «кормить рыб».
Получили приказ поставить минное заграждение на входе во вражескую бухту Киркенес. Берег занят фашистами, да и прилегающее к нему пространство простреливается береговой артиллерией. Наша задача – быстро и без шума поставить мины, а затем скрытно ускользнуть из-под носа врага.
Идем к бухте в полной темноте, на малых оборотах. Все подходы к военно-морской базе заминированы, и мы каждую минуту рискуем взлететь на воздух. Днище катера проходит над минными полями всего в 10—20 сантиметров. Особенно опасны для нас «хвостатые» мины-ловушки. К начиненному взрывчаткой шару крепится пеньковый трос. Его поддерживает поплавок. Стоит этому тросу намотаться на винт, и нас разнесет в щепки.
Но наши катерники настоящие морские волки – прошмыгнули к бухте как тень.
В назначенном квадрате еще сбавили ход и начали ставить мины. Все идет четко и слаженно. Мины мягко шлепаются в воду. Осталась последняя. Сейчас проползем над минным полем на другое место. И вдруг меня рывком сбрасывает в воду. Нога захлестнута тросом, который слетел с барабана мины, и я вместе с миной за бортом.
Катер, набирая скорость, уходит, а меня груз тащит на дно. Уже хлебнул воды раз, два… Неужели конец?.. И так глупо…
Но продолжаю тянуться к захлестнутому тросом сапогу и рву его с ноги. Наконец поддается. Нога свободна, и меня, как пробку, выбрасывает вверх.
Жив! Жив! Голова гудит. Тошнота. Нахлебался я крепко. Тишина… Только приглушенный рокот удаляющегося катера. Спасательный жилет держит хорошо. Но что из этого? Сколько я вот так могу? Плыть к берегу? Там фашисты…
Всматриваюсь в тающий силуэт катера. Он, кажется, уже растворился совсем, а вместе с ним уходит и моя жизнь. Еще несколько минут, и руки окоченеют. Надо шевелиться. Зачем? Надо…
Но вот до моего слуха доносится рокот моторов. Он все сильней. Это уже галлюцинации. Ноги и руки сводит от ледяной воды. Конец… Нет! Сколько есть сил гребу на звук моторов. Гребу, пусть даже этот звук мне только чудится, все равно надо грести.
Открываю глаза – впереди катер. Значит, заметили, что меня нет, и повернули. Вот они, слова отца: «На флоте ты никогда не будешь одинок». Не бросили в беде…
Меня подняли на борт. Ни упреков, ни слов радости. Команде некогда. Зуб на зуб не попадает, все тело сотрясает противная дрожь. Люди молчат. Сейчас им не до меня. Стоят у механизмов и пулеметов, напряженно вслушиваясь в тишину. Надо незаметно пройти в другой квадрат и там опять ставить мины.
…Кутаюсь в теплую сухую одежду я с благодарностью думаю об этих дорогих мне людях в темных бушлатах. Я не знаю, что такое счастье. И бывает ли оно на войне. Для меня эти горячие волны благодарности и есть то самое большое счастье, про которое так много говорят люди.
Служба идет своим чередом, видимо, не хуже и не лучше, чем у других. Боевые задания. Стремительный выход в море. Поиск судов противника, атаки, возвращение на базу. Отдых – и снова боевые задания.
В мае 1944 года была сформирована еще одна бригада торпедных катеров, куда попал и наш экипаж. И нас выдвинули ближе к противнику.
Расскажу об одной вылазке наших катеров. Дул пятибалльный ветер и разгонял высокую волну. Температура держалась минусовая, хотя был май. Небо плотно затянуло тяжелыми облаками, и они время от времени низвергали на море снежные вихри, которые моряки зовут «зарядами». Такой «снежный заряд» может длиться минут 15—20, и тогда все погружается будто в густую сметану. Из рубки нельзя рассмотреть даже форштевня[1]1
Форштевень – носовая часть судна.
[Закрыть] своего катера. Плавать в такую погоду тяжело, но именно она помогает торпедным катерам добиться наибольшего успеха при нападении на вражеские корабли.
Самый грозный наш враг – авиация – не может подняться в воздух. Ослеплены и наблюдатели береговой охраны противника. Хозяева в море в такую погоду мы.
Вот при подобных «благоприятных» обстоятельствах и вышли три наших торпедных катера на боевое задание. Ими командовали лейтенант Лощилин, старший лейтенант Серенько и наш капитан-лейтенант Чернявский. Общее командование осуществлял капитан-лейтенант Колотий. Он находился на катере Лощилина.
Мы уже около двух часов проболтались в море, но не встретили ни одного вражеского судна. Снежные заряды шли один за другим. Волны швыряли катера, осыпая их замерзшими на лету брызгами, как шрапнелью. Было обидно столько пробыть в море и вернуться на базу с пустыми руками.
И вот, словно читая наши мысли, уже на обратном пути Колотий принял дерзкое решение: под прикрытием снежного заряда влететь во вражескую бухту и напасть на якорную стоянку кораблей. Выбрали Инре-бухту. Как только снежная завеса надежно скрыла нас от береговых постов наблюдения, которые находились на скалах, была подана команда повернуть катера на девяносто градусов, и мы устремились к вражеской базе.
Когда снежный заряд прошел, катера уже были в бухте. Смотрим. Вот это да! С якоря только что снялись два сторожевых корабля и катер. Выходит, мы проскочили мимо них!
Капитан-лейтенант Колотий мгновенно распределил цели. Флагманскому катеру Лощилина приказывает атаковать головной сторожевик, катеру Серенько – концевой, а нашему приказано прикрывать их огнем.
Наша атака ошеломила гитлеровцев. Однако тут же они пришли в себя, и сторожевые корабли и катер открыли по нас огонь. Ударила и береговая батарея. Вокруг вскипела вода.
Видимо, не разобравшись в обстановке, лейтенант Лощилин посчитал, что корабли идут одним курсом (а они шли другим), торпедировал, как ему казалось, головной сторожевик. К счастью, цель была поражена, но попал он в концевой корабль. Сторожевик тут же затонул.
Видя, что его корабль потоплен, катер Серенько замешкался, и его накрыла артиллерия. Снаряд угодил в таранный (носовой) отсек. Начался пожар. Но катер успел повернуть и продолжал сближаться с новой целью. Он уже вышел на линию атаки, но выпустить торпеды так и не смог, видно, были повреждены торпедные аппараты. Сторожевик ускользнул от удара. Мы бросились преследовать корабль.
Но в это время вновь налетел снежный заряд. Видимость сократилась до полукабельтова[2]2
Кабельтов – 185,2 метра.
[Закрыть], но мы не прекращали преследования, ведя артиллерийский огонь.
Вот-вот снежный заряд пройдет, ждали мы, и тогда наверняка выпустим торпеды.
Но тут по радиофону услышали тревожный голос старшего лейтенанта Серенько. Он докладывал командиру группы, что у него заглохли двигатели и им все еще не удалось погасить огонь в таранном отсеке.
Пришлось прекратить преследование и идти на выручку товарищей.
Снежный заряд проходил. Видимость улучшалась. Прикрыв катер Серенько дымовой завесой, мы ловко маневрировали. Береговая батарея перенесла огонь на нас, и это позволило на катере Серенько наконец завести двигатели… Все благополучно вернулись на базу.
В штабе бригады действиям командира нашего катера была дана высокая оценка, но это не утешило его. Весь следующий день капитан-лейтенант ходил хмурый. Не развеселило его и сообщение наших летчиков. Оказывается, мы загнали сторожевик на мель и там его добили штурмовики.
– Все равно не мы, – угрюмо отозвался Виктор Васильевич Чернявский. – Такую цель упустить из-под носа!
Командование приказало: во что бы то ни стало добыть «морского языка».
На свободный поиск снарядили три торпедных катера. Наш и катера старших лейтенантов Шкутова и Павлова. Возглавил группу капитан-лейтенант Решетько.
План захвата «языка» разработали такой: катер Шкутова ставит дымовую завесу, комендоры Павлова ведут огонь по противнику, если в этом есть необходимость, а мы идем на сближение и берем судно на абордаж.
Свободный поиск начали по часовой стрелке от мыса Петсамо до вражеского побережья Варде. У мыса Квальнес обнаружили трехсоттонный дрифтер-бот, который шел из порта Тромсе в Киркенес. Судно проходило недалеко от берега, но мы ринулись на его захват.
Не успели немцы опомниться, как наш катер уже пришвартовался к дрифтер-боту и группа захвата – комендор Василий Зимовец и боцман Иван Зорин – с автоматами бросились на вражеское судно. Мы прикрывали их. Все произошло так неожиданно и в такой близости от вражеского берега, что нам были видны застывшие фигуры людей на вражеском берегу.
Однако береговая охрана быстро пришла в себя и открыла по катерам и захваченному судну огонь. От тяжелых снарядов нас защищал дрифтер-бот. Несколько осколочных попаданий вызвали пожар на судне, и оно стало тонуть. Но мы уже успели снять с него команду и уходили восвояси. Вдруг на палубе гибнущего дрифтер-бота заметался человек. Это была женщина. Она молила о помощи, махала нам рукой.
– Что за черт! – удивился наш боцман. – Ведь никого ж на борту не было!
– Наверное, пряталась, – отозвался командир и приказал повернуть катер. Он еще раз поглядел в бинокль и добавил: – Кажется, она еще и ранена…
Между столбов воды, вздымаемых разрывами снарядов, мы мчались к горевшему и тонущему судну.
Женщина действительно была ранена в ногу, и на нашем катере ей сразу оказали помощь.
Всех захваченных мы доставили в штаб флота в город Полярный, и они, как мы узнали потом, сообщили командованию ценные сведения.
Догорало короткое северное лето. Почти каждый день изнурительные походы в море или работа на берегу, когда готовимся к вылазкам. Жизнь на войне тяжелая. Теряем корабли, товарищей. В редкие минуты отдыха стараемся уйти в сопки. Там еще не совсем поблек и выцвел зеленый ковер мягкой шелковистой травы и мхов, горят поздние северные цветы. Отдыхаем, обсуждаем вчерашние походы, грустим по друзьям, которых уже нет среди нас. И много и горячо говорим о жизни, какая она будет, когда окончится эта проклятая война, какими будем мы, если доживем до Дня Победы. Кто чем будет заниматься «на гражданке», кто выберет какую профессию, где будем жить.
Но когда наши мысли уходят слишком далеко, их резко обрывают.
– Нельзя опускать вожжи, – говорит комендор Василий Зимовцев. – До конца войны еще топать и топать. Ты лучше думай, что завтра. А завтра, может, опять бой, и тебе в нем надо выжить, а врагу умереть. И если не он, то умрешь ты. Другого не будет. Война…
– Пусть лучше он, – бурчит, попыхивая трубкой, боцман Иван Зорин. – Я подожду…
Он завел себе трубку и часто сосет ее даже без табака.
– А для этого ты должен перехитрить его, – отозвался кто-то. – Ты должен быть храбрее и смелее его… Должен не бояться.
– Чепуха, – прервал его боцман, – таких, кто не боится смерти, нет. Боятся и трусы и герои. Все боятся, только по-разному…
Стали выяснять, кто же такие герои, кто трусы? Откуда они берутся?
– Ведь люди вроде все одинаковые в мирной жизни, это война их делит…
– Нет, и в мирной разные. Только не сразу видишь. А тут все, как в бане, голые…
– А что нужно человеку для подвига?
– Смелость!
– Смелости мало! Нужен еще и расчет и осторожность. Да, да, осторожность, – настаивает боцман. – И характер. И хитрость. Чтобы не он тебя срезал, а ты его.
– Ерунда, главное, конечно, смелость.
Спорили долго. Но согласились, что для героизма одной смелости мало. Нужен и расчет, и умение, и опыт, а главное, нужны знания. На знаниях сошлись все. Необходимо знание обстановки, знание противника, знание самого себя, своих привычек, навыков, на что ты можешь рассчитывать, а что тебе лучше не пускать в ход.
– На войне, – упорствовал боцман, – как и на любой работе, нужно умение. Хорошо делает работу тот, кто ее знает до дна и умеет делать дело лучше других… Так вот и воюет хорошо тот, кто умеет…
Расходились к землянкам возбужденные. Каждый готов доказывать свою правоту. Я молчал. Меня поразили слова боцмана о войне и работе, об умении хорошо делать дело, хорошо вести бой.
Нужно уметь… А я? Все я умею делать, что надо? И сколько еще не умею? Боцман умеет, а я нет… Сколько же мне еще надо…
Засиделись сегодня поздно. Нам разрешили отдохнуть перед завтрашним трудным днем.
Вышли к морю. Тугая и черная, как агат, прибрежная вода чем дальше к горизонту, тем мягче и светлее. Заходящее солнце расплескало на ней золото своих лучей, а там, где море сливается с небом, колышется туманная лазурь. Как же красив Север! Неповторимы его краски. Здесь должны жить художники. Только они могут рассказать тем, кто не видел этой красоты, и об этой акварельно-оранжевой бездне неба, которая только сейчас задымилась и, кажется, вот-вот вспыхнет, и о темных тенях от красных скал, нависших над водой, и о хрустальной изморози, выбелившей густой ягель – лакомство оленей…
Уходит, кончается короткое полярное лето, и идет трудная, последняя военная зима. Но мы еще не знаем, что она последняя. Мы медленно шагаем к вершине горы Земляной на полуострове Среднем. Там расположен командный пункт бригады наших торпедных катеров. Мне приказано явиться туда вечером. Ребята провожают, потому что прошел слух, что меня откомандировывают на другой корабль.
– Хватит ходить в юнгах, – говорит мой наставник боцман Зорин. – Пора и свое дело в руки брать. Давай! – ободряюще хлопает он меня перед дверью в землянку.
…Так и вышло. Меня направили боцманом на один из лучших торпедных катеров Северного флота – ТК-13, который имел на своем счету девять побед. Не каждому, даже прославленному катеру удается такое.
– Наш катер счастливый, – радушно встречает меня его команда. – Счастливое число – тринадцать.
– А знает наш новый боцман, у кого на корабле самый длинный язык? – хитровато щурит насмешливые глаза моряк Александр Яруш.
– Нет, – отвечаю растерянно.
– Э-э-э, плохо, – тянет командир.
– У боцмана, – смеясь, подхватывает команда.
– А у кого самый короткий? – Я смущенно молчу.
– У рынды. Рындобулина[3]3
Рындобулина – язык колокола на корабле.
[Закрыть], – опять хохочут моряки.
– Ничего, ребята, – говорит командир. – Он еще не волшебник-боцман, он учится.
Волнуясь, смотрю бортовой журнал. Смогу ли стать настоящей заменой выбывшего боцмана? У катера такой послужной список, что позавидует целая бригада. Вот только его крупные победы.
«13 сентября 1941 года ТК-13 (командир лейтенант А. И. Поляков)… потопил один транспорт.
24 апреля 1942 года ТК-13… совместно с ТК-14 потопили подводную лодку противника. 18 апреля 1943 года ТК-13 (командир старший лейтенант А. О. Шабалин) в районе мыса Вайтолахти артиллерийским огнем потопил неприятельский мотобот водоизмещением 90 тонн.
15 сентября 1943 года ТК-13… потопил немецкий танкер. 12 ноября 1943 года ТК-13 (командир старший лейтенант А. О. Шабалин) в районе Нурменсетти атаковал и потопил неприятельский транспорт водоизмещением 930 тонн.
22 декабря 1943 года ТК-13… потопил два сторожевых корабля противника.
22 апреля 1944 года ТК-13 (командир лейтенант В. М. Лихоманов) совместно с ТК-14… пустил на дно Баренцева моря немецкий транспорт 4000 тонн и сторожевой корабль. Пулеметным огнем потопил сторожевой катер и два катера повредил. 15 июля 1944 года ТК-13… в районе острова Скучерей потопил миноносец врага».
Оторвав взгляд от судового журнала, смотрю на ладную фигуру командира Виктора Митрофановича Лихоманова. Рыжая кучерявая шевелюра браво придавлена мичманкой. Быстрые и острые глаза в задорном прищуре будто говорят: «Знай наших!»
На торпедные катера Лихоманов пришел в 1942 году, когда ему не было и 22 лет. Но для меня этот возраст недоступен – «старик». Сдержан, немногословен, как и все старые моряки, щеголеват и брав, строго следит за одеждой. Всегда подтянут, собран, походка чуть-чуть вразвалку.
Накануне выхода в море наш «старлей» (старший лейтенант) получил письмо от жены, в котором его извещали, что он стал отцом.
– Родился сын! – Командир сиял как надраенная рында. Мы поздравляли его. Он, лохматя свою огненную шевелюру, хвастливо повторял:
– Надо ж, моряк родился! Впрочем, у Лихомановых так и должно быть…
Вечером 14 сентября в 20 часов наш ТК-13 и ведомый катер ТК-213 вышли в море с задачей обследовать район, откуда, по сообщению разведки, в море вышел конвой. В нем четыре, а возможно, и больше крупных транспортов и сильное охранение. Задание важное. Шли в сопровождении двух самолетов-осветителей ИЛ-14. Они должны были навести нас на этот конвой.
Одновременно с главной базы вышел отряд торпедных катеров капитана третьего ранга Федорова. Мы должны были вместе атаковать конвой.
Море штормило. Упругая метровая волна била в «скулу», мешая катерам идти с нужной скоростью. Вода маслянисто-черная, за кормой еле проступает силуэт ведомого катера.
Почти три часа бороздим пустое море. И вдруг над нами вспыхивают мощные САБы – световые авиабомбы. Медленно спускаясь на парашютах, они на несколько миль разорвали темноту. Катера как на ладони. Так и не поняв, чьи это ракеты, мы ринулись из полосы света, ожидая атаки самолетов. Но все обошлось. Темнота опять надежно прикрыла нас, и мы продолжали поиск.
Не обнаружив конвоя, стали искать его в другом районе. Наступило 15 сентября, а корабли как сквозь землю или, вернее, сквозь воду провалились. Так мы рыскали за полночь, потеряв всякую надежду. Ничего не нашли и катера Федорова. Они сообщили нам, что ложатся на обратный курс.
«Что же произошло? – гадали мы. – Упустить конвой не могли. Значит, что-то напутала разведка». Связались с базой и получили задание – еще раз пройти вдоль берега, а затем возвращаться.
Шли, даже ни на что не надеясь. Еще бы – почти полсуток в море и без толку! Небо чуть помутнело, как это бывает перед самым рассветом, и мне показалось, что на горизонте проступили какие-то тени. Скоро я рассмотрел силуэты кораблей и тут же доложил командиру. Он передал сообщение на КП. Засекли квадрат.
Так вот оно в чем дело! Выйдя вчера вечером из Бек-фиорда, конвой, чтобы сбить нас с толку, до наступления темноты шел совсем в другую сторону и только ночью, когда наша воздушная разведка перестала вести поиск, лег на свой курс, – вернулся к Бек-фиорду и направился в Петсамо. Что ж, они здорово поводили нас за нос и чуть не ускользнули. Катера Федорова попусту сгоняли к мысу Маккаур, а теперь уже на пути к базе. Сейчас их повернут назад, и мы ударим вместе.
Надо обязательно вместе, потому что конвой слишком большой. Около двадцати единиц. Там четыре или пять транспортов, сторожевые корабли, тральщики, миноносец, танкер и группа быстроходных сторожевых катеров.
Вереница низких транспортов, выкрашенных под свинцовый цвет моря, почти растворяется в предутренней голубой дымке. Шлейф серого дыма тащится по воде за последним кораблем, замыкающим караван. Контуры судов с каждой минутой яснеют. Фашисты нас не видят: скрывает темная береговая полоса. Моторы работают на самых малых оборотах, тихо пофыркивая.
От напряженного ожидания стучит кровь в висках. Сейчас подойдут катера Федорова, и мы рванемся из скрывающей нас тени. Сейчас… Но вышло не так, как думали.
Что произошло на ведомом торпедном катере ТК-213 капитан-лейтенанта Острякова, мы не знали. То ли его командир забыл о приказе ждать Федорова, то ли у него не выдержали нервы, но вдруг Остряков передал на наш катер: «Атакуем!» – и, взревев всеми тремя моторами, его катер сорвался с места и ринулся к конвою. Наш командир не успел остановить Острякова. Рассекая гладь моря, его катер уже мчался к горизонту, где все ясней маячили силуэты кораблей. Фашисты сразу засекли катер. С флагмана взвилась зеленая ракета, и корабли спешно стали перестраиваться в боевой порядок, прикрывая транспорты.
Что может сделать один катер с таким сильным конвоем? К тому же корабли уже открыли по нему ураганный огонь, а быстроходные сторожевики стали брать его в кольцо. И наш командир решил выручать экипаж Острякова. Взревели на самых больших оборотах моторы, катер, словно присев для прыжка, задрал нос и полез из воды. Натужно ударил ветер в лицо, и мы полетели вперед. Скорость выше, чем у курьерского поезда. Корабли стали поворачиваться к нам, и сразу из десятка стволов грохнули выстрелы. Но нас теперь может остановить только прямое попадание из крупного калибра. Открыли огонь и мы.
Яростно, давясь очередями, ударил кормовой крупнокалиберный автомат – пушка «эрликон», застучали пулеметы в обоих турелях. Наша атака на какое-то время сбила с толку гитлеровцев, и они ослабили огонь по катеру Острякова, перенося его на нас. Фейерверки разноцветных пулевых трасс разрывали над катером небо, вокруг вздымались водяные смерчи, осыпая нас осколками.
ТК-213 воспользовался заминкой гитлеровцев и, ставя дымовую завесу, вырвался из вражеского кольца.
Больше этот катер мне не довелось видеть. Немцы сосредоточили весь огонь на нас, отрезая пути отхода. Из-за сильного огня первая атака сорвалась. Не удалось выпустить торпеду, но огнем из пулемета мне удалось поджечь танкер. Вспыхнул пожар и в носовой части одного транспорта, здесь мы поработали с командиром.
Мы влетели в самое логово вражеских кораблей, и цели выбирать долго не приходилось.
Беспрерывно била пушка и строчили пулеметы. Кольцо вокруг нас сжималось. Но мы и не думали вырываться. Куда ни повернешь, везде борта кораблей и катеров. Правда, и нас враг засыпал огнем. Однако и у фашистов была забота: как бы своим огнем не поразить друг друга.
Огненные полосы прочерчивают темное небо, и на катер обрушились столбы воды. По палубной надстройке забарабанили осколки.
Лихоманов начал разворачивать катер для новой торпедной атаки. Только бы не было прямого попадания! И вдруг меня сильно встряхнуло, и я почувствовал ожог в левой руке и бедре. Одновременно ранило и командира. Увидел, как он побледнел, пошатнулся. Я бросил пулемет и хотел заменить его у штурвала. Но Лихоманов, пересилив боль, закричал:
– Усильте огонь! Ну!
Опять кинулся к турели пулемета. Руки действуют. Нога деревенеет, но ничего, стрелять могу. В лицо дохнуло смрадом сожженного тола и серы, завоняло горелой резиной. Откуда-то шел дым. Я бил по подходившему катеру и видел, как мои очереди вспыхивали на его обшивке.
А наш катер уже развернулся и пошел в новую торпедную атаку. Справа свинцово-серый борт здоровенного транспорта. Мы летим к нему. Я уже вижу на нем подтеки нефти. Вновь заработала пушка-автомат. Значит, комендор жив – перезаряжал магазин с лентой патронов.
Катер, в который я всадил несколько очередей, задымился и отвернул, но с другой стороны мчится еще один сторожевик, поливая нас пулеметным огнем. Перевожу прицел на него…
Чувствую, как под ногами задрожала палуба. В торпедном аппарате натужно вздохнула струя сжатого воздуха.
– Залп!
И торпеда, облегчив катер, плюхнулась за борт. Не могу оторвать глаз от ее живого серебристого следа. Он бежит прямо к свинцово-серому, в потеках мазута борту транспорта. Даже стрелять перестал, и мне показалось, что выстрелы смолкли и там, на вражеских кораблях. Все смотрят на этот живой вспененный след торпеды, которая неотвратимо идет навстречу транспорту.
