Текст книги "Поколение"
Автор книги: Владимир Еременко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)
6
– Ты посмотри, какое здесь солнце! – кричит Мишка Грач. – Как стеклышко блестит. И глаза не режет.
– Цыганское, – мрачно замечает Стасик Новоселов, – светит, а не греет. Я думал, его вообще здесь нет. Богом и людьми забытый край.
– Ошибаешься, – весело возражает Виктор. Он подставляет загорелое лицо лучам, блаженно щурится, вытягивает и без того длинную шею, словно принюхивается к чему-то. – Ошибаешься, люди не забыли. У них к этому краю свой счет. Гляди, сколько понаворочали тут…
Грач, не скрывая любопытства, следит за взглядом Виктора. Тот восторженно обводит глазами лагерь отряда газовиков. Неподдельная радость и восторг Виктора удивляют Грача. Так родители смотрят на своих детей. «Гляди, еще один перезрелый романтик нашелся», – чуть не сорвалось у него с языка. Но он удержался, хотя не понимал, чему тот удивляется. Обычные голубые вагончики с надписями «Главгаз СССР». В них живут строители. А рядом выстроились трубоукладчики, изоляционные машины, могучие тракторные тягачи… Дальше темные плети труб почти метрового диаметра, штабеля теса, железобетонных и чугунных грузов.
Все это в трехстах метрах от намечаемого перехода через реку. «Единственное, что здесь хорошо, – подумал он, – и работа, и жилье рядом». И тут же, повернувшись к Виктору, заметил:
– Да, что ни говори, а край не приспособлен для жизни. Протянут люди этот газопровод и уйдут отсюда…
– Одни уйдут, другие придут, – смеется Виктор. У него хорошее настроение. Сегодня в Ивдель приезжает из Ленинграда группа проектировщиков, и он сияет, как начищенный грош. – Ты посмотри, сколько здесь леса! – наступает он на хмурого Грача. – А потом, еще никто не знает, что под этим лесом покоится. Здесь батюшка Урал встречается с матушкой Сибирью.
– Надо о людях заботиться, чтобы они по-человечески жили, – зло прервал Виктора Грач. – А ты только восторги изливаешь. Ах тайга, ах Сибирь, ах Север! Наконец, поймете ли вы, романтики несчастные, что здесь люди не только работают, но и живут. Если человек проработает на Севере даже год или два, то и это немалый кусок его жизни, а люди находятся здесь и по три – пять, а то и по десять лет… А вы уперлись в своем институте и талдычите: строить дома в тундре в три раза дороже, чем в Ленинграде, и знать ничего не хотите.
– А по-твоему, дворцы здесь надо строить?
– Не знаю. Только людям надо нормальную жизнь обеспечивать. – Грач метнул недобрый взгляд в сторону Виктора и с вызовом добавил: – А может, и дворцы. На Севере люди своей работой их заслужили. Города здесь надо строить, города…
– На этих болотах, средь комарья? – вспылил Виктор. – Мало того что мы загибаемся, а ты еще хочешь привезти сюда детей, женщин, стариков.
– Ты в вагончиках живешь, а они в настоящем городе, с ванными, паркетом, кино, спортивными залами, – не сдавался Грач.
– Если на дворе пятьдесят градусов мороза, снег выше головы и полгода полярная ночь, а летом болота свои пасти открывают и комарье поедом ест, то не спасет никакой комфорт. Не будешь же ты сидеть все время в квартире, ведь и работать надо…
– Надо. Но я буду знать, что хоть после смены приду домой, где все по-человечески. Ты слышал, что Лозневой на этот счет толкует?
– Слышал… – буркнул Виктор. – Олег Ваныч тоже не святой…
Но Грач, словно не слыша этой реплики, продолжал:
– Лозневой говорит, что осваивать Север без городов – это всего лишь тактика. Тактика сегодняшнего дня, когда нам надо скорее и с меньшими затратами выхватить у Севера его нефть и газ. А стратегия в том, чтобы надолго обживать Север, строить здесь современные города. И по-хозяйски распоряжаться богатствами приполярной Сибири. Пенки легко собрать, но ими сыт не будешь… Вот у него государственный подход. А вы, молодые да горячие, хотите наскоком, как Мамай.
– Те нефть и газ, какие здесь подсекли геологи, не пенки, – возразил Виктор. – И уже сейчас доказано, что этот газ можно брать без затрат на строительство городов.
– Сам себе и противоречишь. Гигантские масштабы добычи, а брать все это наскоком…
– Да не наскоком! – рассерженно закричал Виктор. – А техникой, которая заменит людей. Люди только пробурят скважины, проложат трубопроводы, установят оборудование и уйдут, а за них будут работать умные машины, электроника.
– Красивая сказка…
– Так уже делается и не только за рубежом, но и у нас, в Туркмении, например.
– И все-таки без налаженного быта здесь не обойдешься, сколько бы он ни стоил, – упорствовал Грач.
Прямо к берегу реки, где сидели ребята, подъехал трактор.
– Хватит баланду травить! – вынырнул из его кабины мордастый парень. – Там сварщики трубы ждут.
– А мы кто? – сердито ответил Стасик Новоселов. Он сидел на пне свежеспиленной сосны и даже не повел плечом; – Мы тоже сварщики.
– А мне плевать, кто вы. Здесь надо вкалывать, и нечего прохлаждаться, – стараясь пересилить шум мотора, выкрикнул тракторист. – Привыкли учиться заочно и думаете работать так же.
Это был Арсентий Макаров, «из местных кержаков», как его называли в отряде ребята. Здоровый, всегда с красным, точно из бани, лицом, парень такой злющий до работы, что мог из любого вымотать жилы. Ребята не любили его за то, что он чуть ли не в каждом, кто прибыл в тайгу из города, видел бездельника.
Глядя на городского парня, с ехидством говорил:
– Белые руки чужой труд любят…
Вот и сейчас Арсентий недобро оглядывал своими маленькими едкими глазами парней, собираясь «повоспитывать» этих лентяев.
– Покурить-то мы можем? – зло отозвался Мишка Грач. – С утра без передыху ворочаем твои трубы.
– Здесь не Крым. Здесь вкалывать надо! – прикрикнул Арсентий и тяжело спрыгнул с гусеницы трактора на землю.
– За меня не бойся. Лучше покрепче держись за свои штаны.
Арсентий удивленно выпучил глаза, беззвучно открыл и закрыл рот и только тогда спросил:
– Это при чем тут мои штаны? При чем?
– Потерять можешь. Они у тебя падают.
Арсентий непроизвольно потянулся к своим брюкам, висевшим ниже живота, но тут же, словно боясь обжечься, отдернул руки и угрожающе пошел на Мишку.
– Поговори у меня еще, салага… Поговори…
– Ты полегче, – поспешно вскочил с земли Грач, – а то и схлопотать недолго… Полегче…
– Кто? Я? – взъярился Арсентий, и широкое его лицо еще больше покраснело.
Перед ним словно из-под земли вырос Вася Плотников. Рядом с верзилой Арсентием он казался подростком, но в нем было столько решимости и бесстрашия, что Арсентий в изумлении остановился. Он смерил с ног до головы щуплую фигурку Васи и рявкнул:
– Прочь, детсад!
И отшвырнул с дороги Василия. Но тот через мгновение опять оказался перед ним и повис на его руке. К Арсентию бросились Стасик Новоселов и Игорь Самсонов. Грач, резко качнув свое гибкое тело в сторону, сделал мгновенный выпад, и голова Арсентия дернулась.
– Да вы что?! – испуганно закричал Виктор. – Вы что? – и прыгнул в середину дерущихся.
Труднее всего было унять Арсентия. Стряхнув с руки Василия, он хватил своим кулачищем Мишку. Но тот легко увернулся, и ослабленный удар скользнул ему по плечу. Тут же Арсентий получил прямой удар в скулу и взъярился как медведь. Ребят расшвыривал, стараясь добраться до главного своего обидчика – Грача. Мишка, как заправский боксер, делал обманные движения, то резко приседал, то отскакивал в сторону. Виктор метался между Грачом и Арсентием, сдерживая их удары.
Когда драка наконец угасла, Суханов, потирая ушибленную переносицу, разгневанно кричал сразу и на Арсентия и на ребят:
– Олухи несчастные! Сморчки мореные! А вы четверо на одного… Герои…
Арсентий, удерживаемый Виктором, все еще порывался к Грачу, а тот, побледнев, выкрикивал:
– Пусть знает, пусть все здесь знают, мы не лопухи…
Все это произошло так неожиданно, что никто не мог прийти в себя. Чтобы разрядить обстановку, нужно было сейчас же начать работу. И Виктор стал расталкивать ребят. Арсентия провел к его трактору, а Грача и его дружков к штабелю труб.
…Трубы увязывали стальными тросами молча.
– Салаги, кто же с тросом без рукавиц работает? – высунув свое грузное тело из кабины, миролюбиво шумнул Арсентий.
– Мы не грузчики, – огрызнулся Грач, – мы сварщики…
– Порвешь руки о трос и электросварщиком не сможешь работать.
Арсентий обошел свой трактор, поднял сиденье, достал новенькую пару брезентовых рукавиц и бросил их к ногам Михаила.
– Отдай вон тому, желторотому. Он самый храбрый из вас.
Грач поднял рукавицы, буркнув «спасибо», передал их Ваське.
– Выпишите себе на складе, – уже из кабины сказал Арсентий. – Мне отдадите новые. Салаги желторотые!
Взревел мотор, загремели гусеницы, и трактор, надрываясь, потащил трубы. Ребята принялись обвязывать тросами новую партию труб и уже до самого вечера, не разгибая спины, ворочали тяжелые грузы.
Вася Плотников так устал, что, натянув плащ, который он снимал во время работы, никак не мог застегнуть пуговицы. Он посмотрел на Стасика Новоселова и Игоря Самсонова и увидел, что у них тоже дрожат руки. Только Мишка Грач храбрился. Перекинув через плечо свою брезентовую куртку сварщика, он достал пачку и, тряхнув ею, зубами вытащил сигарету.
– Перекурим, хлопчики, чтобы дома не журились. – Голос его дрогнул. Он постоял и вразвалку пошел к берегу реки – их постоянному месту отдыха.
Ребята шли мимо огромных валунов, бог весть когда занесенных сюда. «Может быть, они здесь со времени ледникового периода, потому что река никогда бы не смогла их сюда прикатить с гор, – думал Вася Плотников. – Надо спросить об этом у Олега Ваныча».
Они любили сидеть на этих валунах и в обеденный перерыв, и после работы. Если день выдавался солнечный, то валуны нагревались, и вечером, когда из тайги и с реки тянуло сырой прохладой, у камней как у печки. Один валун нависал козырьком. Здесь можно укрыться от ветра и от дождя.
Ребята шли сюда, чтобы спокойно «перекурить» и поговорить «за жизнь». Но сегодня разговор почему-то не получался.
…Уже давно затихла стройка. Даже угомонился трактор Арсентия, всегда обрывавший свой надсадный рокот позднее других, а четверо парней все сидели и сидели на берегу прозрачного Ивделя и, казалось, вслушивались в его сердитое клокотание. Даже вечный непоседа Стасик Новоселов притих. Сегодня он изменил своей обычной привычке бросать камешки в воду и сидел молча. Каждый думал о своем, а может, об одном и том же. Вот прошел еще один день, такой же однообразный, как и вчера, в тяжелой, вымотавшей все силы работе. Горели натруженные ладони, ломило спину.
От усталости даже есть не хотелось. «А сколько впереди будет таких дней? – думал Грач. – Куда же это нас занесла нелегкая? Захотелось после знойного юга остудиться. А как было не ехать? Переезжал отряд. Были же и такие, кто не поехал. Мы должны ехать! – твердо сказал он тогда ребятам. – Должны! Мы – сварщики…» Он повторял слова начальника отряда, но это были и его слова, а вот сейчас они разозлили его. Почему все и везде ему говорят о долге: «ты должен», «ты обязан», а он как попка повторяет: «да, должен», «да, обязан». Лупоглазый кержак Арсентий и тот горло дерет: «Ешь, что поставят, а делай, что заставят!»
Ворочаются в голове тяжелые мысли. И нет от них радости. Теплеет в груди, когда смотришь на хрустальную воду Ивделя. Веселая, милая речка. Он может смотреть на ее воду без конца. Бежит и бежит мимо тебя.
Говорливый поток, родившийся в лесистых горах Северного Урала, стремительно проносится по небольшому таежному городку, рассекая его на две части. Там, где кончаются нестройные ряды домов, река вновь врывается в тайгу. Здесь она затихает, а там, где разбили свой лагерь газовики, будто бы отдохнув в таежной тишине, опять принимается за свое – беснуется и бунтует. Строители газопровода прорубают в ее каменистом русле две глубокие траншеи для труб. А неспокойная река все время заваливает их галькой и камнями. Вода вокруг кипит, как в котле. Мишке жалко реку. Люди добрались и сюда и нарушили ее вечный независимый бег.
– Надо что-то делать, старики, – словно очнулся Стасик Новоселов. – Иначе мы тут закиснем и станем все Арсентиями.
– Ну и край, ну и глухомань… – протянул Игорь Самсонов.
– Делать ноги, пока не поздно, – ответил ему Стасик. – Мы не рыжие.
– А другие что, рыжие? – насторожился Вася Плотников.
– Не знаю. У каждого свои планы. Одни работают здесь из-за денег, другие по службе рвут, третьи, чтобы пенсию большую получать…
– Ин-н-те-ре-есно, – повернул голову от воды Грач и посмотрел на Стасика, словно он только что увидел его.
– А чего? – поспешил поддержать дружка Игорь. – Арсентий, например, точно из-за денег. Он прямо так и говорит: надо пару копеек зашибить. У этого типа и бык телится.
– Арсентий – это родимое пятно и пережиток капитализма, – добавил Стасик.
– Тихо, мальчики, – прервал разговор Грач. – Арсентий для нас не пример. Один умный узбек на газопроводе Бухара – Урал мне сказал: «Не надо сваливать на пережитки капитализма. У нас в Средней Азии его не было». Это во-первых, а во-вторых, мы не зайцы, чтобы бегать, а в-третьих, – Грач задумался, и в насмешливых глазах его вдруг сверкнул огонек. – А в-третьих, достаточно во-первых и во-вторых. Выступаешь ты, Стасик, не по делу. Мы будем бороться за право по-человечески жить и ковырять эту вечную мерзлоту. Итак, подвожу итог дискуссии. Задача прежняя – жить красиво. Девиз старый – не давать себя в обиду.
Но на его худом, обостренном лице, с выпирающими вперед скулами, уже не было того насмешливо-снисходительного выражения, которым он всегда прикрывался во время разговора с друзьями. Были лишь нервное напряжение и какое-то затаенное раздумье.
С тех пор как они приехали на строительство северного газопровода, Василий стал замечать в своем друге эту перемену. Всемогущего и всезнающего Мишку Грача грызли сомнения. Это невероятно!
Вася смотрел на друзей, и в нем все больше поселялась тревога. Что-то происходило с их четверкой. Словно какая-то тень легла на их жизнь, и они стали хуже видеть и понимать друг друга. Грач хотя и храбрился, но явно чем-то был сбит с толку. Конечно, здесь не мед. Но все же знали, куда ехали. Молочных рек и кисельных берегов никто не обещал. А что нет пока работы по специальности, так Олег Ваныч в первый же день объяснил – положение временное, как только трубы придут, такая запарка будет, не хуже чем на газопроводе Бухара – Урал. И выходит, зря ребята психуют. Жилье у нас вполне приличное – вагончики получше тех, в каких жили на газопроводе Бухара – Урал. Харч сносный. Надоели, правда, макароны да вермишели всякие, но сейчас дружки Арсентия налаживают лов тайменей в Ивделе. Царь-рыба! И выходило, что не так уж плохо все получилось. Об этом он не раз говорил ребятам, но они не принимали его разговоры всерьез, а если возражали, то говорили такое, с чем он никогда не мог согласиться.
Чаще всего он схлестывался с Игорем и Стасиком. Они поносили в отряде почти всех. Если им поверить, то здесь не было ни одного порядочного человека. У каждого своя корысть. А вот они – чистенькие… Мишка Грач в этих спорах всегда брал сторону Васи. Он справедливый и не станет возводить напраслину на людей, но и у Грача какие-то свои мрачные думы. Смотрит он тоже куда-то в сторону.
Так и не получилось у них сегодня разговора на берегу светлого Ивделя. Больше молчали и слушали реку.
– Пошли восвояси, – решительно бросил Грач, и все поднялись.
Красный диск солнца упал за лес и зажег вершины елей и сосен. Казалось, они вот-вот действительно вспыхнут и сгорят, как порох, на глазах удивленных людей. Никто даже не глянул в сторону заката. Один Вася замедлил шаг и, повернув голову, долго смотрел на лес. Его поразил этот закат. Поздно вечером, когда, отшумев и отбалагурив, ребята улеглись спать в тесном вагончике, Вася достал свою заветную тетрадку в коленкоровом переплете и авторучку – подарок Грача. Это была удивительная ручка-фонарик. Вася писал ею в темноте. Как только перо касалось бумаги, под ним загоралась крохотная лампочка и тоненький лучик освещал строку. Мишка смастерил эту штуку сам.
– На Севере ночи длинные, по шесть месяцев каждая, – многозначительно сказал Грач, когда дарил ручку.
ИЗ ДНЕВНИКА ВАСИ ПЛОТНИКОВА
«Тайга. За 60-й параллелью. Какой я видел сегодня закат! Солнце подожгло тайгу, и она пылала так, что небу было жарко. Оно раскалилось, как свод печи. А тени от кедров длинные-предлинные, похожие на великанов в сказках. И сам лес – сказка. В нем «на неведомых дорожках следы невиданных зверей…». Потом лес потух и стал как уголь. А небо еще долго светилось жаром.
А еще была у нас сегодня драка. Есть у нас один тип Арсентий, из кержаков. Ручищи как у снежного человека – ниже колен висят. А плечи – я навытяжку спать на них могу. С этой детиной мы выясняли взаимоотношения. Ребята презирают Арсентия, а мне кажется, что он не такой уж плохой. Дал свои рукавицы. Вот как бывает! Чем больше живу, тем больше убеждаюсь, что нет совсем плохих людей. Есть люди дурно воспитанные, есть зануды, есть скучные, но все равно в них можно отыскать что-то хорошее и светлое. И вот, когда я нахожу это, вижу, что люди делают хорошее другим, у меня всегда першит в горле и совсем как у девчонки мокнут глаза. Я спрашивал у Мишки, отчего это. Он говорит: «Ты, Васька, Христос. Ты всем все прощаешь, и за это когда-нибудь тебя съедят, даже не посолив». С Мишкой не согласен. Я не все прощаю».
7
Рая отправила мужу письмо, и прежняя ее жизнь будто оборвалась. Прошло больше двух месяцев, как уехал Лозневой, и все это время она не знала покоя.
Почему она тянула? Знала, что не склеишь, а все не решалась. Тянула и ждала без малейшей надежды. Вела себя глупо, металась, искала поддержки и сочувствия друзей, хотела, чтобы они поняли ее.
Никто не мог решить за нее, потому что это была ее жизнь, и только она сама последний и высший ее судья. Но мудрыми мы становимся не вдруг, надо долго ждать, крепко хлебнуть лиха, чтобы тебе открылась простая, как мир, истина: жизнь одна, и ее надо прожить по-человечески.
Рая стала думать о своей жизни в прошедшем времени, и ей было уже немного легче. И хотя она пока еще не могла порвать ни одной нити с прожитым и вся еще была там, уже начала тихо просыпаться давно забытая радость душевной и физической свободы распоряжаться собою. Рая по крупинке, по шажку припоминала это удивительное и, казалось, навсегда забытое чувство. Когда-то оно, едва народившись, тут же угасло в ней, а теперь память благодарно возвращала его.
Чем больше она прислушивалась, тем яснее понимала, что это чувство душевной и физической свободы связано не только с самыми ранними ее девичьими годами, но и с Левой Вишневским, в чем она боялась признаться себе. Именно с ним, тогда мальчишкой-десятиклассником, она впервые почувствовала радость своей свободы и даже какой-то власти над чужой судьбой. Тогда Рая испугалась этого чувства. Ей, конечно, хотелось перед своими подругами показать себя и сильной, и властной. Она на глазах у всех разыгрывала неотразимую девушку, которая может с парнем сделать все, что захочет. Но когда Рае случалось остаться с Левой вдвоем, с нее слетал этот наигрыш, она терялась, не знала, что ей говорить, что делать. Лева так обезоруживающе смотрел на нее и так затаенно молчал, что она робела и тут же бежала на люди.
Все это быстро забылось, потому что пришло другое, совсем непохожее чувство, где ее личная свобода и власть над кем-то другим казались смешными и ненужными. Зачем они ей, когда Рая с Олегом стали одним существом, когда кто-то будто перемешал их и слепил заново, поделив в них все поровну. Ей не нужна была эта свобода, и она отодвинула ее в самый дальний угол и забыла.
А вспомнила через много лет и то только так, без всякого сожаления, и, может быть, потому, что на горизонте опять появился Лева. Это случилось лет через семь после ее замужества, когда Вишневский перешел в их институт.
Неужели права Оля, когда говорит, что Лева мешал им жить? Чепуха. Как только появился Олег, она сразу забыла о Вишневском и не вспоминала никогда, пока тот не оказался в их институте. Да и тогда, когда она увидела Леву, отношение к нему было уже другим, житейски спокойным. Она сразу поставила его в ряд тех школьных и институтских ребят, которые когда-то вздыхали или ухаживали за ней. «Такое бывает в жизни каждой девушки, – думала она, – тем более если она еще и недурна собой. Увлечения молодости так и остаются увлечениями, а замуж мы выходим за других».
И все же откуда это забытое чувство свободы и почему оно связано с Левой? Оно просыпается в ней сейчас, когда Рая решила расстаться с Олегом. Но при чем тут Лева? Какой Лева, когда у нее двое детей?
Так она думала в тот вечер, отстранив от себя мужа, думала о себе и о детях. Конечно, дети – они ее жизнь, их ни в мыслях, ни наяву не оторвешь от себя. Но ведь есть у нее и своя, личная жизнь.
Что происходило с ней тогда? Она и до сих пор не могла понять, только знала, что было легко и хорошо, будто шагнула в свою юность, в те далекие солнечные дни, когда тихая радость входит в тебя вместе с утром, ты проснулся и уже счастлив, что ты есть, что живешь.
Раино сердце ответило в тот вечер на зов юности, потому что Лева был оттуда, из той незамутненной страны.
Вишневский острил по-мальчишески дурашливо, они вспоминали смешные истории из школьной жизни, такой далекой и близкой, будто это было вчера.
– Помнишь физика?
– Отца Федора?
– Ага. Ой, забавный старикан был…
– А помнишь, как мы подрались с Мишкой Ковалевым на его уроке? Ну как же. Стоит отец Федор спиной к классу и колдует со своими весами, рвет бумажки и уравновешивает тарелки. Знаешь, как он мог отключаться, когда что-то делал.
– Еще бы…
– Ну вот. Мы толпимся тут же. Меня толкнул Мишка, я его. Он меня. Пошла у нас легкая потасовка. Ударим друг друга и поглядываем на отца Федора, вот он нас разнимет. А он никакого внимания. Потасовка перешла в драку. Из носов кровь уже, а он все свои бумажки рвет. Девчонки завопили, наконец-то он повернулся к нам и говорит: «Вон из класса! Вас и на минуту нельзя оставить…»
Рая не помнила этого случая, но хохотала, представив себе, как их невозмутимый учитель физики спокойно рвет бумажки и бросает на весы, а потом, мягко повернув голову, сокрушенно бросает: «…На минуту нельзя оставить…»
Они смеялись, а затем шли танцевать, и Лева вновь вспоминал забавную историю из жизни их класса, и опять нельзя было удержаться от смеха. Лева умел так рассказывать, что все, что с ними случалось, было нелепо и смешно.
И только когда вечер окончился и они шли домой, перед ней сразу явилось все: и дети, и муж, и ее нескладная жизнь. Она поняла, что разрешила себе хоть и в мыслях, но недозволенное. Рая как бы увидела себя со стороны: замужнюю женщину при двух детях, и острый стыд опалил ее. Она позволила Леве и его долгие со значением взгляды прямо в глаза, и чувственные прикосновения во время танца, и пожатия, и задержку руки – все это сейчас Рая вспоминала, и ее обдавало жаром. Тут же решила рассказать Олегу, и хотя рассказывать-то, в сущности, было нечего, все же заговорила:
– За мной Лева ухаживал…
– Видел, – самодовольно засмеялся Олег, – ты ему скажи, чтобы он не очень, а то я ему ноги…
– Скажи сам, – вспылила Рая, и они уже до самого дома шли молча, точно поссорившись.
Тогда же она дала себе слово больше не позволять того, что было на вечере. На следующий день, когда они встретились с Левой в институте, Рая обрадовалась, что она может вести себя с ним так же, как и раньше.
Но, отдалив его на то безопасное расстояние, на каком он был все эти годы, она заметила в себе перемену.
Она вдруг увидела, что Вишневский непохож на других сотрудников их института. Он не мельчит, не суетится, у него нет пустых, пошлых разговоров, хотя Лева и любит остроумные анекдоты, забавные истории и всегда сам щедро сеет ими.
Рае нравилось слушать Леву, но после того вечера она боялась разговоров наедине Это хорошо понимал Лева, и он больше не искал встреч. Однако, когда они встречались на людях, а такое случалось в институте чуть ли не каждый день, и Рая и Лева тревожно ощущали присутствие друг друга, и это, наверное, было заметно всем.
Оказавшись вместе с Левой на совещании, а то и просто столкнувшись в какой-либо лаборатории, она молчала. Ждала, пока заговорит Лева. Ей казалось, что, когда говорит Вишневский, его нельзя не слушать, и искренне сердилась на тех, кто не понимал этого. Когда его слушаешь, то обязательно приоткрывается что-то новое, ранее невидимое тебе. Особенно Рая любила слушать Леву в спорах. Делал он это легко, остроумно и тонко, напоминая ей быстрого и ловкого фехтовальщика. Реплики у него молниеносны и точны, словно удары шпаги.
Как-то в их лаборатории зашел разговор о том, что научно-технический прогресс губит окружающую среду. Вечная и уже надоевшая тема.
Рая рассеянно слушала своего начальника лаборатории, который угрюмо говорил о гибели рек, лесов, загрязнении земли, воздуха. И вдруг:
– Природа гибнет от того, что наука и техника еще недостаточно развиты, – сказал Вишневский.
Все удивленно повернулись в его сторону. А Раин начальник в откровенном недоумении скривил лицо. «Ну-ну, что ты нам еще скажешь?» Но Вишневского это не смутило.
– Именно в этом причина. Недостаточный уровень развития науки и техники еще не позволяет надежно и полностью защитить природу и человека.
С Вишневским спорили, но Рая уже не слушала. Ее поразил этот ранее недоступный ей подход к проблеме. Человечество не может свернуть с пути технического прогресса. Другой дороги в его эволюции нет. Но технический прогресс пришел в противоречие с природой. И прав Лева – окружающая среда загрязняется во многом от того, что люди еще не располагают надежными средствами ее защиты. Только сейчас, когда наука и техника начали создавать эти средства, человечество всерьез берется за защиту и очистку среды.
И, как всегда, спор перешел на то, над чем бьются эти люди. Как осваивать Север, как брать его богатства. Возводить ли в тундре, на вечной мерзлоте, мелкие города и поселки или пробиваться в ее глубь налегке – мощными подвижными экспедициями, применяя блочный метод строительства.
Вишневский был сторонником прорыва на Север «налегке». Он даже опубликовал в журнале статью, в которой экономически и социально обосновывал целесообразность такого «прорыва». Ему сразу возразили специалисты – на Севере не те масштабы. Наскоком не возьмешь. Нужно планомерное наступление в глубь Севера, нужно его обживать. Вот и сейчас речь шла о покорении природы человеком. Люди все дальше и дальше проникают на Север, в горы, пустыни. Они подчиняют себе необузданные силы природы.
На эти «необузданные силы» горячо напирал заядлый спорщик Вадим Кузовлев. Он говорил о смелых проектах поворота северных рек вспять и переброске их стока в Каспий, о перекрытии Берингова пролива, направлении теплых течений в бассейн Северного Ледовитого океана и к Антарктиде. Лева настороженно слушал его запальчивую речь, недовольно морщил высокий, переходивший в большие залысины лоб, а потом сердито сказал:
– С природой не надо бороться. Ее надо уважать и жить с ней в добром и разумном согласии.
Затем он спокойно выслушал новую тираду Вадима о том, что не человек для природы, а природа для человека, и так же тихо, но твердо добавил:
– Да, человек принужден брать у природы энергию, иначе он не обеспечит свое существование. Но он обязан и помогать природе восстанавливать богатства планеты.
В конце дня, когда в институте спадало рабочее напряжение, а в приемной Сыромятникова иссякали бесконечные посетители, директор выходил из своего кабинета и брел из одной лаборатории в другую. Там, где его осаждали деловыми разговорами и всякими служебными докуками, он не задерживался, но там, где завязывалась беседа на отвлеченную тему, старик прикипал – не оторвешь.
Говорили о том, что наука и искусство перестали жить в мире и согласии.
– Особенно этот разлад стал заметным в наше время, – настаивал Вадим. – Специалисты наводнили мир, отодвинув служителей муз.
Сыромятников сразу же включился в спор:
– Ученые всегда жили в глубокой дружбе с искусством. Вспомните, Эйнштейн очень любил музыку, сам играл на скрипке, наслаждался Моцартом, Бахом, всю жизнь перечитывал Достоевского… Дарвин в молодости увлекался Шекспиром, Мильтоном, Шелли. Наконец, наш современник, отец кибернетики Винер писал романы…
Сыромятникову возразили, назвав не менее выдающихся ученых, которые были равнодушны к искусству.
– Взрыв научных и технических знаний потеснил литературу и искусство, – наседал на Сыромятникова все тот же Вадим. – В двадцатом веке они уже не занимают то место, какое занимали в девятнадцатом, А если вспомнить древних греков, французских просветителей, золотой век русской литературы, то и слепому видно: сейчас господствуют специалисты.
– Ситуация меняется, – спокойно заметил Вишневский. – После величайших открытий в физике, химии, биологии люди ощутили смертную тоску по чистой поэзии, литературе, живописи.
– Твои специалисты поставили мир на грань катастрофы, – сердито бросил Кузовлеву Сыромятников, – человечество рванулось к искусству.
– Что-то не заметил этого рывка, – не сдавался Вадим. – Специалисты создали машину-шахматиста, машину-переводчика, машину-учителя, экзаменатора. Грозятся сконструировать поэта, композитора.
– И все же, – раздумчиво проговорил Лева, – и все же… Физики теперь часто самые тонкие и умные лирики.
Леву поддержал Сыромятников, его круглая лысая голова покраснела, но Рае было не до него. Да и что он теперь мог сказать после Вишневского, когда Лева вот так неожиданно глянул на порядочно надоевший всем спор физиков и лириков. До Раи доходили только слова Вишневского.
– Науки все больше и больше дробятся. Сотни новых направлений. Идет узкая специализация. Физики не понимают физиков, а химики химиков. Это противоречит природе человека. Узкий специалист очень часто и узкий человек. Вот откуда тяга к литературе, искусству, философии. Настоящий ученый должен стремиться вырваться из тисков своей специальности.
Вишневский говорил о том, что она уже где-то читала или слышала. Но теперь все это освещалось для нее иным светом и наполнялось новым смыслом. Почему?
Почему она только сейчас рассмотрела Вишневского? Непонятно. Ведь Лева всегда был «светлой головой», о нем так и говорили в институте…
Рая искренне радовалась пробуждению забытой ею свободы, какую знала только в молодости и без какой она уже не могла жить теперь. Свое новое состояние она боялась связывать с Левой, хотя уже давно понимала, что разрыв с Олегом неотвратим. Так пусть это произойдет без Левы, зачем вмешивать его в свою жизнь? Но получилось так, что он сам вмешивался, подталкивал ее. Сегодня Лева остановил ее в коридоре института и, дотронувшись до дужки своих черных массивных очков, сказал:
