Текст книги "Поколение"
Автор книги: Владимир Еременко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 39 страниц)
– Это раньше, а теперь сразу крупные строят: Тольятти, Набережные Челны. Сразу по триста тысяч жителей. Мы вот за такие города и в тундре. Таким будет Надым вместо десятка малых Надымов.
– Если за такие, – немного потеплел голос Лозневого, – то можно и подумать. Когда рабочий будет знать, что каждый месяц у него неделя отпуска и он проведет ее в семье, то сможет работать и больше. В тундру люди приезжают работать и заработать, а живут они там, на материке… – Лозневой махнул рукой в сторону горизонта. – Если уж решились осваивать недра Севера без капитальных поселений, то надо, чтобы люди работали, занимались тем, за чем сюда приехали. Но для этого тоже нужны условия. Не такие, конечно, как в городах, но чтобы рабочий мог нормально, в тепле выспаться, поесть, посмотреть телевизор, сходить в душ. А не так, как у нас: целый день человек на холоде вкалывает, а ночью дрожит в промерзлом вагончике. При такой жизни и месяц покажется годом. – Лозневой помолчал и добавил: – На тяжелых работах, а они часто бывают, лучше обычная смена. Здесь и за восемь часов так наломаешься, что еле до вагончика добираешься. Но и на тяжелых лучше работать полную неделю без выходных, потому что слишком накладно прерывать работу механизмов. Моторы, заглушенные на субботу и воскресенье, не заводятся. Да и рабочим выгоднее свои выходные отгулять в конце месяца дома в городе или приплюсовать их к отпуску. Эта механика проверена годами.
– Да-а-а, – протянул Сыромятников, – как ни ряди, а и вахтовый режим работы требует налаженного быта. Ты прав, Олег Иванович. Я был под Полярным кругом у нефтяников. Вот такие же, как у вас, вагончики, и рядом, прямо в снегу, расчищена детская площадка. Мороз за сорок, а несколько пацанов-дошколят катаются на санках и коньках, оказывается, живут семейные с детьми. Значит, и такой вариант надо учитывать.
– Это верно, – раздумывая, отозвался Лозневой, – видно, не все могут расстаться с семьей. И никакие, самые строгие запреты не брать в подвижные колонны жен и детей не помогают. Поэтому надо подумать и о комнатах для молодоженов, и о походных детских садиках, и о возможности молодому парню заочно учиться в техникуме или в вузе. Все это надо иметь в виду, когда вы проектируете кочевое жилье для вахт. – Лозневой спрашивающе поднял глаза на Сыромятникова, но, так и не дождавшись, пока тот ответит, заключил: – А крупные города в тундре действительно нужны как опорные индустриальные пункты. И Надым, и Сургут… Только и тех, кто в колоннах, кто на вахтах, забывать нельзя. Даже при идеальных условиях работы вахтовым способом, какие вы рисуете, мы здесь должны находиться почти двести пятьдесят дней в году. А это все же больше половины года. Да прибавьте летом мошкару, болота, грязь, а зимой пургу и морозы такие, что все костенеет, – вот и выйдет… Нет, надо, чтобы нашу северную жизнь проектировали те, кто здесь живет или будет жить.
– Вот для этого мы тебя сюда и послали, – отпарировал Сыромятников.
Но Лозневой, словно не слыша этой реплики, продолжал:
– Нам, руководителям, надо научиться искусству не мешать специалистам управлять хозяйством. И это не такое уже простое искусство.
– Так подключайся к делу со своим северным опытом! – рассерженно прокричал Сыромятников. – Подключайся!
– Не обо мне речь.
– Нет, о тебе. Ты брось мне мудрить. От себя и на Северном полюсе не спрячешься. Ты проектировщик, а газопровод и без тебя достроят.
Вечером Сыромятников заглянул в каморку к Лозневому и, увидев там Виктора Суханова, зашумел:
– А не пора вам, гости северные, восвояси? Надо и честь знать.
Лозневой поспешно смахнул рукавом куртки со стола, метнулся к тумбочке и, улыбнувшись одними глазами, пододвинул табуретку Сыромятникову.
– Рады бы, Борис Федорович, да грехи… – Он ловко разлил в кружки коньяк. – Прошу.
Сыромятников сердито отодвинул кружку.
– Привыкли все разговоры начинать с пойла. А я серьезно. Кадры институтские не намерен по стране разбрасывать. – И, повернувшись к Суханову, добавил: – Ты, Виктор, на этого бродягу не смотри, не смотри.
– Нам сейчас, Борис Федорович, нельзя отсюда, – выгораживая Лозневого, начал Виктор, – дюкер.
– Дюкер ваш лежит, – прервал его Сыромятников. – А если думаете через каждую реку их протаскивать, то вам и жизни не хватит.
– Не сердитесь, – поднял руку Лозневой. – Я Виктора не держу.
Голос его сел. Казалось, ему трудно говорить. Он глянул на Суханова, потом на Сыромятникова, словно ждал от них какого-то решения.
– И почему так поздно посещает людей здравый смысл? – поморщился, словно от зубной боли, Сыромятников и потер ладонью лысину. – Только в конце жизни человек способен понять бренность и суетность своих деяний. – Он склонился к кружке, смачно втянул в себя коньячный дух, но пить не стал. – Без надобности спорим, не уступаем йоты друг другу. Отравляем жизнь себе и другим, а когда подойдет час и нужно ответить, что сделал доброго, кого согрел, то разводим руками: мол, жизнь такая. Себя не щадил и с других взыскивал. А иные все это подают еще и как доблесть, как высшую меру жизни. Вот такой-де я. Так жил и не жалею. А может, все же есть о чем пожалеть? – Сыромятников сощурился, глянул на Лозневого и замолчал. Но, когда Олег Иванович неуютно передернул плечами, он оживился. – Себя не щадил, ладно – это дело личное. Но вот почему других гнул, почему им жизнь выворачивал наизнанку? Почему? Ты, Олег Иванович, помолчи, – повернулся он к Лозневому. – Когда я был вот таким же горячим и резвым, мне этого никто не сказал.
– А если и сказал бы, то и слушать не стали бы, – заметил Лозневой.
– Наверно, – согласился Сыромятников. – Умнеем мы задним числом. И все-таки я вам говорю: устраивайте жизнь свою сейчас. Пока еще силы при вас. Не думайте, что они беспредельны. Тело страдает раньше, чем мозг и чувства. Человек вступает в полосу подлого парадокса – желания остаются, а возможности исчезают. Так что, милые люди, пока вы еще не шагнули в эту стадию диалектического противоречия желаний и возможностей, обустраивайте свою жизнь.
– Живи, Виктор, так, – усмехнувшись, заметил Лозневой, – чтобы в немощном теле осталось меньше желаний.
– Сожжем желания дотла! – шутливо выкрикнул Виктор и ударил своей кружкой о кружки Лозневого и Сыромятникова.
– Как и тысячи лет назад, молодость неумолима, – принял шутливый тон Сыромятников, – Но Миронову я вас не отдам…
18
…В середине зимы отряд строителей Северного газопровода окончательно перебрался с берегов Ивделя на Лозьву. Перебираться на новое место начали еще до того, как газопровод перешагнул Ивдель. Ударили первые осенние морозы, подправились нехитрые таежные дороги – зимники, и Олег Иванович заторопил Миронова переводить тылы отряда на Лозьву. Сначала стали переправлять туда горючее, битум, изоляционные материалы, сварочное оборудование и другой скарб газовиков. Все грузили на громадные тракторные сани, и два бульдозера цугом тащили их через тайгу. Потом потащили компрессоры, дизельную электростанцию, а когда уложили в Ивдель газопровод, то стали собирать в дорогу и трубоукладчики, и экскаваторы. Хлопот было много. Переезд затянулся на месяцы. Половина отряда уже работала на Лозьве, а половина все еще завершала дела здесь.
И вот, отправив последний тракторный поезд кружным путем, начальство решило добираться на Лозьву напрямик, через тайгу, по низменным, заболоченным местам. Здесь можно проехать только на вездеходе-танке, той самой знаменитой «тридцатьчетверке», которая в прошлую войну была лучшей боевой машиной, а сейчас, разоружившись и сняв тяжелую броню, продолжает верно служить геологам, изыскателям и строителям.
Виктор вел вездеход сам, стараясь доставить удовольствие Олегу Ивановичу, которого он не видел больше месяца. То Лозневой уезжал в Ленинград, то Виктор сидел в Ивделе, выбивал последнюю документацию у проектировщиков на новый участок газопровода.
…Вездеход, подминая под себя чащобы кустарника и молодой сосняк, вышел к реке как раз в том месте, где по ее дну должен пройти газопровод. Виктор уже не раз бывал здесь и вывел свою машину именно на этот взгорок.
Первым на землю из вездехода выпрыгнул Вася Плотников и, утопая в глубоком, девственной белизны снегу, побежал к берегу. У него захватило дух – такая красота вокруг. Могучий лес подступил к самому берегу. Он будто стережет уснувшую подо льдом реку.
– Олег Иванович! – ошалело кричит Вася. – Это в вашу честь реку назвали Лозьвой?
Но Лозневой не слышит. Вместе с Мироновым и Виктором они уже спускались, вернее, плыли по глубокому сыпучему снегу к широкой, парившей в морозное небо полынье, где работали водолазы. Подводники Калюжного перебрались на Лозьву первыми и уже давно обживают ее дно, да что-то плохо оно им дается.
Все знали, что Лозьва не Ивдель, здесь хлопот будет побольше, и все же никто не предполагал, в том числе и проектировщики, что газовики столкнутся здесь с такими трудностями.
Летом Лозьва сплошь забита лесом. Идет молевой сплав. Бревна плывут отдельно, их не связывают в плоты, как на больших реках. Поэтому работы подводникам можно вести на Лозьве только зимой, когда прекращается сплав. Ждали зимы. А когда ребята Калюжного спустились на дно реки, то ахнули.
В том месте, где по проекту намечен переход, дно реки почти сплошь забито затопленным лесом. Водолазы стали обследовать соседние участки – картина та же. У местных старожилов узнали, что молевой сплав в этих местах идет уже больше тридцати лет. В самом ближнем селе, километров за сорок отсюда, разыскали человека, который многие годы работал здесь на сплаве. Привезли его. Он походил по берегу, покурил с водолазами их сигареты и ударился в воспоминания:
– Гибли мы на этой распроклятой Лозьве, не приведи господь. Ведь война была. Лес давай и давай, а ни одежи, ни обувки, да и харч известный – рыба одна. Сколько поймаем – столько и съедим…
– Ты нам, папаша, – прервал старика нетерпеливый Калюжный, – местечко укажи в реке, где нет топляков.
– Так ить где ж их здесь нет? За столько годов; так ее, матушку, забили-засеяли топлым лесом, что ить никакого спасу нет. Мы в войну, да и после войны держали сплав до самого ледостава. Уже шуга, лед идет, а все сплавляем, по крыгам, как галки, с баграми прыгаем. Топло столько людей, не приведи господь. Особенно баб да мальчишек. Мужиков-то мало тогда было, хоть и дело это мужицкое…
Дед еще долго рассказывал о горькой жизни сплавщиков, окончательно испортив настроение водолазам.
– Так что же, папаша, выходит, везде такие завалы? И искать нечего?
– Зачем везде? Заводи свою танку, – и он повернул голову в сторону вездехода, – покажу, где топляка поменьше. Тут перекатное место, вот его и набило. А если подняться выше аль, скажем, спуститься вон за тот мысок, можно сыскать.
Скорее чтобы не обижать старика, чем для дела, его свозили к тем местам и, щедро снабдив сигаретами и консервами, отправили домой.
Траншею решили пробить там, где наметили проектировщики, и Калюжный сам по нескольку раз спускался под лед, чтобы определить объем предстоящих работ. Сегодня был обычный рабочий день. Водолазы заканчивали обследовать левую часть берега. Они только что поднялись со дна, словно почувствовали, что наконец-то пожаловало начальство и теперь можно будет всерьез обсудить создавшуюся ситуацию.
Все окружили Калюжного и Николая Перегудова. Они последними вышли из воды и, только что сняв шлемы, как рыбы, выброшенные на песок, широко раскрывали рты, хватая свежий морозный воздух.
– Почти сплошь метровый слой, – переводя дух, говорит Николай. – Все бревна переплелись. Я считал, в пять-шесть рядов лежат.
– А сколько их еще замыло песком и илом? – устало бросает Калюжный. – Одной нашей станции здесь нечего делать.
– Еще три подходят, – говорит Миронов и продолжает думать о чем-то своем.
– И все равно, – слышится хрипловатый голос Калюжного, – хватим мы здесь лиха…
– Надо что-то придумывать. Такое же, как на Ивдельском переходе, – подсаживается к водолазам Виктор Суханов.
– А что тут придумаешь? – поворачивает к нему свою крупную голову Калюжный. – Будем цеплять тросами бревна да таскать их на берег тягачами.
– Одними тросами не управишься, – замечает Перегудов. – Кое-где придется взрывать. Такие завалы, что никакими тракторами не растащишь…
Сидят на мощных стволах поваленных сосен, курят, перебрасываются фразами и думают, как и с какой стороны лучше подступиться к этой зачарованной красавице Лозьве.
– Ох и помотает же она нам жилы, – вздыхает кто-то.
«Здесь пока до дна доберешься, душу отдашь, – думает Лозневой. Он смотрит поверх голов парней на притихшую тайгу и в нем потихоньку вскипает злость. – Как же мы хозяйничаем? Забивать так лесом реки. Научимся мы когда-нибудь все делать по-людски или нет?»
– И все-таки надо что-то придумывать, – настаивает Суханов. Виктор отпустил бороду, и в отряде, намекая на его женитьбу, острили: променял волю на бороду. Недолго он прожил в Ивделе после возвращения из тайги. И хотя Лозневой определил его тогда в группу проектировщиков и делал все, чтобы он не выезжал оттуда, Виктор все время мотался на трассу газопровода, утрясая и согласовывая те неотложные, горящие дела, которые каждый день подбрасывала стройка.
Еще до поездки в Ленинград Лозневой откровенно говорил с Сухановым.
– Ой смотри, Виктор, не промахнись. Семья, она на то и создается, чтобы жить вместе. Семью строят два человека и тогда, когда они рядом. Все делайте вместе: в отпуск надо ходить обязательно вместе, в театр, кино, к друзьям, само собой. И забудь ты эти мужские компании. Твоя Инна правильно сказала: когда любишь, то самый хороший друг-мужчина – это твоя жена. А если не можешь без нашего Севера, без всего этого, – и он повел погрустневшими глазами вокруг, – то бери ее в охапку и привози сюда…
Виктор, как всегда, пытался отшутиться:
– Моя Инна привычная. Мы еще не женаты были, а она меня месяцами ожидала.
– Знаешь, как цыган приучал свою лошадь, – сердито спросил Лозневой, – жить без корма? – Немного помолчав, добавил: – Уже было совсем привыкла, да одного дня не хватило. Нет, Витя, жизнь не обманешь…
Суханов понимал, почему Лозневой говорил так, и слушал его напряженно. Боясь ранить неосторожным словом, время от времени повторял: «Я понимаю, Олег Ваныч, понимаю».
А потом Виктор успокоил Лозневого:
– Я теперь, Олег Ваныч, даже если бы, наверно, и захотел жить врозь – не смог бы. Пропала моя голова. Как только уедут проектировщики из Ивделя, буду собирать манатки. Хоть и не знаю, как все это брошу…
На днях все работы по проектированию первой очереди газопровода завершались, и группа проектировщиков, а вместе с ней и жена Суханова, должна была вернуться в Ленинград. Виктор остался до весны. Но после того, как газопровод перешагнет Лозьву, сразу в Ленинград. Возвращается и бросает якорь. Как-то оно все будет? Сможет ли он усидеть в институте? Лозневой не смог и теперь кается, заклинает не повторять его ошибку. А ведь он, Виктор, тоже уже, видно, отравлен этой цыганской жизнью строителя. Почти восемь лет со стройки на стройку – это тоже из жизни не вырубишь. Да он же задохнется в комнате, где только столы, рейсшины и чертежи! Ему нужны степи, леса, реки, закаты, пожары во все небо и вот эти горячие, бестолковые споры с ребятами, когда вдруг работа упирается в непреодолимое, и, кажется, нет выхода, и надо отступить, а ты знаешь, нутром чувствуешь, что он обязательно есть, только вот где?
– Надо думать, братцы. Обязательно сможем, если все возьмемся, – порывисто поднимается с места Суханов. Его короткая писаревская борода воинственно вытягивается вперед. Борода еще больше удлинила и обострила его лицо, и теперь, как говорит Вася Плотников, он похож на разночинца-демократа.
– На Ивделе было легко придумывать, – пытается пошутить Олег Иванович. – Нам не дали болотных тракторов для протаскивания, и мы не стали протаскивать дюкер. А теперь и тракторы, и водолазы, и даже танк. Да и река здесь не та.
…Перекур окончился. Водолазы, расталкивая обломки льдин в парившей на морозе полынье, начали спуск на дно Лозьвы. Сварщики ушли к чернеющим на снегу «семисоткам» – так называют газовики трубы диаметром в семьсот двадцать миллиметров, а Суханов повел своих механизаторов к тракторам, экскаваторам и трубоукладчикам.
Лозневой и Миронов пошли по берегу Лозьвы.
– Есть одна задумка по Лозьвинскому переходу. – Миронов смотрит хитровато, чуть прищуренными глазами. – Но надо проверить. Вдруг не получится…
Подошли к штабелям седловинных чугунных грузов. Это их навешивают на газопровод, когда его опускают на дно реки.
– Видишь, сколько утопим в Лозьве металла? А сколько таких рек впереди, – сердито сказал Миронов.
Лозневой молчал. Он знал, что тот ездил в Москву, в главк, доказывать свою идею обходиться без металла при протаскивании дюкеров. Вернулся оттуда сердитый – ему и не отказали, и не разрешили. Ответ был таков: «Вопрос изучается».
Миронов, словно отвечая своим давним мыслям, заговорил вновь:
– Был я и у Калтахчана и напрямик говорил с ним. Он мужик ничего, с ним можно. Так знаете, что он мне сказал? В общем, дал понять, что если бы мы взяли кого-то в соавторы из влиятельных людей главка, то дело бы двинулось быстрее. Я ему предложил, так он меня чуть из кабинета не выгнал. Раскричался. Говорит, что он и так наш союзник.
Договорились с ним никому не предлагать соавторства. Добивайтесь, говорит, сами, а я вам буду помогать, сколько у меня сил хватит. Надо это соавторство львов и зайцев прекращать. И еще знаешь, что он мне сказал: опять напомнил тот разговор, что был тогда на Ивделе. Если-де примут наше предложение, то как бы у нас с работягами конфликта не вышло. Станут нам платить за навеску железобетонных грузов в два раза меньше, а хлопот с ними больше. И что это за дикое правило?
– Калтахчан говорит, к сожалению, правду, – вздохнул Лозневой, – ваш трест за навеску железобетонных грузов с заказчика получит меньшую сумму, поэтому и оплатить рабочим должен меньше.
– Ну и как же теперь быть? – растерянно спросил Миронов и посмотрел на Лозневого.
– Надо воевать. Давай Сыромятникова подключим, – вдруг предложил Лозневой. – Я когда был в Ленинграде, он интересовался этим делом. Понравилось ему тогда у нас, и он готов помочь. Может, с министром переговорит.
– До министра, думаю, дело не дойдет. Но Сыромятникова подключить не помешает, – раздумчиво ответил Миронов. – Он пусть похлопочет, чтобы ребятам не срезали заработки. Чего ради они будут страдать из-за нашей рационализации?
Вышли на широкую просеку. По ней пройдет трасса газопровода. Помолчали. Потом Лозневой неожиданно спросил:
– Как на новом месте обживаются ребята?
– А чего им? Пообвыкли уже и здесь. Те же вагончики, а река и тайга еще лучше. Вот только город…
– Да, в Ивдель теперь уже на вездеходе не махнешь.
– Отсюда не махнешь, – засмеялся Миронов.
– Арсентий говорит, что из этой глухомани многие уже навострили лыжи. А я не верю.
– Треплется твой кержак, – недобро отозвался Миронов, – он мне тут как-то напел про Васю Плотникова. Дескать, за дружками собирается податься. А я посмотрел, ничего подобного. Он, конечно, тоскует по ним, трудно сходится с здешними ребятами, но держится молодцом. Недавно видел его на сварке труб, и ох как вкалывал… Кто думает сбежать, эдак не сможет.
– Да, работать он умеет. И характер у парнишки прорезается, – отозвался Лозневой и тут же добавил: – Конечно, здесь многое сделал Виктор. Он обещал…
– Сделать из него человека? – улыбнувшись, спросил Миронов.
– А ты откуда знаешь?
– Догадываюсь.
– Нормальный паренек. Правда, трудно ему. У нас ведь не мед. А тому, кто армейской закалки не прошел, особенно тяжело. Зато если отсюда в солдаты – служба будет легкой.
Лозневой оглядел зимний лес и скованную льдом Лозьву и, раздумывая, спросил:
– А не припугнули ли нас с тобою хлопцы Калюжного? Я все время думаю…
– Полагаю, что нет. Да и резона никакого. Знают, что завтра спущусь на дно сам и все проверю. Я другое думаю: нам надо торопить сюда другие водолазные станции. Сегодня же связывайся по рации с трестом. Они тебя больше признают, чем меня. – Миронов, улыбнувшись, глянул на Лозневого. – Ничего, одолеем. Только побыстрей эти две водолазные станции надо выбить. А впереди у нас, Олег Иванович, еще много таких. И все они одна труднее другой. Почти до самой Оби через них шагать. Теперь вот об Уренгое каком-то заговорили. Самотлор и Уренгой, Уренгой и Самотлор – о них такое рассказывают, что прямо не верится.
– Да, говорят, это точно, – подхватил Лозневой. – Я вот был в нашем институте, так Сыромятников показывал карту новых нефте– и газопроводов и понарассказывал мне такого, что голова кругом пошла.
– И выходит, дорогой Олег Ваныч, что здесь не только для нас, но и для наших детей и внуков дел хватит.
Лозневой посмотрел на взволнованное лицо Миронова и понял, что он сказал эти слова неспроста. Миронов ободрял его, давая понять, что он по-мужски понимает его.
