Текст книги "Поколение"
Автор книги: Владимир Еременко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 39 страниц)
9
– Да проснись же ты, проснись… Ну вставай, – услышал Виктор сквозь сон.
– Ну, ну, да что ты как бревно?
Виктор опустил босые ноги с койки и кулаками потер глаза. Перед ним стоял Лозневой.
– Что стряслось?
– В отряде Миронова несчастье. Двое на пожаре обгорели.
Виктора словно ветром сдуло с койки. Через минуту он уже был одет.
– Кто обгорел?
– Грицай и Силин. Силин ничего, а вот с Грицаем худо. Кровь для переливания нужна, кожа для пересадки. У тебя какая группа?
– Не знаю…
– Грицаю, нужна первая. А с нею всегда мука. Давай поднимай ребят.
Через четверть часа из вагончиков на двор лагеря, где ревел тягач-вездеход, начали высыпать люди. Лозневой, расставив руки и пытаясь остановить газовиков, выкрикивал:
– Машинисты трубоукладчиков, экскаваторщики, бульдозеристы не едут. Виктор! Слышишь, твоих механизаторов не берем.
Но никто не возвращался. Ребята, подняв воротники курток и втянув головы в плечи, стороной обходили Лозневого и прыгали в кузов вездехода.
– Бесполезно, – махнул рукой Суханов, – все равно никого не вернешь. Давай трогай, пока весь лагерь не всполошили.
Чертыхаясь, Лозневой полез в кабину вездехода и уже оттуда басовито закричал:
– Кончайте базар!
В кузов успело вскочить человек двадцать парней, и вездеход, громыхая гусеницами, словно по горному ущелью, помчался по узкой просеке. Вековые сосны и ели, упирающиеся в самое небо, могучие кедрачи расступались перед вездеходом и, казалось, тут же смыкались позади машины. Так ехали километров десять, и вдруг просека выскочила на настоящую дорогу, и ощущение, что вездеход до сих пор мчал по ущелью, стало еще явственнее. Сразу посветлело. Уже дрожали и гасли, как искры костра, полинявшие звезды. На горизонте проступали очертания темного леса, а где-то за ним должен быть Ивдель.
Город только просыпался. Разбрызгивая грязные лужи, затянутые первым ледком, вездеход мчал по улицам. Перед мостом через реку, разделявшую город на две половины, вездеход резко сбавил ход. Здесь тяжелая машина не могла без риска проехать, пришлось свернуть к броду. Над скользкими валунами кипела вода. Ловко обходя каменные глыбы, вездеход медленно продвигался вперед. Вдруг Виктор почувствовал, как вода захлюпала у него под ногами. Люди в кузове зашумели, шарахнулись к бортам, стали взбираться на лавки, на кабину. Нарочито истошно завопили:
– Братцы, тонем!
Виктор узнал голос Грача. «Значит, вся великолепная четверка здесь». Прошли самое глубокое место, вода схлынула, и ребята соскочили с бортов и крыши кабины на дно кузова. Виктор начал спрашивать, у кого какая группа крови. Но, странное дело, как и он сам, никто этого не знал. Лишь Мишка Грач смог назвать свою группу. У него вторая.
«Ну этот всегда все знает, – восхищенно подумал Виктор. – А может, и врет?»
У городской больницы – несколько забрызганных грязью грузовиков, толпятся люди.
– Наверное, строители с железной дороги, – бросил на ходу Лозневой Виктору. – Пожар подходил к их трассе, вот наши ребята и кинулись тушить. А теперь они…
– Знаю я этого Грицая, – отозвался Виктор, – лез, наверное, очертя голову и угодил.
– Долго зорюете, соседи. Все подходящие места проспали, – встретили шутками железнодорожники газовиков.
В полумраке раннего рассвета две группы людей сразу смешались, заговорили возбужденно, громко и весело, будто их собрало сюда не несчастье на пожаре, а радостное событие. Вспыхнули огоньки сигарет. Покрывая голоса других, басил Арсентий:
– Кирюха! Ты-то чего здесь?
– А ты? – обрадованно отвечал ему высокий парень в темном бушлате. – Мы дорогу из Европы в Азию тянем…
– А я с газовиками. Как там наши леспромхозовские?
– А ну их, – ответил высокий. – Потихоньку расползаются. Где больше платят, туда и рвут. Теперь, брат, и у нас есть куда податься. Все больше на нефть народишко прет. На Конду, Самотлор, а то еще Уренгой какой-то открыли. Там, брат, такие куски…
Виктор брезгливо поморщился, обходя дружков.
– У этих одно на уме, где больше урвать можно.
– Почему урвать? – недовольно отозвался Олег Иванович. – Люди хотят больше заработать. При социализме это не возбраняется…
Виктор недоуменно посмотрел на Лозневого: «Что это с ним?» Они прошли через шумевшую толпу к дверям больницы. В приемном покое их встретила дородная черноволосая сестра. Она сразу поднялась из-за своего столика и, подойдя к Лозневому, стала заговорщицки шептаться с ним. Виктор выжидающе смотрел. Вразвалку подходил Мишка Грач, и за ним, словно за матерью-гусыней, подтягивались Игорь, Стасик и Вася. «Вся четверка, как связанные», – отметил про себя Виктор и тут же прицыкнул на них:
– Тихо. Сейчас нас пометут отсюда. – Он опасливо перевел взгляд на след, который оставили на полу щеголеватые туфли Грача. Подошел к нему и прошипел в самое ухо: – Пиж-жо-он… Ты почему сапоги не надел?
– Так в город же ехали, – с веселым удивлением ответил Грач.
– Пижон несчастный! Здесь только одна уважаемая обувь – сапоги. Уясни, если хочешь стать человеком. Тащи свой выводок к печке, обсушитесь.
– Ладно, ерунда, шеф.
Шептание Лозневого с сестрой окончилось, и сразу его обступили ребята. Он предостерегающе поднял свою широкую, как лопата, ладонь и направился к выходу.
– Все в порядке, – сказал он на улице. – Уже идет операция. Врачи отобрали десять человек из железнодорожников. Они сейчас в операционной.
– Это мы знаем, – зашумела толпа. – А с кровью?
– Кровь тоже нашлась. Наша помощь больше не нужна. Врачи передают всем спасибо и просят разойтись.
Толпа еще сильнее зашумела, задвигалась. Но никто не уходил. Стояли, курили, обсуждали подробности пожара. Лозневой знал, что в это лето их особенно много в тайге. Отряды противопожарной авиации не справлялись, и тогда на борьбу с пожарами бросали геологов, газовиков, нефтяников, железнодорожников – всех, кто оказывался поблизости. Один из пожаров подошел к трассе строящейся железной дороги. Пришлось прекратить все работы на этом участке и отстаивать лес и дорогу.
Три дня бились с пожаром. Бросили сюда всю технику с участка, а он все лез и лез, тесня людей. Объявили тревогу по всему району. Пришлось послать своих людей и Лозневому. Пожар загнали в болото и сейчас строго стерегли, не давая ему выбраться.
Лозневой прислушивался к разговорам и думал о том, что ему делать с приехавшими в Ивдель ребятами. Он понимал, что эта вынужденная поездка в город была для всех вроде неожиданной премией, какую они заслужили, работая в тайге. И сейчас собрать ребят, посадить на вездеход и увезти их опять в тайгу просто невозможно. Но он знал и другое, что значит для стройки потерять один день в такое время, когда установилась хорошая, сухая погода. Положим, то, что день потерян, он знал уже тогда, когда ребята садились в вездеход, поэтому и не хотел брать с собою механизаторов – самых нужных на стройке людей. Но тревога за жизнь пострадавших на пожаре вытолкнула мысль о потерянном дне. А сейчас, когда их помощь здесь была не нужна, потеря этого дня казалась ему недопустимой.
Стоит сказать, что надо возвращаться в лагерь, сейчас же каждый заявит, что у него в городе неотложные дела. Все в один голос начнут просить остаться на день. И не отпустить будет нельзя. А отпустишь, разбредутся они по городу, и весь день будет стоять стон на его улицах: «Гуляют газовщики», а уже к вечеру станут раздаваться из милиции звонки. И нужно будет ехать и выручать, и все равно найдутся такие, каких не выручишь, и выбудут они кто на неделю, кто на десять, а кто и на все пятнадцать суток. Но не лучше ли уж самому отдать ребятам этот день?
– Виктор, давай соберем ребят.
Тот посмотрел на него испытующе.
– Решил отпустить?
– Решил.
– Ой смотри. Только этого тебе еще не хватало.
– Ничего. У меня есть идея. Вечером всех соберу и отвезу в лагерь.
– Где? В милиции?
– Нет, в ресторане.
– Точно, только там их и можно будет собрать, – усмехнулся Виктор.
– Там я их и соберу. Вот сейчас договоримся. Придут все, поужинаем и поедем домой.
– Да ты что, серьезно? – вспылил Виктор.
– Серьезно. Днем каждый по своим делам будет бегать по городу, а вечером все соберемся в «Севере», отметим нашу вылазку и поедем.
Видя, что Лозневой не шутит, Виктор развел руками.
– С ума человек сошел. Ты что, хочешь, чтобы завтра твое персональное дело разбирали?
– Не страшно, – вдруг рассмеялся Лозневой. – У меня одно уже есть. С женой развожусь.
– У нас это называется: сам сострил, сам и смейся, – недобро буркнул Виктор.
Когда газовики собрались у вездехода, Лозневой ловко вскочил на подножку, держась рукою за дверку, будто повис над толпой.
– Хлопцы, есть два предложения. Первое: устроить сегодня выходной день, – он сделал короткую паузу, переводя дух, и добавил: – Второе: сегодня же перед отъездом в лагерь собраться в «Севере» и поужинать всем вместе.
Оба предложения вызвали у ребят такой восторг, что он еле успокоил их.
– Решайте, на сколько часов назначить нам товарищеский ужин.
– Чем раньше, тем лучше, – послышались сразу несколько голосов.
– Братцы, – загремел бас Арсентия, – а может, мы прямо сейчас и начнем ужинать?
Все захохотали.
– Ей-богу, – подхватил Грач. – Первый раз слышу, когда Арсентий по делу высказывается. Надо уважить.
– Если часиков в шесть? – предложил Лозневой. – За день каждый все свои дела справит и…
– Давайте в три, – неожиданно шагнул вперед молчавший до этого Виктор. Он стоял немного в стороне, показывая всем своим видом, что не только не причастен к этой затее, но и осуждает ее.
– Правильно, – подхватили сразу несколько голосов. – Чего маяться. И будет это не ужин, а обед.
– Если так дело пойдет, – стараясь перекричать всех, вопил Грач, – твое мудрое предложение, Арсентий, примут и мы начнем с товарищеского завтрака. А завтра в местной газете появится коммюнике. Знатный механизатор величайшей в мире голубой магистрали Арсентий Макаров в честь своих друзей дал завтрак, который прошел в теплой, дружеской обстановке.
– Не говори, Грач, длинно, ибо жизнь коротка, – прервал его Виктор. – Если нет возражений, то в три часа, но при одном условии: каждый является как стеклышко. Тех, кто нарушит конвенцию, к высокому собранию не допускаем.
– Решение окончательное и обжалованию не подлежит, – дурачась, прохрипел Грач.
– Вот что, ребята, – начал Лозневой. – У меня просьба – не подводить. Быть людьми. Вы знаете, о чем я.
В ответ понимающе зашумели.
Вскоре около вездехода остались только Лозневой и Суханов. Глядя вслед газовикам, Лозневой тревожно спросил:
– До обеда выдержат?
– Если исходить из формулы Маркса, что свободное время – пространство человеческого развития, то должны выдержать. В этом городе можно сходить в баню, парикмахерскую и кино. Уйдет как раз полдня. На сем человеческое развитие закончится, и они потянутся в «Север»…
Лозневой откровенно расхохотался.
– Старик, я бы тебе за одно это глубокое исследование зачел твой кандидатский экзамен по политэкономии.
– А я, Олег Ваныч, за твой дюкер давно бы без защиты доктора присвоил.
– Ну вот, видишь, какие мы с тобой выдающиеся. А теперь, гений Суханов, давай подумаем, как помочь Миронову. Пока стоит погожая погода, надо немедленно подкинуть в его партию людей. Ночью, когда он мне сообщил об этом несчастии на пожаре, слезно просил людей.
– Сколько?
– Мне хотя бы человек пять, – подражая Миронову, ответил Лозневой. – И не только просил, но и обещал за неделю-полторы, если продержится погода, закончить все изыскания в сорок третьем квадрате. Представляешь? Мы целое лето на него жмем, а он все отнекивается. А тут вдруг сам говорит: смогу. А уж раз Миронов говорит – верить можно. Надо только дать ему этих людей, и он кровь из носа, а сделает.
– Раз так, обязательно надо, – подхватил Виктор. – Ведь тогда мы можем…
– Ты даже не представляешь, что мы можем, – прервал его Лозневой. – Мы зимой выдаем рабочие чертежи по этому злополучному сорок третьему и с весны открываем газовикам фронт работ сразу с двух сторон трассы. Здорово?
– Здорово!
– Через два дня лечу вертолетом в головную колонну. Мог бы договориться, чтобы забросили по пути наших людей к Миронову.
– Полечу я.
– Ты погоди, – остановил его Лозневой. – У тебя здесь дел не расхлебаешь. Надо кого-то другого.
– Если Миронов обещал за две недели окончить изыскания, то ехать надо мне. Я тогда с этими данными прямо к проектировщикам подамся.
– А без этого нельзя?
– Нельзя. Совесть не позволяет.
– Не позволяет? Эх, Виктор, домудришься ты, что махнет на тебя рукой Инна и будет права.
– Не махнет. У нас с ней железный уговор.
– Ну ладно, полетишь ты. А еще, – и, оборвав мысль, Лозневой добавил: – А что, если нам этих пареньков прихватить?
Заметив нерешительность на лице Виктора, Лозневой спросил:
– Думаешь, не подойдут?
– Да нет. Говорить с ними трудно. Все решает Грач. А парень он с большим норовом. Может заартачиться. Мы их немного обидели.
– Чем? – насторожился Лозневой.
– Они сварщики, а работают…
– Ну, знаешь, это тебе не завод, а стройка. Какая работа есть, ту и делаем. Все так. Найди подход. Не мне тебя учить.
– А если все-таки заартачатся? – колебался Виктор.
– Тогда придется просить у подводников.
– У них тоже сейчас горячка перед штурмом Ивделя. Механизаторов брать нельзя. Все на счету.
– Пусть дают. Мы же тебя им на целую зиму отдали, – одними глазами улыбнулся Лозневой.
День был настолько богат впечатлениями, что Вася Плотников, несмотря на усталость, не мог сразу уснуть. Он запустил руку под матрас, достал дневник, ручку-фонарик и начал писать.
ИЗ ДНЕВНИКА ВАСИ ПЛОТНИКОВА
«Какой сегодня был день! Начался он в четыре утра, сейчас первый час ночи, а ребята все еще колобродят, никак не угомонятся. Железнодорожники нас опередили. Кожа и кровь уже были не нужны, а нужен был компот. Принесли больным тридцать банок, и был скандал. До обеда соскабливали лагерную грязь в ивдельской парилке. А потом бродили по городу и сияли как медные пятаки. Мишка, как всегда, острил. Он сказал, что первые шесть месяцев после бани чувствует себя здорово. Но глаза грустные. Стасик ходил и ныл. Проклинал тайгу, Ивдель и все на свете. Его широкой степной натуре здесь тесно, ему нужен простор, лес давит на психику. Игорь поддакивал, и они такую скучищу развели, что я еле дождался обеда. Хотелось сбежать. Сесть на поезд и махнуть домой. Во какие меня мысли посещают!
…А потом у нас был товарищеский обед в «Севере». Олегу Ванычу может здорово влететь. Хотя драки как таковой не было. Правда, Арсентий и его дружок схлопотали. Но это уже было вне «общественного места», а когда их грузили в вездеход. За столом все о’кэй. Собрание открыл сам Олег Ваныч. Он сказал, что если пить без тостов, то это будет пьянка, а если с тостами, то общественное мероприятие. Проголосовали за мероприятие. Были песни: начали с Окуджавы и Высоцкого, закончили русскими народными.
Виктор пришел со своей невестой. Ничего, симпатичная. Только, как и я, ростом не вышла, не для нашего Севера. Но зубки у нее острые. Когда Арсентий хамить начал, так отшила его, что он, бедный, ноги в руки и на другой край стола. Вообще, как сказал Олег Ваныч, ее присутствие украсило наше басурманское мужское общество.
Много было смешных тостов. Я их не запомнил, потому что сильно хохотал, а вот грустный помню. Сказал Олег Ваныч, и у него такие глаза были, что мне не по себе стало. Вот его тост.
У цыгана воры украли доброго и быстрого, как огонь, коня, оставив ему клячу. На ней цыган пустился в погоню. Вор хлестал скакуна плетью, а цыган ласково понукал: «Милая, поднажми, в том коне вся моя жизнь, прошу тебя, поднажми». Вор плеткой, а цыган лаской, и расстояние вдруг стало сокращаться. Вот уже виден силуэт коня, потом спина всадника, его шапка и плеть в руках. Вор все ближе и ближе, но силы у старой лошади иссякли, ласковые слова уже не помогают, и тогда она повернула голову к цыгану, сказала: «Погладь меня, дорогой, за ушами». Цыган нежно погладил. Лошадь рванулась из последних сил и настигла вора…
Так выпьем же за то, чтобы нас чаще гладили за ушами.
Виктор Суханов после этого тоста сидел как каменный. Замер, прилип глазами к Олегу Ванычу. Ох и переживает он за него!
Грач тоже как туча, почти не острил. Стасик и Игорь гнули свое: «Из этой дыры надо бежать, и чем раньше, тем лучше. Зимой здесь богу душу отдашь». Мишка сначала соглашался, а потом взвился, будто его укусили. За грудки Стасика и орет: «Тебе нельзя, а другим можно?»
Ребята думали, у нас драка, а Грач им: «Топайте, у нас мирный разговор за жизнь».
Что происходит с нами? На Севере мы как-то скуксились. Может, это оттого, что нет у нас здесь настоящего дела? «Если ты строитель, то должен делать все», – говорит Олег Ваныч. А Грач считает, что у сварщиков должна быть своя гордость, как у моряков или летчиков. Кто тут прав? Конечно, себя в обиду не надо давать, а с другой стороны, здесь стройка. Да еще какая. И все строители – солдаты. А раз ты солдат, то нюхай порох».
10
На другой день вечером Суханов и Лозневой вели разговор с ребятами.
– Пока стоит добрая погода, мы и часа не можем терять, – объяснял Виктор. – Здесь и завтра же может так застрогать. У нас жилье, город под боком, а там палатки, рюкзаки да консервы. Надо выручать.
– А при чем тут мы? – нагловато сузив глаза, спросил Грач. – Если все, что говорилось сейчас, посвящается нам, то у нас тоже есть к начальству встречный вопрос.
Видно стыдясь своего развязного тона, Мишка встал. Лицо напряглось и покраснело. Но он превозмог себя и, напустив обычную личину грубоватой независимости, продолжал:
– Мы требуем работы по специальности, а вы нас за это еще дальше в тайгу выпихиваете?
– Мы тоже не сельские и понимаем, – поддержал Грача Игорь Самсонов.
Но Михаил недобро глянул в его сторону, и тот умолк.
– Это похоже на зажим критики, – продолжал Грач. – Если вам не нужны сварщики, так и скажите. Мы поймем. А финтить нечего.
– Брось дурака валять, Мишка, – почему-то рассмеялся Суханов. – Подумай, что ты несешь? Какой зажим критики? Не было труб, вот вы и работаете на подсобных. А сегодня получили телеграмму из Челябы. Трубы отгружены. Через несколько дней они придут, и тогда успевай только поворачиваться…
– Давайте серьезно, – вмешался в разговор Лозневой, – сварщики нам нужны вот так, – и он поднес ладонь к горлу. – И все же мы посылаем вас к изыскателям. Почему? Тут простой расчет. Труб не будет еще неделю, а то и все десять дней. Как раз на это время и просит Миронов рабочих. Если послать кого-то из механизаторов – сорвем работы у себя… Надо ехать вам.
Вагончик затих. Все ждали, что скажет Грач. Но он, прислонившись плечом к дощатой стене, молча курил да бросал колкие взгляды на парней своей четверки.
– Надо ехать, ребята, – вздохнул Вася Плотников.
Грач метнул в его сторону обжигающий взгляд, а Игорь Самсонов прикрикнул:
– Ты чего за других?
– Я не за других, я за себя… – тихо поднялся Вася, – но нам надо ехать.
– Вот и поезжай, – выпалил Игорь.
– Я поеду, но и вам тоже надо…
– Мы не едем! – оттолкнувшись плечом от стены, сказал Грач. Он произнес эту фразу звонко, даже радостно. – Мы все остаемся. Вася Плотников тоже остается, он передумал.
– Нет. Я не передумал, – выкрикнул Плотников, и его круглый подбородок дрогнул. – Я поеду!
– Значит, передумаешь, – как можно спокойнее продолжал Грач. – Мы, Олег Иванович, свои права знаем и отказываться от них не думаем.
– Права-то ты знаешь, – вспылил Виктор, – а совесть забыл, – он собирался еще что-то сказать, но, натолкнувшись на осуждающий взгляд Лозневого, сдержал себя. – Ладно! Оставайтесь. Других пошлем.
– Я, Олег Иванович, поеду, – почти сквозь слезы прокричал Вася.
– Обойдемся, – раздраженно бросил Виктор, и в его сердитом взгляде все прочли: «Что ты можешь, мальчишка, там сделать?»
Лозневой резко повернулся. Лицо его напряглось.
– Плотников поедет. Вам, ребята, тоже надо ехать. – Он посмотрел на Грача и тихо добавил: – На стройке так бывает.
Виктор нетерпеливо передернул плечами.
– Да разве они поймут!
Грач вскинул голову.
– Мы не понимаем. Мы несознательные.
– Что ж, жаль, – неохотно поднялся Лозневой. Казалось, он утратил интерес к теме разговора. Подождал немного и направился к выходу.
– Пижон, – подошел вплотную к Грачу Виктор.
Тот не отвел взгляда, лишь переступил с ноги на ногу и неестественно вытянулся, точно хотел поравняться ростом с Виктором. Но глаза Грача были на уровне подбородка Виктора. Так они постояли с минуту.
– Трепло! – бросил Суханов и отвернулся.
Лицо у Грача запылало, словно ему влепили пощечину. Он даже рванулся к Виктору, но тот шагнул к выходу и с порога крикнул:
– Обойдемся!
– Мы тоже! – овладев собою, ответил Грач и пошел к двери. За ним метнулись Игорь и Стасик.
Вася шел рядом, но его не замечали. Тогда он забежал вперед, пытаясь остановить друзей.
– Ребята, да что вы? Так же нельзя!
Но его молча обошли, как обходят столб.
– Остановитесь. Так же нельзя. Нельзя…
– Что нельзя?! – склонился к его лицу Грач. – Что нельзя?!
Перед Васей дрожали покрасневшие белки Мишкиных глаз, но он не отстранил лица, а прошептал:
– Нельзя нам отказываться… Нельзя…
– Салага ты несчастный, – подошел Игорь и стал оттирать плечом Васю.
– А ну катись отсюда, пока я из тебя Квазимоду не сделал! – прикрикнул Стасик.
– Не трогайте его, малахольного, – бросил Грач, – пусть катится на все четыре.
Они вновь не спеша обошли его и пошагали к своему вагончику. Вася стоял оглохший, раздавленный.
– Грач! Игорь! – услышал он свой срывающийся голос. – Погодите…
Но те даже не повернулись. Он окликнул их еще раз и услышал рассерженный голос Грача. Вася смотрел ребятам в спины, так и не решившись идти за ними. Когда те скрылись за вагончиками, он все еще стоял. Потом, втянув голову в плечи, побрел из лагеря.
…Стал приходить в себя только на берегу Ивделя. Шел от валуна к валуну, угадывая, как хороших знакомых, могучие камни. Дорогая река, ей нет дела до людей, звенит и звенит серебром студеной воды, катит мелкую гальку по каменистому дну, и не властно над нею время. Вася даже обрадовался, что попал сюда. «Посижу, – думал он, – подожду, и, как всегда, явятся ребята. Они погорячились. Грач первый поймет, что погорячился, и скажет ребятам: «Айда на Ивдель». И здесь у воды все станет на свои места».
«Мы не зайцы, чтобы бегать со стройки на стройку. Как другим, так и нам», – вспомнил он слова Мишки и почти поверил: ребята придут. Если не придут Игорь и Стасик, то Мишка явится обязательно. Немного остынет, сойдет с него и придет. Не может же он вот так взять и наплевать на все. Грач не такой. Он справедливый. Год дружбы, да еще такой, как у них, тоже не зачеркнешь.
Вася начал искать сравнения, какая же у них была дружба. Он был немного поэтом в душе. Почему была? Она есть. Их дружба закалялась в пекле Каракумов, и ее не заморозит лед Севера. Брр, за такие слюни можно схлопотать от Грача по шее. Ох и не любит же он такого! А он, Вася Плотников, любит. Ему хочется говорить красиво, хочется высоких, звонких слов. Он всегда ищет их, но произносить боится. Ребята сразу поднимут на смех. «Опять нюни распустил, – рявкнет Грач, – ты мужчина, рабочий класс, не суетись». И выйдет, что прав Мишка.
Звенит и звенит голосистый Ивдель. «Такой чистой, как слеза, воды теперь почти не увидишь, – тревожно скачут мысли Васи. – Ее можно встретить только здесь, на далеком Севере, да где-нибудь высоко в горах, куда еще не дотянулась рука цивилизации». Ох как Вася любит эту живую воду! Из-за одной ее можно прожить здесь всю жизнь. Но сегодня даже река не радует.
Чем дольше глядит он на шумный бег голосистого Ивделя, тем глубже закрадывается в него тревога. Спор у Лозневого был неспроста. Он поделил их на разных людей. Вася остался на этом берегу реки, а они на том. Ребята не стали слушать его. Почему случается так, что близкие люди вдруг перестают слушать друг друга, как глухие. Почему?
Второй раз в своей жизни Вася сталкивается с этим. Полтора года назад он сам вот так же не стал слушать Таню. И не потому, что она была не права, а он прав, а так, из дурацкого самолюбия. Свою Таню, с которой целый год дружил и уже целовался, он увидел с Сережкой Потаповым. Что-то закипело в нем тогда, захлестнуло горячей обидой, он повернулся и ушел. Его окликнул сначала Сергей, потом позвал робкий голос Тани, но Вася даже не повернул головы. Он уходил как каменный, не уходил, а уносил себя от предавших его друзей, решив, что с ними покончено навсегда.
Сейчас, когда Вася вспоминал эту сцену ревности и глупой мести Тане, у него горели уши. Какой же он был лопоухий! Вася уезжал на стройку. В доме поднялся переполох, мать закатывала истерики, но Вася стоял на своем. Еду, и все! Теперь Вася должен доказать не Тане и не домашним, а самому себе: в нем есть характер, он может прожить сам. Помог отец, человек, которого Вася больше всех любил на свете и с кем у него до сих пор самые трудные отношения.
– Не убивайся! – кричал отец на мать. – Пусть едет. Пусть. Набьется ему там пыли, куда надо, через край. Тогда он вспомнит родителей. Пусть катит. Через месяц дома будет.
Эти «через месяц» словно подхлестнули Васю. Колыхнулась острая обида. Отец-то должен понять его…
– Нет, не приеду.
– Посмотрим…
– Посмотрим!
И Василий тут же начал собираться. Мать испуганно притихла. Смотрела то на мужа, то на сына, а они, словно взъерошенные петухи, топтались друг перед другом.
Уезжал через два дня. Отец настоял, чтобы он ехал на строительство газопровода Бухара – Урал. Там работал его армейский друг не то начальником участка, не то прорабом. Отец написал ему письмо.
– Бери, бери, – совал он письмо Васе и шепотом добавлял: – Мать уважь, будь человеком.
На вокзал пришли ребята-одноклассники и с ними Таня. Вася был одинаков со всеми, давая понять Тане, что между ними все кончено. Когда она, улучив минутку, виновато шепнула ему: «Я напишу тебе», он холодно ответил: «Не стоит». И все. Больше не мог выдавить ни слова, потому что вдруг понял, что уезжает из дому. До сих пор были только слова, а сейчас действительно уезжает, и его обдало такой жалостью к самому себе, матери, сестренке, долговязой худенькой Ольге, которая стояла рядом, неестественно прямая и напряженная. А он не знал, что ему делать с собою, и молил об одном, чтобы поскорее уходил его поезд. И опять выручил отец. Он подошел и взял сына за плечи:
– Давай, Васек, прощаться, не вешай носа, не на край света едешь, – поцеловал и легко подтолкнул к матери, – пиши, ее не забывай.
Что говорила мать, Вася не слышал. Он будто лишился слуха. Робко отошли в сторону ребята. Таня сначала опустила голову, а потом отвернулась. Повисла у него на шее сестренка и неловко ткнулась носом и губами в щеку и подбородок. Он подошел к ребятам и стал прощаться с каждым за руку, они что-то говорили, Вася отвечал, но что – не помнит, подошел к Тане. Запомнил ее руку, горячую и влажную…
Очнулся в поезде от сердитого окрика проводницы:
– Постель будете брать?
А потом Бухара – Урал. Никакого друга отца он разыскивать не стал. Рабочие здесь нужны, его оформили такелажником, поместили в общежитие, выдали матрац, две простыни и ватную подушку. Началась его самостоятельная жизнь.
И все в ней было так, как предсказывал отец. Хватил он этой самой пыли по самые ноздри. Как он выдюжил первые недели? Держался на одном самолюбии, помнил слова отца: «Через месяц дома будет» – и свои: «Нет, не приеду!» Сцепил зубы и терпел: хоть месяц да проживу без родителей. А потом такая тоска напала, хоть в петлю. Каждую ночь дом снился и Ольга, и мать, какие они стояли на перроне вокзала, и отец. И он дрогнул. Хватит, доработаю до получки и махну домой. Уже и прорабу объявил: с повинной возвращаюсь в родительский дом, не я первый, не я последний, и тут встретил добрую душу Грача и его друзей.
…Ребята не пришли. Зря надеялся. Так и должно быть. Сейчас они уже и не думают о нем, даже не ругают его. Просто говорят о своих делах, словно и не было никакого Васьки Плотникова.
Он сидел долго на теплом валуне и все смотрел и смотрел на воду, пока она из хрустально-прозрачной не сделалась мазутно-черной. Как долго хранят камни дневное тепло! Вася поднялся, погладил неровный овал гранитного валуна и побрел в лагерь… Его постель над постелью Грача. Если Мишка уже спит, он незаметно прошмыгнет, а если читает, нужно будет говорить с ним. О чем? Опять о том, что они не правы? А может ли быть так, что ты один прав, а все трое твоих друзей не правы? Один за всех и все за одного. В дружбе надо уступать. А как же тогда твоя совесть? Как остаться человеком?
Рождалось все больше и больше вопросов, и он не знал, как на них ответить. Знал одно: от своего слова не отступится. Что бы о нем ни думали ребята, какими бы глазами ни глядел на него Грач, он все равно поедет к Миронову.
