Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)
Жена есть имущество семьи. Вот и досталось мне в имущество еще четыре жены. Только им со мной не справиться, ибо я вижу нутро их. А нутро их лживо. Женщина лжива в разговоре. Лжива, когда молчит в одиночестве, ибо в это время она обдумывает, как обмануть мужа. Лжива, когда смеется и когда плачет. Смех ее – притворство, нужное чтобы усыпить бдительность мужчины, а слезы – чтобы заставить жалеть и этим ослабить мужа. А еще я не расстаюсь с плетью. Ведь сказано в святых книгах: Муж имеет право наказывать свою жену и бить ее для исправления!..»
«Не то и не так… И не те…»
«Что ты бормочешь, Гудо? Что мотаешь головой? Ты слышал и другие слова? Эти?»
Опять отворяется мозг по велению демона…
Грязная харчевня на какой-то тысячной дороге, по которой прошагал Гудо. Зверски пьяный Армисий уже перестал плакать над порванной струной. Сегодня его лютня не заработает и на ночлег в хлеву:
– Кто я?.. Кто? Жалкий жонглер[48]48
Исполнитель песен трубадуров.
[Закрыть], который так же сочиняет и исполняет собственные поэмы. А что такое поэма? Это жизнь, которую поэтически подняли над ее правдой. А что в этой поэзии? О чем она? В основном о женщине… Кокетство, изменчивость, легковерие и легкомыслие, глупость, жадность, завистливость, богопротивная хитрость, коварство… И это далеко не полный список нелицеприятных женских черт, которые используют и поэтами при королевских дворах, и глупыми вилланами[49]49
Крестьяне, зависимые селяне.
[Закрыть] в их пьяных песнях. «Цветок любви – роза. Ведь под ее пурпуром скрываются шипы». Красиво! Правда?
Говорят более двухсот лет назад, при дворе герцога Аквитанского собралось благородное общество, которое (представь себе хотя бы на мгновение) боготворило «прекрасную даму» и отделило кусочек любви к Господу для того, чтобы передать ее рыцарям. Такие нашлись. Они даже привселюдно заявляли, что любят ту или иную благородную даму. Даже соглашались ради своей возлюбленной жертвовать жизнью. Тогда и песни трубадуров посвящались прекрасным дамам и верным данному обеду рыцарям. Сейчас… Сейчас. Ах, вот вспомнил:
«Когда я ложусь, всю ночь и на следующий день,
Всё думаю: как мне услужить вашей милости.
Моё тело ликует и полно радости оттого, что думаю о вас!
Моё сердце принадлежит вам!..»
Говорят, благородные дамы даже создали «суд любви», на котором разбирались дела любовные с полным соблюдением всех норм морали и судебного права. Вот как было.
Было, но не долго. Со временем с этой и другими ересями разобрались. Когда под копытами французских крестоносцев пал погрязший в ересях Прованс, последний оплот «прекрасной дамы», трубадуры перестали сочинять песни о любви между женщиной и мужчиной, об их высоких отношениях, клятвах и страданиях.
Почему? Просто нужно оглядеться вокруг себя и все станет понятно. Даже короли бьют своих венчанных жен, а те благодарят и говорят: «Когда вам будет угодно, можете повторить ваше величество!» Может еще где-то, и кто-то как исключение и проявляет уважение к своей женщине, но это действительно исключение. Отношение к женщине крайне жесткое, неуважительное и грубое. Как бы высокородна женщина не была, ее удел рожать детей и быть вечным учеником у своего мужа, без права на шедевр.
Вот как! А ты говоришь она вторая половина твоего сердца. А может тебе песни сочинять. Хотя с такой… Разве что под маской петь. Пойдем вместе. На пропитание добудем. Я буду петь, а ты… Если кто-то платить не станет… Выбрось ее из головы, вон смотри, какие шлюхи нам машут из того угла….»
Гудо качает головой, и что-то неразборчиво говорит. Он не согласен. Ни тогда, ни сейчас.
* * *
«Ты пытаешься стать мне непокорным. Это же смешно, мой мальчик Гудо! Все, что есть нужного и полезного в твоей чудовищной голове от моих знаний и стараний. Даже после своей смерти я всегда был с тобой. Вспомни, сколько раз я спасал твою жизнь. А кто лечил твои руки, ноги, внутренности! Я никогда не покидал тебя. Я живу в тебе и тобой!
Я всегда даю тебе правильные советы и указания. Спроси себя – правда ли это? Правда! Благодаря мне ты избавился от проклятых стрел и залечил раны. А когда вследствие твоей душевной слабости и отчаяния (а кто в этом виновен, как не твои девочки?) у тебя родился жар, что мог убить тебя, кто посоветовал тебе воспользоваться единственной доступной возможностью – принять холодную морскую ванну? Ведь она помогла. Ты сбил пламя, лизавшее тебя изнутри. Верно? Не будь меня с тобой, ты бы не дал швырнуть себя в море, и скорее всего погиб».
Гудо согласно кивает головой и тут же пытается качнуть ее в знак несогласия.
«Я знаю все, что ты хочешь мне возразить. Твои возражения смешны, а поступки… Мягко говоря, когда ты отворачиваешься от меня, то поступаешь как сумасшедший. Ну, зачем ты откусил хрящик на верхнем кончике ушка младенца? А что это за песня, которую ты бесконечно напеваешь? И зачем? Ну, зачем ты вытащил из кучи дерьма свои зубы? Ты же знаешь – их приживить невозможно! И чему ты улыбаешься, мой мальчик Гудо? Твоя улыбка всегда была страшнее страха. А теперь еще и без зубов…»
«Я радуюсь».
«Радуешься? Чему? Не пойму…»
«Вот этому и радуюсь! Радуюсь тому, что ты не понимаешь и даже не догадываешься. Значит моя душа и мой разум еще не полностью в твоей власти. Я могу тебе препятствовать. Я способен себя защитить. Я не дам тебе воскреснуть в моем теле. Ведь именно этого ты желаешь. Вернее тот демон, который вышел из твоего мертвого тела и теперь желает возродиться во мне.
Но этому не бывать. Твое место в аду…»
«А мои знания, умения?»
«Доброе приумножится, злое изгинет…»
«Как и чем приумножится?»
«Кое-что ты вспомнишь. Кое-чему научишься, и даже удивишься. Так что вспоминай и удивляйся!»
Гудо не нужен меч памяти. Ему незачем рубить бестелесный дух. У него есть оружие пострашнее, ибо его слова это многочисленные стрелы, не знающие промаха.
«Эй! Так ты всегда обращался ко мне. А когда произносил «Эй!» погромче, значит, я должен был слушать тебя, как самого Господа. «Эй! – сказал ты. – Смотри! Хорошенько смотри. Что ты видишь во внутренностях этого мужчины и этой женщины? Пока твоя тупая башка соображает, скажу: ты видишь Бога! Ибо сказано в Книге Бытия: «В день шестой Бог создал человека по своему образу и подобию и сделал человека мужским и женским».
Где здесь слова о более позднем сотворении женщины? О каком кривом ребре ты говорил? Какие твои слова вернее? Твои, как и других, кто святое писание читает разными глазами! А кто неоднократно указывал на то, что кости, мускулы, сосуды, органы для мужчин и женщин одинаковы. Вот она мудрость Господа нашего, давшего лекарям значительное облегчения в трудах медицинских. Верно?»
«Это так, но…»
«Но принимай и другое… – «… нет мужского и женского во Христе». Так писал сам апостол Павел в Послании к галатам…»
«Этого я тебе никогда не говорил».
«Не говорил. Но научил читать и понимать. Я обошел сотни полумертвых городов и селений. Жил во многих монастырях. Везде я находил книги и читал их. Сначала чтобы приутишить собственную боль. Затем чтобы понять страдания еще живых и немой укор уже умерших. А еще в пути я встретил сотни мудрых и добрых людей. Так что знания мои приумножались. Они есть везде. Их только нужно впитывать, раскладывать по полочкам и передавать другим.
Но я тебе, мэтр, не все еще ответил…
Ты говоришь: женщина зло и низшее существо. Ты говоришь это не от себя. Не можешь ты не знать очевидного. Ведь Адам несет большую ответственность за грехопадение. Ева первая поддалась соблазну, но ведь и Адаму Бог дал заповедь, которую тот нарушил. Святой Амвросий указывал, женщине может быть найдено оправдание, а мужчине нет: ведь она сопротивлялась могучей силе дьявола, а мужчина не сопротивлялся даже ей, слабой Еве.
У тебя же Гальчини я видел книгу с проповедью «Ко всем женщинам». Она от мудрости Хумберта Романского. И что писал уважаемый тобою монах-доминиканец?
Он утверждает, что женщине Богом даны многие преимущества над мужчинами: по природе, по благородству и по славе. По природе она превосходит мужчину своим происхождением: мужчину Бог создал на презренной земле, женщину же – в раю; мужчина сотворен из праха земного, женщина же – из мужского ребра. По благородству женщина выше мужчины. Страдания Христа пытались предотвратить женщины: жена Пилата и Мария Магдалина, в то время, как ничего неизвестно о подобных усилиях мужчин. И наконец, она превосходит мужчину по славе. Богородица расположена в иерархии сил небесных над всеми, в том числе над ангелами. В ней женская природа поднялась над мужской в достоинстве и власти своей.
Разве это не понятные, а самое главное – не верные слова?
А вспомни Новый Завет. «Жена, облеченная в солнце» спасает человечество в Апокалипсисе…
Даже если и верно суждение о первородстве греха от слабости Евы, то его в полной мере искупила другая женщина. Пусть Ева и погубила мир, но его спасла святая Мария, подарив жизнь самому Спасителю! С женщины Евы началось зло, с женщины Марии началось добро!»
«Да, Гудо… Кое в чем ты разобрался и без меня. Но и в этом труды мои. На невспаханном поле не взойдут полезные колосья».
«Одни поле вспахивают затем, чтобы получить урожай, вторые, чтобы трудней было пройти вражеской коннице, третьи – засеять его костями, камнями и солью, чтобы ничего враги не могли на нем вырастить. Меня ты вспахивал и тут же перепахивал, не давая взойти росткам. Не все они погибли. Многие дождались своего часа. Они взошли не только знаниями, но и осмыслением прожитого, увиденного и услышанного. Я бы мог еще многое сказать. И о ведьмах, и о том, как мужская сущность желает раболепия от женской, и многом, многом другом.
Но этого больше не будет. Я понимаю – ты желаешь утвердить беседами свое присутствие во мне. Я о тебе забуду, и ты возвратишься в ад».
«Ты меня никогда не забудешь. Ты от меня никогда не избавишься. Все и вся имеет обратную сторону. Зла и добра в мире поровну. И во мне того и другого поровну. И вовсе я не демон, а… Поговорим позже. Сейчас знай мою доброту. Ты думаешь, почему тебе стало тяжело дышать? Ты чувствуешь, как обвисли легкие, и замедляется кровь. Я тебе подскажу – тебя душат. Тебя пытаются убить. Но я не позволю этому.
«Эй!» очнись! Защищай свою и мою жизнь»…
* * *
Молния пронзила мозг Гудо, от него ломаными блестящими нитями вмиг растеклась по всему телу. И тело ответило своему владыке множественными жалобами. Вот только если ноги выли от того, что их с усилием прижали, то легкие, а за ним и сердце уже кричали от нехватки воздуха и сгущающейся крови. А сдавленное горло постепенно затихало, немея от сильного захвата.
И все же боли в нем не чувствовалось. Значит, крепкие мышцы шеи Гудо пока еще не позволили сломать рожковую подъязычную кость, хрящи гортани и свернуть кадык. Только шея уже деревенела от недостатка крови и от того сверх усилия, с которым она противилась стальным пальцам душителя. Это уж почувствовал сидящий на груди Гудо человек и в предвкушении желаемого приподнялся, чтобы усилить свою хватку массой тела.
Именно это и спасло Гудо. Теперь предплечье правой руки освободилось от тяжести груза. Оттопыренный большой палец с силой вонзился между анусом и мошонкой. Дикая боль выпрямила тело душителя и настолько сдавила горло, что он упал на бок, даже не издав не единого стона.
– Ты что, Ральф? – еще успел произнести шепотом, державший ноги мужчина, и в свою очередь безмолвно рухнул на доски палубы от сильнейшего удара в висок.
Предотвращая крик душителя, Гудо ударом кулака в голову отправил его в глубокий и долгий сон.
* * *
Пьетро Ипато проснулся как всегда – с первым солнечным лучом. По-другому не бывало. Ведь почти вся его жизнь прошла в море. Более того – на галере, для которой утренние часы наиболее благоприятные для движения по спокойной водной глади. К тому же ветер еще не разобрался, куда и как ему дуть, а солнце еще не раздышало свой огненный шар. Да и перед завтраком куда легче грести, чем перед обедом.
Об этом, не понаслышке, знает капитан Ипато. Ему уже несколько раз приходилось садиться за весло, спасаясь от погони. Даже сам герцог Санудо садился на банку, спасая свою жизнь и галеру. Особенно памятен Пьетру Ипато бой десятилетней давности с египетскими мамлюками[50]50
Правящая в Египте каста воинов, состоящая из купленных рабов.
[Закрыть]. Тогда от стрел метких воинов-рабов погибло половина гребцов. Так что, спасая свои жизни, гребли все: и сам великий герцог наксосский, и слуги мальчишки впятером на одно весло.
Пьетро Ипато крепко потянулся и едва не свалился с широкой скамьи. Даже в отсутствии герцога он не решился возлечь на его золоченое ложе, устланное дорогим бархатом. А вот от хозяйского вина капитан не отказался. Щедро до краев налив в тяжелый венецианский бокал игривого напитка, Пьетро Ипато вышел из адмиральской каюты.
Устремив курчавую бородку в густую синеву утреннего неба, капитан сладостно вдохнул его свежесть. Затмив на мгновение розовое солнышко, мелькнула с коротким криком первая чайка. Ей отозвались с прибрежных скал сердитые бакланы, туго растягивая крылья. В камышах речушки, впадающей в море, заревел медведь, подняв на крыло стаю серых уток.
Пьетро Ипато осмотрел правый борт галеры. Уставшие за многодневный бессменный переход, гребцы спали в самых невообразимых позах. Кто на банках, кто под ними, а чаще друг на друге. Только вольным гребцам позволялось спать на выдвинутых веслах. Но таких на «Виктории» волею герцога почти не было. Поэтому все весла были втянуты на борта, создавая дополнительные неудобства для сна.
На боевой площадке носа в жуткой тесноте спали воины арбалетчики. Им еще долго спать. Сколько захотят. Им нет работы. И не приведи Господь их кровавую работу, пока Пьетро Ипато капитан этой галеры.
Слева от носовой лестницы распахнулась низенькая дверца. Из нее выскользнул мальчишка, а вслед него появился в короткой тунике Крысобой. Комит тут же увидел капитана и низко поклонился ему.
«Рано еще», – решил Пьетро Ипато, и сделал вид, что не заметил голоколенного комита.
Взгляд капитана скользнул по банкам левого борта.
«Все в порядке», – кивнул он головой и уже повернулся, чтобы по лестнице подняться на беседку над адмиральской каютой. И тут взгляд Пьетро Ипато уперся в последнюю банку левого борта.
Вопреки здравому смыслу, а сон для гребцов здоровее здравого, на узкой лавке в ожидании команды уже сидели три гребца. Но более всего удивила капитана фигура в синих одеждах. Сумасшедший сидел прямо, с готовностью положив огромные кисти рук на лежащее на коленях гребцов весло. Два других гребца пьяно шатали головами, но их руки так же лежали на круглой деревяшке.
Капитан хмыкнул и быстро поднялся по лестнице. С высоты беседки галера просматривалась как ладонь. Пьетро Ипато еще раз хмыкнул и заорал во всю глотку:
– Заспались грязные свиньи! Где этот проклятый комит? Якоря поднимать. Весла на воду. В путь. В путь…
Тут же открылась дверца на носовой стенке, и из нее удивленно выглянул Крысобой. Затем она закрылась, чтобы вскоре выпустить уже одетого комита с кнутом в руке.
Крик, свист бронзовых свистков, глухое и недовольное бормотание гребцов, звук трубы, свист плетей, щелканье кнута. Утро продолжилось как обычно.
Уже перед коротким завтракам капитан взмахом руки подозвал Крысобоя. Тот тут же взлетел по лестнице в роскошную беседку. После короткого разговора о ходе галеры, Пьетро Ипато кивком головы указал на последнюю банку:
– Как тебе этот сумасшедший? Гребет на совесть. Его сидельцы на банке радуются – не нарадуются.
– С первого гребка затылок чешу. Хотя чему удивляться? Голод лечит всякий недуг.
– Так не забудь его накормить. А то он еще и деснами кого загрызет. Ты посмотри, как старается. Если бы он понимал, что каждым гребком приближает собственную жуткую смерть. Герцог слов на ветер не бросает. Сетью обмотать… Даже и не слышал о такой казни. А ты? Тоже нет?.. Я и венецианцев спрашивал. Люди они бывалые. Пожимают плечами. Не видели и даже не слышали. Интересно, откуда нашему господину о ней известно?
Глава пятая
Джованни Санудо взвесил на ладони свой кошель, привязанный к его роскошному поясу. Его убавившийся вес заставил печально вздохнуть. Как всегда в таких случаях, герцог почувствовал, как внутри него забродила желчь. Значит, очень скоро гнев овладеет им и тогда…
Герцог наксосский огляделся. Проклятые лодочники Перевеза, в силу многовековой опытности, сразу же после высадки людей, отвели свои суденышки в море на полет стрелы. Их никакой гнев уже не достанет. Да и ранее, запросив немалые деньги и получив их, они были уверены в себе. Случалось, что заказчики отдавали деньги, а потом, приставив ножи к горлу, требовали их половину, а то и всю сумму. Тогда гребцы прыжком оказывались на краю одного из бортов, а в следующее мгновение в воде. Прекрасные пловцы они без труда доплывали до деревянных помостов порта Перевез, а вот из коварных заказчиков не многие могли спастись с перевернувшейся от отработанного прыжка лодки.
Гневаться на тех, кто высадился на шаткие доски пирса порта, было все одно, что на самого себя. Разве что можно было поймать мальчишку слугу за ворот и надавать ему пинков под зад. Но это не успокоило бы герцога. К тому же неизвестно как отнеслись бы к этой детской выходке великого герцога наксосского священник и два рыцаря покойного Рени Мунтанери. Своих Джованни Санудо вовсе не постеснялся бы. Но для задуманного будущего лучше было держать себя в руках. Благоразумие, рассудительность, подобающие манеры и иногда даже улыбка на губах вот его первое оружие для великой победы.
– Пошли, – махнул в сторону кривых домишек из камня, дерева и камыша великий герцог Санудо.
Не оборачиваясь больше, он медленным тяжелым шагом, с высоко поднятой головой, с наброшенным на правую руку краем дорогого плаща, прошествовал между суетящимися рыбаками, лодочниками, мелкими торговцами и купцами Перевеза, как едва ли не властитель этого городишка, этой земли и всего, что лежало за ней. За ним, ровный как доска, с герцогским стягом в вытянутых руках шел знаменосец. На шаг далее, холодно отблескивая доспехами, грозно высились Арес и Марс. Далее девушки в благородных одеждах, к которым совсем не приличествовали простецкие полотняные мешки, женщина с младенцем, из-под чепца которого выглядывала плотная повязка, и три арбалетчика во всеоружии, да еще со щитом, доспехами и огромным мечом герцога. Им еще пришлось по велению господина тащить сундук венецианского лекаря. Да и самому ученому не легче от объемного мешка с пожитками. Замыкал своих едва поспевающий мальчишка-слуга с множеством корзинок, кувшинов и мешочков.
Священник, рыцари и их слуги держались в стороне, но не отставали от герцога, привезшего их на земли непредсказуемого круля[51]51
Серб. – Король.
[Закрыть] сербов Стефана Душана по прозвищу Сильный. Теперь только через суровые и опасные горы Эпира они могли добраться до своих замков в землях Афинского герцогства. Без Джованни Санудо сделать это было чрезвычайно сложно. Всего четыре года назад воинственный круль сербов мечом и небывалой жестокостью присоединил к своим владениям огромный край, населенный племенами перед которыми когда-то трепетал сам Рим. Теперь вырезанный, выжженный и опустошенный Эпир затаился, но его высокие горы, дремучие леса, бурные реки дышали холодом смерти.
Велев арбалетчикам отправиться на поиски коней и повозки, Джованни Санудо подумал и о людях своего старого друга.
«Сами себе найдут лошадей. Наверняка прихватили с собой с горящей «Афродиты», не только свои вещи и оружие, но и золото моего дорогого друга Рени. Моего друга, а значит мое золото. А кому же еще завещал наследство барон Мунтанери, как не старому другу. Он об этом всегда говорил. Доберемся до Афин и узнаем волю барона Мунтанери. Несчастный Рени. Без наследников, без семьи. А сколько всего пришлось пережить нам вместе…»
Это была печальная мысль. Печальная вдвойне. Так как и сам Джованни Санудо не имел наследника. Но это была старая и никогда незаживающая рана, которая сегодня привела его в суровые и негостеприимные горы Пинда.
* * *
А еще герцог похвалил себя за то, что не подпустил к себе близко этих наследников жуткой славы каталонской компании[52]52
Каталонская компания Востока, также Великая компания и Каталонская дружина – вольное объединение наёмников. В состав дружины вошли преимущественно католические рыцари: каталонцы, арагонцы, наваррцы, жители Балеарских островов общей численностью не менее 10 000 чел. во главе с Рожером де Флором. Организована по просьбе византийского императора Андроника II, пытавшегося бороться с натиском турок, которые к началу XIV века плотным кольцом взяли последние малоазийские владения империи.
[Закрыть], детей тех, кто прибыл на земли Византии, как воины веры против кровожадных турок, а стали самыми известными убийцами и грабителями христианских святынь в Греции. Теперь на земле древних эллинов нет и, наверно, не будет ругательства горше, чем слово «каталонец[53]53
И в наши дни, желая оскорбить человека, греки называют его «каталонцем».
[Закрыть]».
Но «каталонцы» нужны герцогу Наксосскому, как и все те, кто помогут ему осуществить задуманное. Поэтому Джованни Санудо, держа людей своего покойного друга на вытянутую руку, не жалел для них вина и мяса весь путь до Перевези. Только тут он объявил священнику и рыцарям, что галера идет на Крит. Так что если они желают, то скорее и значительно дешевле будет добраться до собственных замков по суше. Для этого только нужно пересечь Греческий полуостров. А вместе с герцогом наксосским это вовсе не опасно. Он не обещал своей помощи, ни лошадьми, ни оружием, ни деньгами. Но защищал своим словом, связями и нужными советами. Так что «каталонцы» будут привязаны к Джованни Санудо вплоть до афинских земель. А там, герцог рассчитывал и на них в своих далеко идущих планах.
Вот только эти потомственные разбойники, подчиняясь своей испанской крови, не отводят взгляда от его девушек. Особенно тот, что выше ростом. Да и его друг, с неуместной для рыцаря пышной бородой. Но девицы предназначены замыслом герцога вовсе не для бедных рыцарей, которых неизвестно кто и не известно за что возвел в столь обязующее звание. Кажется, придется Ареса приставить для охраны тех, кого Господь послал Джованни Санудо на лодке утыканной стрелами.
Да, а еще и это чудовище в синих одеждах!
При мысли о нем, герцог яростно скрипнул зубами.
* * *
Лошади и повозки прибыли лишь утром.
Весь предыдущий день и весь вечер Джовани Санудо провел в жалкой хижине владельца градского[54]54
Серб. – градоначальник.
[Закрыть] по имени Стешко. Он и его два десятка подчиненных были сербами, обязанными по «Законнику» их круля отбывать государственные повинности на границах. Кроме сбора царины[55]55
Серб. – торговая пошлина.
[Закрыть] Стешко больше не желал знать ничего.
Выяснив жестами и несколькими венецианскими словами, что надутый от собственной важности чужеземец не купец, которому все тем же законником разрешалось свободно торговать по всему королевству Стефана Душана, заплатив сбор, владелец градский потерял к нему всякий интерес. Пришлось Аресу и Марсу уже в сумерках взять Стешко за суконный ворот его дикарского одеяния и силой усадить за грубо тесаный стул. Рванувшиеся на помощь сербу его земляки вмиг рассыпались, увидев огромные мечи в руках ангелов-хранителей великого герцога.
Иначе поступить было нельзя. Арбалетчики вернулись без лошадей и повозки. Более того, с ними никто не пожелал беседовать, а многие просто убегали при первом их слове. Так что…
Герцог уже в десятый раз говорил мычащему владельцу градскому:
– Даже если ты тупее всех ослов вместе взятых, ты не можешь не понять простых слов, одинаково звучащих на всех языках подвластных Господу нашему. Я Джованни Санудо – великий герцог наксосский. Я еду к крулю Стефану Душану. Он меня ждет. Мне нужны лошади и повозка. Хотя бы слово круль, ты понимаешь?
– Ладно, чума тебя забери. Будут тебе лошади и повозка.
От дерзости и отличного выговора на венецианском языке этого сербского олуха Джованни Санудо остолбенел. Он пришел в себя только после того, как коренастый владелец градский без видимых усилий сбросил со своих плеч крепкие руки Марса и Ареса. Ангелы хранители уже готовы были применить более действенные методы, чтобы удержать хозяина Перевеза на скамье, но герцог отрицательно кивнул головой:
– Так значит, ты меня с первых слов понимал?
– Почему не понять? Я властелич[56]56
Серб. – властёли-чичи, вассал крупного феодала.
[Закрыть] самого воеводы Прилупы. Слышал о таком?
Герцог наксосский, молча, кивнул головой.
– Мой пронияй[57]57
Серб. и визант. – пожалованное поместье.
[Закрыть] находится возле Дубровника[58]58
Город-государство на восточном побережье Адриатического моря.
[Закрыть]. А как жить и торговать на побережье не зная вашего прокл… Венецианский язык мне даже очень знаком. Только лошадей и повозку я вам не продам. И никто не продаст. Все это для армии нашего круля Душана. Залог за них дашь в золоте. Доедим до Арты, а там круль решит, как быть. А чтобы ничего с лошадьми не случилось, поеду с тобой и я со своими воинами. Да и не безопасно в этих горах. Может, круль и действительно ждет тебя.
Джованни Санудо улыбнулся краешком губ:
– С нами еще два рыцаря из Афин и священник. Они дадут в залог перперы[59]59
Денежная единица Византии, в которой производились все налоговые расчеты в Сербском королевстве.
[Закрыть].
– Каталонцы, – скривился Стешко, – дети сатаны. Ладно. Будут им и лошади, и повозка. Не годится рыцарям в пешем строю. Их мечи могут нам пригодиться. Славные воители… А вот католический священник пройдется пешком, или протрясется на повозке. Не велика птица, хотя и гадит на наши православные кресты.
Утром сборы затянулись, так что от Перевеза тронулись в десятом часу. К полудню уже были глубоко в горных лесах. Здесь, несмотря на яркое солнце и теплый день, было мрачно и влажно. Влажно от множества ручейков, речушек и болот, от дышащих ночным дождем деревьев и кустов, а так же от молочного тумана, что клубился в глубоких пропастях и ущельях. Высокие пики гор ломали солнечные лучи и сколами отбрасывали их в собственные тени и в чащобу лесных зарослей. К тому же гигантские деревья кронами, как щитами, хранили скальную суровость некогда проклятой древними богами земли от щедрот солнца истинного бога.
Герцог наксосский кивнул головой. Ему припомнилось старое предание, вычитанное из книг мудрецов греков. Было время, когда неподвижный из-за страшных телесных мук Джованни Санудо, находил утешение своему горю в прочтении всего, что было под рукой. В том числе и в познании мифов тех, потомками которых он владел. Ведь подавляющее большинство жителей его герцогства были греки.
Древний, как и земля, народ. Много знающие и много философствующие. Только жили они очень давно, когда и земля была очень маленькой. Настолько маленькой, что горы Эпира были краем этой земли. Именно от ее берегов текла печальная река Ахерон[60]60
Согласно эллинистической мифологии, Ахерон (Ахерондас) была одним из рукавов «реки мертвых» Стикс и вливалась в болотистое озеро Ахерусия. По его водам скользила лодка Харона, перевозя души мертвых в Аид, поэтому на берегах реки с древних пор возвышалось святилище Ахерон, описанное в Гомеровой «Одиссее».
[Закрыть]. Получается, что земли за Эпиром – это царство мертвых. А еще, что более значимо, это то, что Венеция – сама преисподняя этого царства. Проклятая Венеция. Город оскорбления и… надежды Джованни Санудо.
Джованни Санудо с высоты довольно сносного жеребца осмотрел окрестности. Он только что, вслед за Стешко и его воинами, взобрался на очередной горный перекат. Темно-зеленая стена леса отступила перед серостью и желтизной вершин гор. Дальше виделись все такие же, возвышающиеся над лесами, горы, только все темнее цветом. А там, в едва виднеющейся дали, горы были и вовсе черными. Там было сердце Эпира – земли, проклятой Зевсом.
Если вдуматься, то проклятие главного олимпийского бога просто смешно, до глупого смешно. Вечно возбужденный божественный фаллос Зевса не давал покоя своему повелителю. (Джованни Санудо усмехнулся. Кто в таком случае повелитель?) Вот и потащился Громовержец[61]61
Одно из самых известных прозвищ Зевса.
[Закрыть] на край земли, в Эпирские леса и горы. Наверное, перенасыщенный богиней-женой, родственницами богинями, лесными нимфами и морскими нереидами, а также чуть божественной красотой земных девственниц, повелитель всего живого и мертвого пожелал совокупиться с чем-то неизвестным, что обитало на границе жизни и смерти.
Ничего такого необычного не сыскав, но чтобы все же не ссориться со своим божественным фаллосом, Зевс окинул всевидящим оком Эпир и, конечно же, узрел… А как не узреть? Чудовищ, гидр и страшилищ греки-герои уже давненько возвели во славу его же Зевса и его божественной родни. А вот дочерей лесных божков, а еще больше – презренных смертных было видимо невидимо. Куда не посмотришь.
Вот и узрел Громовержец то ли нимфу, то ли прекрасную крутобёдрую девственницу. По устоявшейся привычке бросился он с торжествующим криком на предмет вожделения. Порывисто, мощно, как обычно.
Но произошло что-то невероятное. То ли нимфа, то ли пастушка так налегла на свои крутые бедра, что даже Зевс не смог догнать. Такое бывает. Если лошадь сильно испугать, она и через крепостную стену может перепрыгнуть вместе с всадником. Такое также случалось. Такое записано в рыцарских балладах.
Остановился вспотевший бог и в сердцах плюнул на камни Эпира. С тех пор разгневанный, непривыкший к непослушанию, властитель Олимпа не прекращает войну с этим краем. Он беспрерывно посылает на Эпир то мелкий дождь, то ливень с грозами (земля Гроз, улыбнулся, вспомнив Джованни Санудо. Ему бы такие грозы на его жаждущие влаги острова). А в иные годы снег и заморозки, что убивают урожай. Но чаще всего тяжелые облака тумана, которые будто замершие, полдня держатся на верхушках гор, скрывая от глаз прилепившиеся к ним гнезда-домики дерзких людишек, а потом оседают в леса, окутывая своей холодной местью лесных обитателей.
А еще мстительный Зевс заставляет своего брата Посейдона штормами омывать берега печальной земли, а другому брату Гелиосу велит до красна нагревать колючие камни Эпира.
Но это не меняет Эпир. Он так и остается массивным, неподвижным, сердитым и непокорным. Слишком глубоко он ушел в себя, в собственные законы и обычаи, что выразились скупостью слов людских и низкой мелодией местных напевов, которые неподготовленным ушам даже трудно воспринимать. Но мелодии льются от селения к селению и отражаются в гладких, как зеркало, озерах, купаются в бурунах непослушных горных речушек, шелестят ветерком в кленовых рощах, скрипят морозцем в снегах окостенелого Пинда, звенят зноем в полях Феспротии, свистят порывами бурь от морского побережья.
Таинственно молчалива земля Эпира. Но ей не скрыть всего богатства. Она – родина всех значительных рек Греции. Сосны, буки, дубы – лучшие для строительства кораблей. Самые крупные медведи, волки, рыси, кабаны, олени, серны на Балканах водятся именно здесь. А на озерах и в реках столько рыбы, выдр и водоплавающих птиц, что ими можно накормить весь христианский мир.
Вот только нет счастья и покоя на этой земле…
– Что это? – догнав сербского властелича, спросил Джованни Санудо.
Тот и сам внимательно приглядывался к нескольким черным столбам дыма, что поднимались из нижнего леса.
– Там селение Айхо. Оно покорно крулю. К тому же через него должен был пройти отряд властелича Вайки. Он шел в Арту по приказу Стефана Душана. Может Вайка баранов жарит? У него много воинов. Если к ним присоединиться, то можно по сторонам не оглядываться.
– Хорошо бы, – согласился герцог. – Да и баранина нам не помешала бы.
– Я уже послал воинов посмотреть, что и как.
Джованни Санудо одобрительно посмотрел на серба. Тот в его глазах, хотя и медленно, но перевоплощался из осла в… Пока еще мула.
Скоро прискакали и посланные воины. Еще издали один из них что-то выкрикнул.
