Текст книги "Проклятие палача"

Автор книги: Виктор Вальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Раздался крик Философа, все на том же непонятном языке и его служки тут же исчезли за границей света. Не успел Гудо оглянуться, как быстро, один за другим стали гаснуть факела и рядом находящиеся огоньки светильников. Плотная тьма окружила его. А еще полная тишина. Настолько полная, что придавила Гудо к стене пещеры.

«Стена. Вдоль стены. Никто не нападет сзади. Не вижу, но я слышу каждый шорох. Слушай, Гудо, слушай!»

Холодна стена благородного камня. Остры его камешки под истончившимися за многие годы подошвами пулен. Но от стены лучше не отходить. Это надежный союзник. Только бы дотянуться до шеи Философа. Вот только где она? Эта хрупкая часть маленького человечка, что так удобно поместилась бы в огромной ладони знающего свое дело палача.

Шея хрупкая часть. Так было угодно Создателю. Даже такая толстая и сильная как у Гудо.

Непостижимым образом верный союзник стена раскрылась. Ловкие человеческие руки набросили на шею Гудо веревочную петлю и туго сдавили мышцы и сосуды. Инстинктивно мужчина схватился руками за жесткую веревку и тут же по его телу прошлись сильные палочные удары. Пересиливая боль, Гудо вытянул из стены душителя, но освободиться не смог. Множество рук повалили его на каменистый пол и очень скоро обездвижили тело, крепко связав лодыжки и кисти.

– Множество часто побеждает. Даже самых сильных и умелых, – хихикнул над головой Философ. – Влейте господину «Эй» мертвой воды. Пусть пока побудет в стране теней.

* * *

«Я бы лучше справился. У палача это бы получилось лучше. Мертвая воды не для живого тела. Со мной это не пройдет. Не пройдет…»

Гудо в сотый раз напряг внутренности, но уже ни единой капли мертвой воды выблевать не смог. Хорошо, что сатанинского напитка у Философа оказалось не так уж и много. Тем более что половину служки пролили мимо рта сопротивляющегося господина «Эй». И все же какое-то количество попало в желудок, и не все удалось выдавить из него. Но и того малого количества хватило для того, чтобы тело обмякло, а в мозг вгрызлись зубастые черви.

«Из таких же червей, там за стенами пещеры, под ласковым солнцем и при свежем ветре, получаются удивительной красоты бабочки. Они не вечны эти черви. Приходит срок, и застывают они в волосяных коконах. А потом из коконов выпархивают радующие глаз создания. Говорил священник… Да говорил! Волшебная поляна. Бабочки… Облако… Огромное разноцветное облако. Я иду по волшебной поляне… Я поднимаюсь вместе с облаком… Застывают черви… Застывают в волосяных мешочках…»

Был ли Гудо в забытье, в стране теней? Он и сам не мог бы ответить на этот вопрос. Как и на тот, сколько прошло времени с того мгновения, как ступил он в королевство разноцветных бабочек. Да и нужно ли об этом сейчас думать. Думать нужно о веревках. Только все еще болит голова, и так мешают злые человеческие голоса. Злые от того, что Гудо знает, кому принадлежат эти голоса. Злым людям.

Мартин! Должно быть именно за ним, за своим верным слугой послал сатана палача Гудо. Давно он уже должен был предстать перед своим господином с кровавым отчетом. Но все ускользает и ускользает. И поэтому противник Господа послал за ним самого лютого врага, который не должен больше упустить того, кому в потустороннем мире уже готов облик демона. И не Господь продлевает проклятие и разделяет семью Гудо, а антихрист требует выполнить его волю. А может, все же Господь? Может, он велит убить зло. Ведь всякое зло должно быть наказано! И все творящееся с несчастным Гудо сейчас это только из-за того, что он не довел до конца дело справедливости. Долг палача – уничтожать зло, что преступило закон божий!

Но зло все еще живет. Оно творит зло.

– Сладкое вино у тебя, Философ. Я не буду спрашивать, откуда оно у тебя, как и то, кто приносит тебе свежее мясо и козье молоко. Ты исправно выполняешь наш уговор…

– И мне не приходится жаловаться на соблюдение этого уговора с тобой, Мартин…

Еще один злой голос. Философ. Эх, были бы свободны руки. Только кто поможет? Как не вспомнить ангела с черными крыльями. Как не вспомнить стрелка Роя?

«Потому что никто, кроме тебя, тебе не поможет!»

Именно так. Голова Гудо уже ясна и у него есть помощники. Помощники, от которых кровь у многих стынет в жилах.

– Ладно. Теперь покажи мне друзей моих сердечных. Как они? Мне говорили, что крики тех, кого терзал демон пещеры, были слышны во всех уголках подземелья. Я думаю, что в твоем аду даже камни ужаснулись.

– Да, Мартин. Демон их терзал жестоко. А вот и они. Положите их рядом. Ну что скажешь, Мартин.

– А что скажешь ты, мой друг Ральф? Ты помнишь тюрьму в проклятом городе Венеции. Ты помнишь, как ты забирал у меня последний сухарь и лишал воды? Молчишь? Ах да, я вижу. Ну-ка поднесите ближе факел. У тебя свернута челюсть, вывернута рука. А крови, крови сколько! Просто загляденье. А ты чего не смеешься? Или тебя уже не зовут Весельчак? Какой ты теперь Весельчак. Ты кусок отбитого мяса, на котором нет и клочка кожи. Кровью отлились тебе мои тюремные слезы. Что и глазика нет? Демон вырвал. Пещерный демон он такой. Человека не съест, но пожует и выплюнет.

– Ты доволен, Мартин?

– Я почти доволен, Философ. А теперь покажи мне мой ночной кошмар. Моего истязателя и почти убийцу.

– Вот он. Но он в стране теней.

– Пусть возвращается и встретится с демоном пещеры. А завтра я приду еще раз на него взглянуть. Я уже дрожу от того ужасного зрелища, что будет представлять собой мой палач. Слышишь, палач? Завтра я тебе плюну в твое изувеченное лицо. А впрочем, вряд ли оно станет ужаснее того, что тебе подарил сатана при рождении. Молчишь? А я в твоих руках кричал от ужаснейшей боли. Когда тебя поламает демон, ты будешь кричать от даже ласкового прикосновения моих рук. Но они не будут ласковые. Ты узнаешь, что такое настоящая боль. Так что до завтра, чудовище палач. А пока я ухожу. Проклятый толстяк Гелиос и часа без меня не может обойтись.

– Проводите Мартина.

После долгой паузы изрядно охмелевший Философ тяжело опустился рядом с лежащим Гудо.

– Я бы дал тебе вина и кусок мяса, но это тебе уже не нужно. Скоро ты вновь повстречаешься с демоном. Ты уже видел его. Огромные кровавые глаза, оскаленная пасть с острыми клыками в три ряда, ядовитая слюна, пылающая огнем шерсть… Так чаще всего описывают его те, кто уже вынимал его из себя. Да, да! Твой демон в тебе самом. Его нужно только разбудить и он предстанет во всей своей мощи.

Демона не понимают. Говорят о нем разное, но ничего доброго. Да, демона не понимают, путают с дьяволом. А демон по-гречески означает душа! Слышишь – душа! Так что ты повстречаешься с собственной душой. И не моя вина, если твоя душа так ужасна и страшна, что ты готов будешь биться о стену и бросаться в расщелины. Мой напиток только разбудит твою душу, а ты сам ее вытащишь, чтобы узнать, что же вдохнул в тебя твой бог.

– Мой бог есть добро. И каждому дает добрую душу. Как душе мучительно тяжело, если она находится в злом сосуде сотворенном из грехов. Пусть простит меня мой бог и забудет на мгновенье о моей клятве. Ведь нужны и ему палачи, сокрушающие особенно грешные сосуды. Говорил мой учитель: люди в сущности своей создания злые, и добрыми становятся лишь по принуждению или в силу происходящего. И все-таки, как прекрасно облако из порхающих бабочек… Наверное, я был в раю… Как этот рай называется?…. Священник говорил… Кажется… Да, да… Петалудес…

– Ты бредишь, палач? Ты все еще в стране сказочных снов? Но ничего. Сейчас немного ласкового зелья, а завтра ты получишь злой напиток. И тогда ты будешь рвать свое тело руками, бросать его на острые камни и орать, как будто от тебя отрезают куски мяса. Ты искупаешься в собственной крови, а из твоей плоти будут торчать расколотые кости…

– В этой крови?

Философ содрогнулся, увидев перед своим большим носом две огромные окровавленные ладони палача. Свободные ладони, которые должны были крепко соединять веревочные узлы.

– Как это? – едва пролепетал Философ и задохнулся.

Его горло безжалостно сжимали сильные руки палача.

– Это крысы. Я растер о камни ладони, что бы они почувствовали кровь. Крысы с наслаждением грызли веревки, пропитанные кровью, и даже пытались есть меня. Веревки им понравились больше. Душить я тебя буду медленно. Умирать ты будешь долго. Я знаю дело палача. Ты в этом убедишься. Еще один шаг твоих рабов и я просто оторву твою голову. Я это уже делал.

– Назад. Все назад. На сто шагов назад, – прохрипел Философ и тут же, почувствовав, как чуть разжалась железная хватка, предложил – Я выведу тебя из этих пещер.

– Выведешь? – чуть улыбнулся Гудо.

– Выведу. И с острова вывезу, куда пожелаешь. Я могу. Это мой остров. Я его тайный господин.

– Но если ты, хоть на шаг отступишь от меня…

– Я должен остаться в пещерах и охранять их тайну. Дай продышаться. Умоляю! Я спрячу тебя в надежном месте.

– Что помешает тебе подослать своих служек или направить в «надежное место» Мартина?

– Ты увидишь священную тайну пещер. Если служки узнают, что я нарушил священную клятву… А если кто-то узнает… Тот же Мартин, или люди герцога… Но ты должен будешь поклясться сохранить великую тайну. Иначе убей меня сейчас и умри тоже сейчас.

– Мне не нужна твоя тайна. Мне нужно найти свою семью.

– И в этом помогу…

– А еще я хочу забрать с собой несколько человек. Боюсь они не переживут встречи с пещерным демоном.

– Да отпусти же мое горло. Ладно, пусть будет по-твоему. Это же надо такому случиться – Философ и в руках палача! Мои боги не предупредили меня об этом… И напрасно. Слышите боги? Напрасно!

Глава десятая

Зацепившееся за вершину горы огромное облако то ли от боли, то ли от досадной помехи разразилось продолжительным дождем. Дождь сменила матово-водянистая пелена, отдающая холодом.

«Это уже осень. А дальше зима, снега, холода. Тоска… И что дальше?»

Задав себе столь сложный вопрос, мужчина и не думал на него отвечать. Будет, что будет. Богами этой древней земли уже все решено, и не дело простого смертного пытаться заглянуть в будущее. Жить нужно сегодня, если хочешь просто жить. А если простая жизнь не устраивает, нужно что-то делать, готовя день завтрашний.

Именно этого мужчина и не желал. Он сидел на гладком валуне, а у его ног, обутых в грубые селянские поршни, кипел мутный ручей. Еще совсем недавно, при летней жаре это было тихое движение голубой ленты. Так приятно было находиться в тени огромной ивы и наслаждаться свежестью протекающей воды. Так приятно, что ни о чем не желалось думать и (вот оно счастье!) ничего не вспоминать. Напрасно суровая женщина звала его в свою убогую хижину к опостылевшему грубому столу, на котором обедом был неизменный овечий сыр и жидкая ячменная каша. Мужчине было гораздо приятнее коротать дни в блаженном безделье у ленивого ручья, чем поспешно глотать грубую пищу, а потом пытаться ее отработать, запасая сено и дрова. А как только на него не смотрели суровые глаза этой горянки, он сбегал к ручью, который все лето был душевным лекарем для этого мужчины, некогда гордо именовавшегося доктором медицины Юлианом Корнелиусом.

Теперь же ласковый ручей, насыщенный осенними дождями, стал мутным и бурлящим. Его вода уже не столь приятна на вкус, а серая пена от брызг и вовсе отворачивает взгляд. Но что обиднее всего, так это то, что ускорившееся течение воды вызывает внутреннее волнение и тревогу, заставляющие оглядываться по сторонам и даже принимать решения.

– Мне нужна вода!

Опять голос этой суровой женщины. Он уже не столь приятен, как несколько месяцев назад и Юлиан Корнелиус со вздохом черпнув в деревянное ведро мутной воды, повесив голову, не попрощавшись, уходит от летнего друга ручья.

– Там на столе, – отрывисто говорит женщина и с той же интонацией добавляет: – Зарежешь овцу и отнесешь в селение мясо. Так староста велел.

Со старостой встречаться не хочется. Не хочется сухих комков сыра и жесткой лепешки. Не хочется и тела этой женщины. Она требовательно прижималась этой ночью к Юлиану Корнелиусу, но ничего не добившись от него, что-то прошипела на своем языке и отвернулась. Утром ее опять рвало и она пила много воды. У нее будет еще один ребенок. У этих трех мальчуганов, что сурово смотрят за тем, как медленно мужчина пережевывает пищу, будет еще один братик. А может, сестренка. Во всяком случае, еще один рот. К весне женщина родит, а на следующий день опять примется за работу по хозяйству. Рожать и работать. А что ей еще остается в этом мрачном лесу. Так было всегда. Мужей убила война. Но через селение проходят воины, а то и просто всякие приблудные.

Такие, как Юлиан Корнелиус.

Нужно было все-таки этой ночью удовлетворить ее желание. Этого требовало чувство благодарности, но возрастающее с каждым днем отвращение к этой убогой жизни, лишало лекаря даже малейшего возбуждения.

Не думалось еще несколько месяцев назад Юлиану Корнелиусу, что придется резать овцу и свежевать ее как простому селянину. Таскать камни с огорода, косить траву, рубить лес и еще множество всякой всячины, без которой не пережить зиму. Вот только не хотелось провести зиму в этих диких горах. Не хотелось думать об этом, да и о чем-нибудь другом. Не хотелось спускаться вниз, в селение и опять прятать глаза под суровым взглядом противного старика. Ведь староста никак не может забыть о своей исполосованной кнутом спине, к которой отчасти причастен и лекарь герцога наксосского.

Кто же мог подумать, что все так обернется. Вот так мучительно тяжко. Хотя…

Могло все сложиться гораздо хуже.

Даже вспомнить страшно…

* * *

– …Что, открыл глазки? Рожа твоя, венецианская… Как ты мне противна. Так бы и дал по зубам…

– Отойди Иосиф от него. А то чего доброго и выбьешь ему зубы. Тогда цена его вдвое упадет. Беззубый раб всегда подозрителен. То ли он болен, то ли слишком строптив. Герш приказал доставить его в целости.

О ком говорят эти люди? И почему они говорят… Юлиану Корнелиусу знаком с детства этот презираемый христианами язык. Но лекарь превосходно знает язык тех, кто погубил Христа. Потомки тех, кто терзал сына божьего, теперь желают зла и самому Юлиану Корнелиусу. Ведь они говорят о нем!

Проклятая голова просто разрывается от винных паров. Во рту жжет пустынный песок, а внутренности готовы низвергнуть тошнотворное брожение. Но ни выпить воды, ни выблевать, ни даже пошевелить руками и ногами. Он крепко связан, а во рту вонючий комок шерсти.

Вот оно – похмелье от угощений и щедрот сильных мира сего. Вино короля Душана, а затем и герцога наксосского не только лишили разума, но и воли. И кого! Славного доктора медицины, вылечившего самого короля сербов и греков! Обласканного им новым шелковым платьем и пригоршней золотых дукатов!

Юлиан Корнелиус с трудом приподнял налитую свинцом голову. Его связанное тело небрежно одето в домотканые брэ и короткую тунику. Одежда местных селян. Где в ней могут сохраниться золотые монеты? В каком потайном кармане? Да и могут ли сохраниться дукаты у того, кто связан по рукам и ногам.

Что же произошло? Что случилось? И как это могло статься?

Ведь пошлет за великим лекарем король Душан или понадобиться он герцогу наксосскому, а Юлиан Корнелиуса нет! Его похитили люди проклятого еврея Герша и желают продать в рабство. Да за такое Гершу головы не снести!

От возмущения кровь ударила в голову лекаря и сразу же ее прояснила.

Юлиан Корнелиус помрачнел.

Нужен он королю сербов. Как бы ни так. Не мог же король не понять, что вывих вправил вовсе не ученый лекарь, а сам Джованни Санудо. Обманом вправил, но своего добился. Не награждать же за ремесло великого герцога. Подойдет и лекарь, а с его наградой герцог разберется.

А герцог… А что герцог?.. Можно положить голову на плаху, что герцог самое заинтересованное лицо в том, чтобы сгинул его пустоголовый лекарь в рабской неволе. Особенно после того….

Да, да и да! Юлиану Корнелиусу не померещилось и не привиделось. Так оно и есть. Глаза лекаря видели, как мочился Джованни Санудо через серебряную трубочку. Через трубочку, потому что… Это тайна. Великая тайна большого человека. Если об этом узнают, герцог лишится множество друзей и союзников! А враги… Всем известно особое отношение на Востоке к мужскому фаллосу… Это гибель для герцога наксосского. И не только политическая.

Так кто же придет на помощь несчастному Юлиану Корнелиусу? Люди? Боги?

Люди его похитившие, язык и обычаи которых он знал? Нет, их нечем ни купить, ни заинтересовать.

Боги? Какие из них? Тот, от которого он отрекся давным давно. Тот, которому он сейчас для видимости обращается, чтобы оставаться для окружающих христианином? Или другие боги – покинувшие этот мир, или еще не пришедшие для утверждения себя?

– Пить, – едва расклеил опухшие губы Юлиан Корнелиус.

– Привыкай, – ответили тогда ему. – На галерах вода в цене!..

Юлиан Корнелиус вложил освежеванную тушку овцы в полотняный мешок и, не сказав своей женщине и слова, направился вниз по каменистой тропинке.

Он не будет спешить. Но все же нужно вернуться в домишко женщины еще засветло. Даже зная тропинку можно ошибиться. В темноте горы другие, и путь они указывают другой. Даже не заметишь, как горы закружат тебя и подведут к гибельной пропасти.

Такое уже было с Юлианом Корнелиусом, когда его сопровождающие, допив остатки вина, погрузились в крепкий сон. Они даже не связали, как следует, своего пленника. Так – накинули петли на руки и шею и строго велели спать. До этого, похитители, развлекаясь, заставили Юлиана Корнелиуса весь день бежать за повозкой. Они не могли подумать, что страх перед грозящим рабством окажется гораздо сильнее смертельной усталости, измотанного долгим переходом человека.

А может быть, жажда свободы придала сил ученому лекарю? И он, освободившись от веревок, бросился в черные чащи густого леса, не страшась глубоких расщелин, не замечая, как колючие кусты срывают с него лоскутки кожи, и не обращая внимание на то, как хлещет кровь из израненных камнями голых ступней.

Несколько дней, запутывая своих возможных преследователей, а скорее сам себя, бродил лекарь по девственным лесам, в которых, к счастью, было множество воды и птичьих яиц. А леса все не кончались и не кончались. Не было ни селений, ни хижин, ни дорог, ни тропинок.

Ночами ветер гнул вековые деревья, а зверье выло так, что немели опухшие ноги. К тому же лекаря потащило по склону горы, и он едва не свалился в пропасть. Одинокий куст спас его, глубоко войдя колючками в ладони. Юлиан Корнелиус потом долго молился всем богам, о которых знал и просил только об одном – вернуться к людям, услышать их речь и согреться теплом их душ.

Кто-то из богов услышал молитву лекаря. Уже в полдень следующего дня Юлиан Корнелиус увидел сквозь вековые сосны убогие домишки и возрадовался им как вратам рая. Но домишки были разграблены, а растасканные части человеческих скелетов указывали на то, что это мертвое селение часто посещаемо хищниками, которым по нутру пришлась человечина.

После тщательных поисков лекарь нашел огниво, старый медный котелок, ржавый нож и обрывки полотна. Особенно он порадовался старым поршням из бычьей кожи. Теперь он мог согреть воды, сделать бинты и подлечить начавшие гнить ступни ног. Два-три дня и можно будет тронуться в путь. Теперь не придется страдать от колючей хвои и камней. Старые поршни все еще были крепки. Да и возле костра всегда чувствуешь себя уютнее. Особенно если на его языках жарится подбитая палкой крупная птица.

Скорее на запах этой птицы и пожаловал старый волк. Но увидев спящее человеческое тело, он вспомнил о сладости человеческого мяса, которое с избытком вкусил на этом месте несколько лет назад и, не раздумывая, вонзил клыки в бок добычи.

Юлиан Корнелиус дико закричал от боли. Потерявший от многих лет нюх и почти ослепший волк удивленно отскочил. Это тело оказалось живым. Но человеческая кровь, попавшая в пасть, прибавила силы и дерзости. Только бы вонзить клыки в шею. Но человек подбородком прикрыл шею, жертвуя своим лицом.

Удар. Еще удар, и волк отлетел от лежащего человека с глубокими ранами от ржавого ножа на брюхе. Раненые человек и животное, воя от боли, бросились в разные стороны. Старый волк чтобы умереть. Юлиан Корнелиус чтобы жить.

Лекарь изорвал на бинты половину своей туники, но кровь все продолжала сочиться через повязки. Раны нужно было зашить, или прижечь. Но, ни того, ни другого Юлиан Корнелиус с собой сделать не мог. Ему нужна была помощь. Любого человека, который встретиться на пути. Но где эти пути в проклятых густых лесах, разрываемых только голыми выступами скал, холодными озерами и колючими кустарниками.

И когда Юлиан Корнелиус уже проклял не только похитителей, виновных в его скорой смерти, но и всех известных ему богов, лес расступился разноцветьем в лучах заходящего солнца широкой поляны. Более того, на поляне лекарь почти сразу ступил на дорогу, хотя и успевшую порасти травой, но весьма различимой по колее проехавших на ней множества повозок.

Случилось и другое чудо. Что-то подтолкнуло Юлиана Корнелиуса свернуть направо, и через несколько десятков шагов он увидел чудо!

Именно чудо. Хотя это священное слово совсем не вязалось со старым столбом, изуродованным годами, ветрами и дождями, но лекарь не переставал повторять: «Чудо, чудо, чудо!»

Да, это была та самая Герма, посвященная древним богам. Тот самый охранник перекрестков с глубоко вырезанным фаллосом, на который положил свои руки опьяненный доктор наук Юлиан Корнелиус.

– Со мной удача и защита древних богов. Все остальные боги прочь от меня. Зевс и его боги указали мне правильный путь! – воскликнул христианин Юлиан Корнелиус и поспешил знакомой дорогой в знакомое ему селение Айхо.

* * *

Теперь Юлиан Корнелиус так же спускался с вершины горы в знакомое ему селение Айхо. Но теперь он не торопился, осознавая, что ничего приятного там с ним не произойдет. А будут косые взгляды селян, нагло улыбающиеся мальчишки готовые бросить ему в спину камни, и, конечно же, хмурый, давящийся кашлем старик староста.

Лекарь Юлиан Корнелиус не может облегчить этот постоянный кашель, как и залечить не желающую рубцеваться спину старика. Известно, у людей преклонного возраста, тем, кому за пятьдесят, очень плохо заживают любые раны. Да еще в вечно влажных лесах. Да еще если эти раны нанесены кнутом, который долго выдерживали в бычьей моче.

Кнутом старосту попотчевали по приказу самого короля Душана. Старосту да еще пятерых селян, которые притащили свои шутовские деревянные статуи в монастырь и просили принять как святые изображения покровительниц Афродиты и Венеры. Долго пришлось селянам объяснять монастырским сестрам то, что благодаря этим покровительницам их Айхо не слизал огонь, и они, слава Господу, имеют крыши над головами. Только вино и свежее мясо вразумили сестер, и те согласились открыть ворота и даже написать на статуях имена спасительниц селения.

А наутро в монастырь вернулась матушка настоятельница. Воспитанница константинопольских ученых монастырей она сразу же разразилась бранью. Еще бы! Во дворе святой обители стояли два языческих идола, посвященные распутным богиням древней Греции и Рима! Тут же ничего не понявших селян отправили в Арту.

Король Душан долго смеялся над простонародной глупостью. Смеялся до тех пор, пока при пытках не всплыли имена герцога наксосского и его дочерей. Король задумался. Потом велел все подробно записать, а селян выдрать кнутом и отправить с запретом покидать свое селение более чем на тысячу шагов.

Исполосованные спины селян так же плохо заживают, как и у их старосты. Они много моложе, но и им Юлиан Корнелиус не может помочь. Ведь с ним нет его лекарского сундука с мазями и важными медицинскими записями.

И зачем только в ту первую ночь после тушения пожара Юлиан Корнелиус гордо распинался о своей ученой степени лекаря. И кому? Этой хмурой селянке. За ее кислое вино и костлявое тело, от которого за десять шагов разило овчиной. А это все вино, что со студенческих лет заменяет Юлиану Корнелиусу кровь. Кто тогда знал, что это хмурое создание понимает, как и ее отец, франкский язык, а значит и немного венецианский. Да, да! Она еще оказалась и дочерью старосты, вдовствующей уже более года. И если не кривить душой, нужно быть немножко ей благодарным. Ведь это она приняла в отсутствии отца чужака в селение, да еще и выходила его.

Жизнь-то женщина спасла и раны, как знала, закрыла. А вот лицо… Трудно будет Юлиану Корнелиусу с такими шрамами пристать к богатенькой невесте. Даже в Венеции, в городе, в котором более половины мужчин всегда в море, а вторая половина готовится к отплытию.

– А-а-а, это ты, – вместо приветствия простонал староста. – Мясо подвесь к потолочной балке.

И все. Старик отвернулся от своего, можно сказать, зятя и продолжил чинить лошадиную упряжку.

– Так я пойду? – после очень долгого ожидания спросил Юлиан Корнелиус.

– Жди, – строго велел староста.

Сколько ждать? Чего ждать? Зачем ждать?

Что случилось с весельчаком и балагуром, зачинателем всех студенческих пьянок и половины налетов на курятники горожан Салерно Юлианом Корнелиусом? Как его ошпарила жизнь. Как ударила его о твердую землю. Как умыла холодным дождем реальности.

И все это из-за проклятого герцога наксосского. Урода оскопленного, который толкнул блистательного Юлиана Корнелиуса в отхожее место, и еще ногой притопил в испражнениях. Ничего, еще придет время. Еще будет случай. Еще увидит Юлиан Корнелиус унижение и уничтожение ненавистного герцога. Еще…

– Едут! – закричал ворвавшийся в дом мальчонка и исчез скорее, чем затих его крик.

– Эхе-хе, – закряхтел староста, и бережно уложив в корзину упряжь, поманил рукой: – Пойдем. Пойдем! И мясо прихвати.

На окраине селения у дороги стояли, сбившись в плотную толпу, все старики и старухи селения. Вокруг них стайками кружились мальчишки. Мужчины стояли в стороне, опираясь на дубовые палицы. Женщины и их дочери еще в полдень поднялись в горы.

Но в этом предостережении не было большой необходимости. Это Юлиан Корнелиус понял сразу, как увидел вышедших из леса воинов.

Впереди идущие лучники едва передвигали ноги. Всадники валились из седел. И те и другие были в повязках, уже успевших стать серыми полосами на которых отвратно смотрелись ржавые пятна крови. Многие были без оружия и шлемов.

Юлиан Корнелиус сделал шаг за спину старосты, когда к ним приблизился первый всадник.

– Помнишь меня? – устало спросил всадник.

– Ты был в нашем селении. Да, припоминаю. Мне не забыть того, кто был с тобой и его (ругательство на местном языке) дочерей. Ты – властелич Стешко.

– Верно староста. Только… Вернее то, что осталось от властелича… Три стрелы вытащили у меня из груди и плеча. А голова до сих пор гудит от турецкого меча. Побил наше войско бей[118]118
  Тур. – вождь, старейшина.


[Закрыть] Орхан на проклятой Марице[119]119
  Сражение состоялось осенью 1352 года на реке Марица у города Димотика.


[Закрыть]. Едва ноги унесли. Из моего отряда только половина ушла. А из них в пути умерло от ран еще половина. Но краль Душан велел на море мне возвращаться. Портовые сборы теперь очень важны. Помню твое гостеприимство… (Стешко чуть улыбнулся, увидев как крепко сжали мужчины свои палицы.) Сейчас спешу. А это кто у тебя за спиной? Неужели… Ба-а-а! Да это же наш славный лекарь Юлиан Корнелиус. Хотя… Сильно тебе лицо порвали, но… Как мне и тебя не узнать. Я тебя по приказу нашего великого краля несколько дней искал по околицам Арты. А ты вот где! Пойдешь со мной в Перевезь? Там меня подлечишь, и людей моих. А потом сам тебя к кралю Душану отвезу. Может, опять на меня владыка наш ласково глянет. Сам пойдешь, или привязать к коню?

– Сам, – с готовностью ответил Юлиан Корнелиус.

Лекарь с презрением посмотрел на кашляющего старика, с ненавистью на черные домишки селения и с равнодушием на спешащую к нему дочь старосты.

«Тяжело ей будет. А еще этот малыш к весне прибавится».

Не оглянувшись на крики женщины, Юлиан Корнелиус поплелся за крупом коня властелича Стешко.

Весь путь к морю, о чем бы ни думал, всякий раз лекарь возвращался к печальной мысли о том, что он никогда не увидит своего первенца. Мальчика или девочку – не важно. Важно, что первенца. Хотя… Настолько ли это важно…

* * *

«Неприятный денек. Ох, неприятный, – и после продолжительной пустоты в голове опять: – Неприятный денек. Ох, неприятный».

Мало того, что воины властелича Стешко избили его, так еще и холодный дождь истязал худющее тело Юлиана Корнелиуса.

Утром умер еще один серб, из тех, кого турки не дорубили на поле битвы под Димотикой. Умер он не от ран, а… Бог его знает, от чего он умер. Видно пришло его время и призвал его… Да конечно же, сатана! В самое жаркое место пекла, на вечные мучения. Этого так желалось Юлиану Корнелиусу. Ведь из-за этого сербского грешника так жестоко избили его. Как-будто лекарь сам Господь бог и одним желанием может вылечить всякого. Ну, не получилось. Не те снадобья и не те мази. А где взять другие? Корабли не желают приставать к Перевези. К их капитанам уже донесся слух о жестоких сборах местного правителя Стешко. Так что ни купить лекарств, ни спросить кого сведающего.

А из того, пожухлого и прогнившего от дождей сена, что собрал в осенних лугах Юлиан Корнелиус и быть не может прока. Тем более что травы здесь какие-то странные и незнакомые.

Умер, да и умер. Каждый рожденный смертен. Так за что так сильно избивать? Ведь старался лекарь. Какие дикие люди эти сербы. Никто бы и не посмел тронуть пальцем доктора медицины в просвещенной Венеции. Там понимают и ценят старания лекаря. А эти проклятые дикари… Был бы у Юлиана Корнелиуса яд, честное слово, рука бы не дрогнула.

Рука не дрогнула бы… А тело дрожит. От холода, голода и справедливого негодования.

Да и с властеличем Стешко не хорошо вышло. Открылись раны на груди. Гной пошел. Так это верный признак скорого выздоровления. Так указывал сам Ги де Шолиак, знаменитый хирург, которого даже допустили прочитать несколько лекций в университет Салерно. А в знаменитейший университет глупцов и бездарей не приглашают читать лекции. Юлиан Корнелиус сам слышал и даже кое-что записал от учения признанного ученого. Только вот что-то не так. День ото дня этому Стешко становится все хуже. Еще умрет. И тогда…

Забьют до смерти лекаря Юлиана Корнелиуса. Забьют.

Да и умер бы властелич. Сил нет терпеть его издевательства и побои. А еще более неприятно подбирать с пола кости, что бросает со своего стола сердитый Стешко. Как собаке, как рабу, как…

«А ведь помрет – действительно убьют».

Юлиан Корнелиус с тоской посмотрел на молочное осеннее небо, где, наверное, уже готовится место для его души, а затем перевел взгляд на серую рябь ждущего зиму моря. В нескольких сотнях шагов к северу, обходя Перевезь, спешили несколько галер. Они шли в Венецию, в город, который мог бы спасти и тело, и душу Юлиана Корнелиуса. Если бы знал. Если бы хотел. Но нужен ли великому городу несчастный Юлиан Корнелиус, пришлый человек, случайно оказавшийся в услужении его правителей. И то, только потому, что чума проглотила почти всех лекарей Венеции. Да о нем, наверняка, уже и позабыли. Так что…