Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)
Смеялись и на этом суденышке. Особенно над выражением наивного удивления и даже, возможно, испуга, что успело мелькнуть на выбритом и от того еще более выразительном лице огромного мужчины. Эти детские движения мускул лица никак нельзя было ранее даже предположить на суровом до дикости обличии человека, о котором всем было известно как о безжалостном палаче.
И тут общее веселие было прервано громким криком Франческо:
– Да он же тонет!
Люди, родившиеся на побережье и всю сознательную жизнь проведшие на воде, переглянулись.
– Чего же молчит? – несколько поостыл Весельчак.
– Видно воды уже глотнул, – предположил Ральф и стал поспешно стягивать с себя тунику.
– Канат, канат! Бросайте конец! – закричали и заметались моряки.
Тут же, лишь сбросив с ног пулены, в бурлящее осеннее море бросился Франческо. Упругие волны встретили генуэзца тысячами леденящих тело иголок. Тело съежилось, сокращая мускулы и связки. Но привыкший к воде с младенчества Франческо тут же заставил руки и ноги подгребать под себя воду и быстро всплыл.
Приподняв голову над водой, молодой генуэзец огляделся. Справа от него, в десяти шагах, огромные руки «господина в синих одеждах» хватались за воздух. Голова же его находилась под водой, как у всякого кто понятия не имеет о том, как заставить тело всплыть. Несколькими сильными гребками рук и ног Франческо доплыл до утопающего и, легко перевернув его к себе спиной, обхватил туловище левой рукой. Казалось, так можно продержать и себя и утопающего достаточно долго, но генуэзец с ужасом почувствовал, как сильные руки Гудо железными кольцами обхватили его плечи, лишая возможности движения.
Франческо стал отчаянно болтать ногами, но спасаемый был слишком тяжел для еще не совсем окрепших мышц генуэзца. К тому же вырваться из крепчайших объятий было невозможно.
«Вот и все. Не под землей, так под водой. Смерть не обмануть», – еще успел подумать Франческо перед тем, как его голову накрыли волны.
И все же он успел хватануть достаточно воздуха и запереть его в легких. Еще немного, но можно было прожить, что трудно было сказать о Гудо, отчаянно глотавшего воду.
«Что же я Господу скажу? Умер в объятьях палача? И что…»
Но последнюю мысль оборвали чьи-то огромные и сильные руки.
* * *
Гудо несколько раз приходил в себя, открывал глаза и опять проваливался в черную пустоту. Он чувствовал, как переворачивали его тело, давили на живот и грудь, сгибали и разгибали по очереди руки и ноги. Но все это было как бы не с ним. Все это он внутренним взором видел со стороны и был абсолютно равнодушен к издевательствам с его телом. Но вот он увидел, а затем почувствовал, как человек с бычьей головой с размаху бьет своей огромной ладонью по щекам его.
Стало больно и стыдно. От боли и стыда Гудо окончательно пришел в себя.
– Все, будет жить, – как через трубу сказал этот «Минотавр» и даже попытался улыбнуться.
Эта улыбка не понравилась Гудо и он отвернулся.
Потом Гудо долго сидел и смотрел на гибкие языки пламени костра. Его правая рука, выдавая слабость, предательски тряслась, и он ничего не мог с ней поделать. Гудо ел левой рукой то, что ему подавали, но все время отказывался от воды и даже вина.
А еще «господин в синих одеждах» вначале растерянно, но затем все с большим вниманием слушал рассказы тех, кто сидел одной большой семьей у костра, на маленьком скалистом острове, одном из тех, которые никто не мог и сосчитать за все века, что моряки бороздили просторы Эгейского моря.
Ясное ночное небо – это огромное черное атласное полотнище, щедро вытканное серебром созвездий и украшеное бриллиантами ближайших звезд. Они приковывают взгляд и умиротворят. Там бесконечная жизнь. Вечный полет. Тишина и спокойствие. Где-то там рай для счастливчиков. Недоступный Гудо. Уже сегодня он мог оказаться в аду на радость сатане и сотням тех, кого он казнил, убил и изувечил. Это жуткое место не пугает Гудо, но очень печалит. Хотя и должно радовать. Радовать тем, что ни Адела, ни дети никогда и ни за что не окажутся в преисподней. Их место в раю. Печалит то, что в жизни после смерти Гудо никогда не увидит своих милых девочек. Только это. А боль и муки ада?.. Вряд ли они болезненнее и мучительнее тех, что перенес Гудо на своем земном веку.
Об этом лучше сейчас не думать. Лучше слушать слова отца Матвея. Хоть он и православный священник, но его молитвы мало чем отличаются от католических. Разве только тем, что произносятся не на церковной латыни, а на греческом языке. К тому же, приспособившись в аду Марпес, к множеству своей паствы из различных уголков Европы, Азии и Африки, отец Матвей часто повторяет молитвы на франкском, венецианском и даже сарацинском языках.
Да, да! И даже среди сарацин в мраморных пещерах было множество христиан и тех, кто просто желал послушать слово Божье. Но в эту ночь отец Матвей больше говорил о добрых христианах, заботящихся о жизни и благополучии других христиан, при этом часто прерываясь молитвами и нравоучительными историями о пустынниках и других святых людях. А еще он много говорил о тех, кто желает гибели православной церкви или подчинения ее ложным догматам.
Гудо слушал, но чаще не слышал отца Матвея. Его совсем не беспокоили церковные распри и угнетения, что принесли на Кикладские острова потомки венецианского купца Санудо. И то, как достойный своих предков нынешний герцог Джованни Санудо не только превратил в нищих греков своих островов, но позарился и на священные храмы, желая служить в них католические мессы. А особенно великого герцога интересовали имущество и тайны церкви Успения Богородицы, известной на многих островах как храм Панагия-Экатонтапилиани – церковь Ста Дверей.
Отец Матвей множество лет был священником этой старейшей в Византийском мире церкви. За несколько месяцев проведенных в гроте, отец Матвей множество раз говорил о своем церковном доме. И всегда с восхищением, радостью и умилением. Однажды эта церковь даже приснилась Гудо, так подробно и красочно рассказывал о ней священник.
Гудо прямо как наяву увидел на корабле святую Елену, мать Византийского императора Константина[138]138
В честь Константина, город Византий переименован был в Константинополь.
[Закрыть], спасшуюся на Паросе от жесточайшей бури на пути к святым местам. Вот она велит соорудить в честь этого спасения церковь. И она встает, как по волшебству, из разноцветного камня с колоннами цветного мрамора, украшенными роскошными резными капителями, с удивительным по красоте резным иконостасом, в центре которого икона Богородицы, прикосновение к которой излечивает от всех болезней, а так же с крестильней, резервуар которой вырублен в форме креста. А еще множество дверей и окон. Девяносто девять дверей и окон. Есть еще сотая дверь. Дверь, которая ведет к тайнам и богатствам главной церкви Пароса. Но отец Матвей не желает указать на эту скрытую дверь, и герцог раскаленными щипцами пытает священника. Но человек божий не выдает священной тайны и возносится в руках ангелов на небо.
Так было во сне. А наяву – отец Матвей оказался в аду Марпеса. Наверное, его Господь послал во мрак пещер, чтобы он спасал души мучеников ада, созданного руками людей. И, конечно, для того, чтобы спасти душу и тело самого Гудо. Ведь его жизненный путь на земле не мог закончиться в каменном мешке. Как не мог закончиться и в холодной воде, что коварно свела в судороге ноги «господина в синих одеждах».
Да и без этого Гудо был обречен. В тех краях, где он рос и жил, редкий глупец окунался в воду с головой. Да и церковь настоятельно запрещала купание в реках, озерах и в ручьях. И не только потому, что от купания смывалась святость воды, данная при крещении, но в желании спасти множество жизней, которые забирали коварные воды.
Так что если бы не Франческо, то не суждено было бы «господину в синих одеждах» продолжить свой важный путь. Именно его доброе лицо увидел последним Гудо, перед тем как потерять сознание.
Вот он, Франческо, рядом. Сидит и слушает долгую проповедь отца Матвея.
Гудо, не решаясь коснуться руки молодого генуэзца, тихо шепчет:
– Спасибо Франческо. Ты спас не только мою жизнь… Выполню любое твое желание, что в моих силах.
Но Франческо, кажется, не слышит этих слов. Он даже голову не повернул, так ему важны слова священника.
* * *
– Вечером я вас высажу в Милете[139]139
Город и порт в юго-западной части Малой Азии.
[Закрыть].
– Почему в Милете, сын мой?
– Такой был уговор с человеком из пещер.
Отец Матвей хотел еще что-то сказать, или спросить у капитана с бычьей головой, но только грустно покачал головой.
Вопрос задал Гудо:
– А это далеко от Константинополя?
Капитан кивнул головой и широко развел руками.
– Да, сын мой, – вместо капитана ответил отец Матвей. – Это побережье Азии и от него до великого города святого Константина двадцать дней пути. Опасного пути, ибо уже вся Малая Азия принадлежит туркам. Всякого христианина на дорогах турки считают бродягами. Таких они приписывают к селениям и велят возделывать землю.
– А морем?
– Морем можно доплыть до Константинополя за десять дней. В это время года ветер попутный большую часть дня. Да еще если налечь на весла. Только вот пираты…
– В бурное море они редко выходят, – вставил свое слово капитан.
– Значит нужно плыть морем. Я хочу с тобой говорить, капитан.
Не дожидаясь ответа, Гудо пошел вдоль кромки воды, что этим утром спокойно накатывала на галечный берег. Пожав плечами, за ним неспешно отправился и капитан.
– Куда они? – спросил подошедший Весельчак, с тревогой всматриваясь в широченные спины мужчин.
– Я думаю, Гудо решил уговорить капитана, чтобы он доставил его поближе к Константинополю. Во всяком случае, на христианский берег. На европейский, – ответил священник.
– А куда это чудовище-капитан желает нас доставит?
– Философ велел ему высадить нас на сарацинское побережье.
– Проклятый Философ. Если Господу будет угодно, чтобы я его еще раз встретил…
– Господу не угодно пролитие человеческой крови.
– То-то я смотрю, что год от года ее льется все больше и больше. Что-то быстро они договорились. Палач умеет убеждать.
– Не называй его палачом, сын мой.
Весельчак неопределенно махнул рукой и крикнул приближающимся гигантам:
– Решили нас в рабство продать? Или вы все же христиане?
Гудо исподлобья хмуро посмотрел на криво улыбающегося вора. А еще более неприятный взгляд капитана и вовсе заставил его отступить за спину священника.
– Каждый из вас свободен и может отправляться, как кому желаемо и куда желаемо. Я плыву на этом корабле до византийских земель. А дальше мой путь в Константинополь. Мне думается, вам спокойнее будет на христианских землях. Если так, то все мы гребцы, и Никос наш капитан.
– А кто такой Никос? – спросил только что подошедший Ральф и пожал плечами. – А я думал, что его имя Минотавр.
– Я капитан Никос. Мои приказы – закон. А если что… – человек с бычьей головой протянул вперед два огромнейших кулака.
– Капитан, так капитан, – решил присоединившийся Франческо – Мне бы добраться до Галаты[140]140
Пригород Константинополя. В XIV генуэзская колония.
[Закрыть], а там я разыщу друзей отца.
– Я должен рассказать патриарху Константинопольскому о бедственном положении нашей церкви на островах. А грести… Мне не привыкать. До того, как принять священный сан я был моряком.
– Принимайте и нас с Ральфом в команду. Все же ближе к родным землям.
– Плата за доставку на христианские земли – ваш труд. А вино и продукты лучше купить на острове Лесбос. Так сказал капитан Никос, – сказал Гудо и с уважением посмотрел на гиганта моряка.
– Купить? – усмехнулся Весельчак. – Мы что, ограбим первое встреченное судно?
– Не грабить и не воровать. А голодать не придется. Нужно добраться до Константинополя скорее галеры герцога. Если так случиться, то получите на прощание еще и по два дуката. А теперь в путь. Благословите наш путь, святой отец.
Гудо стал на колени. Рядом с ним опустились его спутники и поспешившие к благословению моряки Никоса.
* * *
– А это что за городишко? – всматриваясь в низкие каменные домишки, над которыми возвышалась почерневшая от времени крепость, с интересом спросил Весельчак.
– Это Цимпе! – радостно сообщил отец Матвей. – Последний городок на Галлиполийском полуострове. Вернее крепость. А домики, прижавшиеся к ней с моря – для сборщиков морской подати и портового люда. А те, что повыше слева – купеческий квартал. Там много складов. Цимпе – важная крепость. Мимо нее без подати не проплывешь в Пропонтиду[141]141
Ныне Мраморное море.
[Закрыть]. Через четыре дня мы будем в городе святого Константина.
– Скорее бы. А то этот Галлиполийский полуостров не пришелся мне по душе, – криво усмехнулся Ральф.
Соглашаясь с ним, Гудо и его спутники кивнули головами. Слишком памятен для них был случай в Галлиполи, что произошел несколько дней назад.
Не приветлив, ох, не приветлив оказался город Галлиполи, в порту которого капитан Никос высадил гостей своего суденышка, и они же добровольные гребцы, что до седьмого пота стремились к византийским берегам.
Уцепившись за южный край узкого носика Галлиполийского полуострова Галлиполи, этот город-порт был всегда на военном положении. Ключик, открывающий двери в Пропонтиду и далее, через Босфор в Черное море был для многих желанным. Не проходило месяца, чтобы эскадры военных кораблей с хищным взором не посматривали на древние стены этого стратегически важного города. Венецианцы, генуэзцы, крестоносцы, мавры, турки более всего на свете желали откусить у одряхлевшей Византийской империи этот лакомый для торговли и ее контроля кусочек каменистой суши. А уж пираты терзали Галлиполи едва ли не каждую неделю с первых дней весны и до поздней осени.
Постоянная военная угроза, кровавые стычки, а то и многодневные штурмы стен озлобили жителей Галлиполи. Они уже давно утратили веселую удачу, что подарили их предкам древние боги Эллады. За грозными стенами давно не играла музыка, не пелись песни и не слышался веселый смех. Граждане Галлиполи спали в обнимку с оружием, часто в крепостных башнях. Ежедневные и многочасовые молитвы заменили им радость общения и дружеский разговор. С их лиц никогда не исчезала строгая маска подозрительности, недоверия и ожидания наихудшего.
Часто, очень часто, те из чужаков, кто желал остановиться на ночлег или просто пройтись по городу, не допускались за его стены. Для них были открыты лишь несколько тесных харчевен и маленький рынок у крепостных ворот, ведущих в порт. Но и там жители Галлиполи, торгующие скудными товарами, неохотно беседовали с незнакомцами, видя в них пиратских лазутчиков и тайных посланников могущественных морских соседей.
Не стали исключением и спутники Гудо. При виде самого Гудо торговцы и вовсе отворачивались. Так что, наспех купив немногое из пищи и помахав руками капитану Никосу и его команде, беглецы острова Пароса поспешили вдоль побережья на север, внимательно осматривая воды, на которых уже могла показаться галера герцога наксосского.
В редких и почти всегда разоренных рыбацких поселениях почти не осталось жителей. А те, кто еще, надеясь на милость божью, продолжал существовать в них, спешили укрыться в своих хижинах при виде пятерых мужчин, во главе которых шагал ужасный ликом гигант в странных синих одеждах.
Так, испытывая голод, холод и враждебность, Гудо и его спутники добрались на окраину последнего населенного пункта неприветливого полуострова Галлиполи с одноименным городом на его южном окончании.
– Может, хотя бы здесь я истрачу золотую монету, – мечтательно произнес Весельчак. – Странное твое золото, господин Эй. Оно должно меня поить и кормить. Но мой живот присосался к спине, а горло потрескалось от жажды. Боюсь я тебя спросить: откуда оно у тебя взялось? А то еще ответишь, и мне придется выбросить его.
– А я пойду в эту Цимпе и выброшу оба дуката… На целого жареного ягненка и большую амфору вина. Зачем мне золото, если кишки мои превратились в нитки? Ох, и наемся, – облизываясь, заявил Ральф.
Он тут же повернул от моря в сторону города. За ним поспешил Весельчак, что-то тихо и горячо нашептывая на ухо.
– И я пойду. Принесу поесть. Да и за этими глаз нужен. Отец Матвей и ты, Франческо, посматривайте на волны. Чувствую приближение галеры.
– Не волнуйся, «господин в синих одеждах». Я не упущу твою надежду, – усмехнувшись, пообещал молодой генуэзец.
– Ступай, сын мой. Молитвы – наиважнейшее в жизни христианина. Однако и святым желудкам иногда нужна земная пища. А мы присмотрим за морем. Будь уверен. Здесь корабли всегда держатся берега. Ступай, ступай…
Отец Матвей перекрестил скошенный, как у зверя, лоб Гудо и улыбнулся ему.
Гудо поправил за курткой камзола изрядно похудевший после расчета с командой суденышка и спутниками кошель Философа, и широким шагом отправился вслед дружески обнявшимся и чему-то радующимся ворам.
* * *
Полуденное солнце огромным белым шаром качалось на молочно серых осенних облаках. В память о минувшем лете оно еще пыталось дыхнуть на камни рыночной площади жаром, что завершал торговый день. Но осеннее солнце – уставший боец, дыхание которого едва заметно. Этим дыханием уже не испугать торговцев и покупателей. Наоборот, нежась в лучах уходящего в зиму последнего тепла, люди толпятся на уложенной камнем площади, уже не покупая, но желая общения в вечной жажде приятных и не очень, но все же новостей.
Гудо внутренне порадовался тому, что жители Цимпе приятно отличались от хмурых обитателей Галлиполи. Хотя на него и смотрели привычно для Гудо с особым вниманием, но в нем было больше любопытства, чем отвращения, сочувствия, чем презрения, христианской добродетели, чем суеверной дикости. С «господином в синих одеждах» торговцы почти не разговаривали, но показывали товар, соглашались на скидки и не скупились на добавки с охотой и даже с некоторым подобием улыбки. Особенно охотно с Гудо прощались и, едва он поворачивался, показывали в его спину пальцем, призывая соседей торговцев зазвать его к своему товару.
Очень скоро холщовый мешок Гудо наполнился пушистыми лепешками, кругами твердого сыра, жареной на вертеле и соленой рыбой, вяленым мясом, хрустящей капустой и необычайно сладким луком. Руки же «господина в синих одеждах» оттягивали два огромных кувшина с вином и оливковым маслом. И все это изобилие за один дукат, что с удовольствием был обменен одним из торговцев на пригоршню местных серебряных монет, что едва уместились в огромной ладони Гудо.
Одно лишь несколько огорчило Гудо: более часа он прохаживался по небольшому рынку, но так и не увидел Весельчака и Ральфа. Можно было спросить о них стражу или заглянуть в харчевни, особенно в порту. Только стоило ли? Они свободные люди, честно заработавшие деньги и могущие потратить их как заблагорассудится. Может им здесь и понравилось. Им незачем спешить в Константинополь и до боли в глазах всматриваться в морские дали в надежде увидеть огромный флаг на корме герцогской галеры.
Бог дал им свой путь, пусть они им и следуют. А Гудо поспешит на берег моря, накормит священника и Франческо и без промедления отправится в путь. Возможно в тумане или в сумерках Гудо и его спутники все же не увидели огромный корабль. Но ему никак не укрыться от поисков «господина в синих одеждах» на рейдах и в портах Константинополя. В этом он был абсолютно уверен.
Гудо еще раз огляделся. Порадовавшись столь удачным последним продажам этого дня, торговцы махали ему рукой, второй укладывая непроданный товар в корзины и мешки. Покупатели заканчивали свои беседы, приглашая друг друга продолжить разговор в их доме за чашей вина. Сборщик торговой подати присел у своего стола и, высыпав на него серебро, принялся заполнять отчетные столбцы на восковых дощечках. Урвав за торговый день свой кусочек счастья – кость или лепешку, местные псы широко зевали и чесали бока о шершавые стены домов окружавших рынок.
И вдруг в это обычное окончание торгового дня ворвался обнаженный мужчина. Вначале Гудо даже не поверил своим глазам. Но верить им приходилось.
На высоком, необычайно мускулистом, загорелом до цвета бронзы теле этого возмутителя порядка не было и клочка одежды. Густые черные волосы на ногах, в паху, на животе и на груди, густо смазанные оливковым маслом, блестели в свете солнечных лучей. Особо подчеркивая бесстыдство, гениталии мужчины были перехвачены ярко алой шелковой лентой. Такая же лента поддерживала густую копну волнистых черных волос на голове.
Его можно было принять за пьяного озорника. Но обнаженный мужчина не кричал, не ругался, не распевал гнусных песен. Он только улыбался, сверкая необычайно белыми зубами в завитушках черной бороды, и быстро перебегал с места на место, не задерживаясь более чем ему было необходимо.
А необходимо ему было лишь одно. Пользуясь тем, что увидавшие его люди в полной растерянности застывали на месте, бесстыдник обнимал, все равно, мужчину, женщину, ребенка и по мере возможности целовал их в губы. Если это ему не удавалось, он тут же бросался к другой жертве своей непристойной прихоти. Обнаженного мужчину не пугали уже громко звучащие грозные крики негодования. Он быстро поднимался после толчков в грудь, которыми его несколько раз сбили с ног. Он перепрыгивал столы, корзины и повозки, настигая уже убегающих людей. И все время пытался обнять и поцеловать как можно больше присутствующих.
Очень скоро бесстыдник оказался в кольце разъяренных торговцев и пятерых стражников. Но усилия окруживших обнаженного мужчину в начале не дали своих плодов. За его густо смазанное оливковым маслом тело нельзя было ухватиться. Десятки рук скользили вдоль мускулистого тела и его конечностей и не могли повалить его на камень площади. И только удар стражника щитом в голову безумца свалил его с ног. Тут же по его телу с остервенением стали бить ногами и руками множество желающих, охваченных справедливым гневом.
– О, люди, дети Господа нашего, остановитесь! Проявите христианское милосердие к заблудшему. Позвольте мне наставить его на путь истинный!
Гудо вздрогнул и бросился к кипящей толпе. Он не ошибся. Голос, взывающий к милосердию, принадлежал отцу Матвею. Не ошибся он и в своем предположении – разъяренная толпа оглушена гневом и ослеплена яростью. Всякий, кто не с ней, должен быть наказан.
– Эй, помоги! Помоги святому отцу! Друг Эй! Друг Эй!
А это уже кричал и призывал увидевший бегущего Гудо молодой генуэзец. Франческо прыгал и пытался заглянуть внутрь бушующего кольца, в которое неосмотрительно бросился отец Матвей.
– Там, там! – указал рукой Франческо и только на миг остановился, когда господин в синих одеждах как таран пробил себе путь в центр кольца. Остановился и тут же бросился в образовавшуюся брешь.
Крики тех, кто был отброшен или сбит могучим телом человека в странных синих одеждах, заглушили крики избивавших виновников беспорядков. Все они замерли, с удивлением уставившись на того, кто посмел и смог очень скоро разбросать многих из них. Особенно удивило то, что огромный мужчина в такой сутолоке не уронил и не разбил большие кувшины, что были в его руках. Чтобы протаранить толпу и растолкать ее, этому чужестранцу в странных одеждах хватило могучих плеч, ног и жуткой головы, что была тверже железа.
Гудо осторожно поставил на камни площади кувшины и стал на одно колено перед лежащим на боку телом старика. Он повернул к себе его окровавленную голову и тяжело вздохнул:
– Не хорошо бить старика. Тем более священнослужителя.
– Старик священник. Священник. Священник, – раздалось тихо в толпе, но уже скоро и более громко: – Какой он священник? Мы не знаем его! А где его божьи одежды. Да он больше похож на пастуха!
– Он священник! Православный! – закричал Франческо. – Господин Эй, скажи им!
Но Гудо молча копошился в своем мешке, выкладывая на камень площади бинты и мази.
– Может, еще и этому бесстыднику поможешь? – насмешливо выкрикнул кто-то из толпы.
Гудо повернул голову к лежащему рядом неподвижному телу обнаженного мужчины. Повернул и тут же грустно ее закивал:
– Ему будет помочь гораздо труднее. Слишком глубоко в его тело забралась чума.
– Чума! – раздался переполненный ужасом протяжный женский крик.
* * *
– Да, неисповедимы пути Господни и воля его праведна. Каждому своему творению – от букашки до императора – он предначертал жизненный путь. Поэтому все что происходит – все по воле отца нашего небесного…
– Я знаю об этом, святой отец. Католические священники это мне говорили многократно. Я верил им, верю и тебе, православному пастору. Вера укрепляет человека и придает ему сил бороться с кознями дьявола и его слуг. И все же…
Гудо приподнялся на локте, а затем подполз и привалился спиной к холодным камням подвала:
– За эти три дня, я многое рассказал о своей прошедшей жизни. Многое, но, конечно же, не все. Обо всем даже сатане устыжусь сказать. Теперь вы знаете, как стал Гудо палачом, как, желая искупить грехи, принялся лечить людей, как оберегал и все же погубил город Витинбург в северных лесах Германии, как спас свою семью, которая все же бежала от меня, как я приобрел и лишился единственного друга в моей жизни. Я рассказал о странах и городах, в которых я побывал, разыскивая моих милых девочек, рассказал о печальном острове Лазаретто и о том, как я оказался в аду Марпеса.
Но вы и сами догадываетесь – есть вещи, которые страшнее смерти и о которых просто невозможно рассказать. А есть такие, от воспоминаний о которых сердце сжимается и перехватывает дыхание. Особенно тогда, когда видишь происходящее на твоих глазах, а потом эти глаза поднимаешь к небесам и кричишь душой: «Господи, почему ты допускаешь это, почему это свершается, почему ты это не остановишь?!» А самый ужасный вопрос: а угодно ли это Господу, а не по воле ли его и желанию? Если все в этом мире по его воле и желанию!
– Но есть противник Божий – сатана! Есть слуги его! И есть, наконец, сам человек, родившийся в грехе и с душой открытой для греха, – отец Матвей поднялся с каменных плит узницы и подошел к маленькому окошку, что едва виднелась из-за узости и толстой решетки. – А еще в человеке много дикости и суеверия…
– А так же глупости и легковерия, – усмехнувшись, добавил Гудо. – Прости святой отец, что перебил, но мне сейчас припомнился этот безумец, что стал виной нашего заточения. Даже я вначале не понял, зачем этот человек обнажился и почему он стремится как можно больше обнять и поцеловать людей. Только лишь потом, когда я увидел в его паху и под мышками чумные бубоны, я вспомнил о суеверии, что распространилось на все страны и народы – чтобы избавиться от чумы, или другой смертельной болезни, нужно передать ее другому через объятия и поцелуи. А этот глупец решил увеличить свои шансы, переполошив множество народу. От болезни он не излечился, но передал ее едва ли не половине города. И зачем только нелегкая принесла вас на рыночную площадь? Велел же вам ждать на берегу…
– Прости, господин Эй. Теперь я буду звать тебя твоим именем – Гудо, – Франческо поднялся и комично поклонился. – Еще раз прости, если не простил в первое наше объяснение. Мы так обрадовались, увидев «Викторию», что просто голову потеряли. Если бы мы остались на берегу, то ничего бы этого не случилось. Это понятно. Ты ушел бы от сутолоки на рынке, а мы тебя обрадовали бы, что увидели галеру герцога. Но что теперь поделать… Кто знал, что так получится. Особенно возмутительно и непонятно то, что нас приняли за распространителей черной смерти!
– Это как раз-то и понятно, – вздохнул Гудо. – Мы чужестранцы. Тем более что в моем мешке множество высушенных трав, настоек и мазей. В прошлом году я видел в южной Франции, как объявили колдуном и чародеем человека, в сумке у которого были измельченные травы, высушенная черная лягушка, кожа змеи и еще множество другого полезного для лечения, которое суд признал за средства, при помощи которых можно изготовить отраву. Этого несчастного сожгли на следующее утро.
– Глупости и невежеству человеческому нет границ, – закивал головой молодой генуэзец. – Особенно если это касается смертельной болезни. А особенно чумы. Придумаешь и согласишься со всем что угодно. Однажды я даже несколько дней прожил в отхожем месте, ибо кто-то кому-то сказал, а меня убедил, что зловоние не пропускает зараженный воздух. Впрочем… В этом доме умерли все, а меня чума не коснулась.
– Не вонь от человеческих нечистот тебя спасла, скорее то, что ты не притрагивался ни к больным, ни к их вещам. А что касаемо зараженного воздуха… – Гудо развел руками. – Множество чего видел и слышал. И то, как через город гнали стада животных, чтобы очистить воздух. Особенно верили в такую способность от лошадиных табунов. И то, как сутками звонили в колокола и били в барабаны. Как клали в постель рядом с собой старых вонючих козлов. Ничуть не приятнее отхожего места. Как рубили на куски собак и обвешивали ими комнаты. И еще множество другого. Особенно часто мне встречались блюдца с молоком у изголовья умирающего и множество пауков на его теле. Но ничто из этого не очищало воздух и не прогоняло чуму.
– Молитва! От всего сердца и души. Покаянная и искренняя – вот единственно верное средство спасения!
– Справедливы твои слова отец Матвей, – согласно кивнул головой Гудо. – Но… Ни то что клириков, даже епископов молитвы не спасали. А кто еще более других молится от всей души и сердца. Знаешь, святой отец, мне часто приходилось находить на груди умирающих священников различные амулеты и обереги. Рядом с крестом находились серебряные шарики, заполненные жидким железом[142]142
Ртуть.
[Закрыть], а то и мешочки с мышьяком. Но это их не спасло. Не спасало и то, что священники участвовали в бесполезных шествиях, после которых чучело изображавшее чуму сжигали, топили, замуровывали в стены, проклинали и даже отлучали от церкви.
Однажды я даже видел и такое: кафедральный священник длинным шнуром обмерил городские стены, затем этот шнур обмотал вокруг огромной освященной свечи и отслужил над ней мессу. Утром он умер. Он так и не позволил мне помочь и ему и его прихожанам. Прихожане так же умерли, еще до того как свеча потухла.
– А ты, Гудо, действительно можешь вылечить человека от чумы, как это говорил перед местным судьей? Ты действительно знаешь, как прогнать чуму из города? Действительно ли тебе это под силу?
– Да, – коротко ответил на вопрос Франческо господин в синих одеждах.
– Под силу ли это простому человеку? – задумчиво произнес молодой генуэзец. – Ты знаешь, Гудо, ведь ты мне казался чуть набросившим на себя человеческий облик посланником ада. Есть у тебя в обличие многое от демона. И не только в обличии. Я это еще почувствовал во мраке Марпеса. А когда увидел тебя на свету и вовсе дар речи потерял. Но потом попривык. Особенно после нашего путешествия в долину бабочек. И все же… Ну, не человек ты был для меня. Прости за правду, Гудо. Не человек… До тех пор, пока я не увидел страх в твоих глазах…
