Текст книги "Проклятие палача"

Автор книги: Виктор Вальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

И все же великий врачеватель и великий мудрец мэтр Гальчини был бессилен вернуть своему другу Джованни Санудо вторую половину счастья.

А скорее – первую!

Низ живота герцога напомнил о себе не только этим, но и жгучим желанием освободить мочевой пузырь от множества выпитого вина. Джованни Санудо со вздохом отстегнул свой шикарный гульф, и вставил в отверстие серебряную трубочку. Напрягшись, он стал сливать жидкость в широкий деревянный таз.

Почувствовав беспокойство, Джованни Санудо поднял голову и вздрогнул. У входа в шатер, округлив глаза, стоял проклятый лекарь.

– Я… Сказать слова… Поблагодарить за чудесное спасение…

Юлиан Корнелиус не договорил. Сжавшись от желания стать невидимым, лекарь выскользнул из шатра.

«Проклятый лекарь. Ты сгниешь, прикованный к веслу галеры. Завтра же Герш тебя получит. Заодно освобожусь и от части долга».

Джованни Санудо с горечью посмотрел на выдернутую от неожиданности трубочку, а затем на свободно текущую по ногам мочу.

* * *

«В предыдущем письме я подробно докладывал уважаемому Совету Десяти великого города Венеции о событиях при дворе короля Стефана Душана и о сложившейся политической обстановке.

Произошедшие в последнюю неделю события были столь важны, что я, ваш смиренный слуга Джокомо Палестро, посчитал необходимым направить к вам внеочередное донесение. Поистине эти события требуют скорейшего их рассмотрения и принятия неотложных мер.

События эти связаны с герцогом наксосским Джованни Санудо, вначале ставшего заметной фигурой при дворе короля Стефана, а затем заточенного вместе со своей свитой в стенах монастыря Феотокиу.

После чудесного излечения, в котором принял участие названный герцог и его лекарь, король Стефан объявил о рыцарском турнире в честь святой девы Марии, весьма им почитаемой. Но короткое время, отпущенное королем для подготовки и несколько по-варварски понимаемое это событие, превратило турнир в балаганное зрелище, где рыцари больше пили, чем сражались, а дамы прибывали в потаенных местах на утеху плотских потребностей, как своих, так и им выгодных.

К тому же поле для схваток было слишком мало, а вместо избранных судей все решения принимал король Стефан. В отсутствие лупленого оружия, что спасает участников турнира от ран и смертей, а так же турнирных копий без наконечника или в три железных наконечника, многие безрассудные храбрецы получили серьезные травмы и увечья. Также в турнире приняли участие множество участников, что не могли подтвердить свое рыцарское звание и благородство рождения. У них напрочь отсутствовали щиты с гербами и одетые, согласно расцветок господина, в необходимом количестве слуги и оруженосцы.

Множество дикого вида зрителей, сбежавшиеся с соседних гор, устраивали пьяные потасовки и оргии, некоторые из которых закончились пожарами. К счастью пожары быстро потушили жители города Арты, а затем, взявшись за оружие, прогнали дикарей в горы. Король Стефан очень этим потешался.

Из всех состязаний более-менее правильно прошли два: конный поединок и стрельба из лука на дальность и меткость.

В конном ристалище победу одержал рыцарь-«каталонец», открывший свое имя, звание и герб только после того, как сбил с коня достойного его соперника. Свою тайну он объяснил обетом, что дал после того, как умер его отец. Обет гласил, что рыцарь по имени Рени, будет хранить молчание по усопшему родителю барону Рамону Мунтанери, пока не сразится с достойным соперником и не победит его.

Как по мне, это очень попахивает пыльной сединой древних рыцарских подвигов на святой земле. Но, по-видимому, рыцари-«каталонцы» все еще бережно относятся к традициям и кодексу рыцарской чести.

Примечательно в этом событии два факта. Первое (незначительное для политического понимания) – барон Рени Мунтанери преподнес врученный ему за победу королевский кубок из золота с драгоценными камнями девице, что состоит при свите герцога наксосского, по имени Грета. При этом сам герцог настолько разволновался, что проронил слезу. Перед этим он едва не лишился чувств, услышав имя и титул «каталонского» рыцаря.

Совсем другие чувства вызвало у герцога наксосского преподнесение в честь своего преклонения дорогого ожерелья его второй девице из свиты по имени Кэтрин. Это преподнесение на глазах сотен и сотен зрителей, самого короля и его приближенных окончилось скандалом. Герцог Джованни Санудо с гневом отверг подарок, смиренно преподнесенный победителем стрельбы из лука. Им оказался, намного опередив и в точности и в дальности полета стрелы, один из сыновей турецкого бея Орхана из Брусы.

Герцога не смягчила даже просьба самого короля Стефана – проявить понимание и христианскую любовь, что равно принимает в сердце и друзей и врагов.

Кажется, король обиделся на то, что Джованни Санудо не уступил его просьбе.

Более того, король был явно рассержен и не оказывал уже знаки внимания к герцогу наксосскому после тайной беседы, что состоялась между ними на следующий день после праздничного пира. О чем была беседа, мне, к сожалению, пока не удалось выяснить. Но я приложу все усилия, чтобы прояснить этот вопрос. Если говорили двое, то слова их должен был кто-то услышать. А если нет, то у меня есть два свидетеля этой беседы – герцог и король. Но пока мне не удалось побеседовать ни с тем, ни с другим. Но король отбыл в Сербию, а с герцогом не состоялся разговор по причинам тому весьма важным и сложным.

Еще во время турнира и после него я множество раз пытался вызвать герцога наксосского на тайный разговор и всякий раз он находил множество причин не остаться со мной наедине, а то и просто избегал меня. Мне, кажется, он знает, какой вопрос я желаю ему задать первым.

А вопрос вот какой: где находится его лекарь Юлиан Корнелиус, и когда я смогу его допросить в связи с важнейшим государственным делом – убийством Анжело, личного секретаря нашего великого дожа Андреа Дандоло?!

Не имея сообщения от вас о столь важном политическом убийстве, произошедшем на территории республики святого Марка, я вначале не поверил сообщению какого-то простого лекаря. К тому же, приношу повинную голову, был весьма пьян от руки герцога во время разговора с указанным венецианским лекарем Юлианом Корнелиусом. Прошу скорейшего подтверждения от Совета Десяти о насильственной смерти секретаря дожа, или опровержения этого вопиющего преступления, чтобы я знал, идти ли мне по этому следу, или не тратить на него время и средства.

Но следующая новость ошеломила меня.

Через несколько дней после турнира неустановленные разбойники напали на Мурада, упомянутого сына турецкого бея Орхана. Многие из людей турецкого посланника были убиты, а он сам лишь чудом спасся. Король Стефан Душан, как простой христианин, просил прощения за то, что у его руки состоялось столь зловещее преступление. Затем он отправил Мурада на его земли под усиленной охраной.

А еще через день чудовищной силы дожди, пролившиеся в горах, наполнили бурным потоком реку Арахтос, которая обрушила два пролета моста через нее. Как ни странно, но это природное событие явилось причиной сопровождения герцога наксосского и его свиты в монастырские стены. Даже было объявлено о том, что дочери герцога наксосского своим колдовским пением явились причиной падения моста. Скорее эта варварская выдумка должна была скрыть истинную причину пленения Джованни Санудо. Сейчас я выясняю, а не герцог ли наксосский организовал нападение на сына турецкого бея? Предварительное расследование склоняет меня к этому выводу.

А что касается девиц, то они и вправду пели песни, переезжая мост, и мост якобы им ответил жуткими сатанинскими звуками. Правда ли то, что эти девицы ведьмы – весьма сомнительна, но и то, почему они возле герцога, тоже вызывает вопрос. Несмотря на то, что многие, даже в присутствии герцога, называли их дочерьми герцога, сам Джованни Санудо не подтвердил, и не опроверг такие слова.

А вчера жители селения Айхо привезли под монастырские ворота две деревянные скульптуры, названные святыми Венерой и Афродитой. При этом они утверждали, что посвящены статуи дочерям герцога наксосского, спасших их селение от пожара. Настоятельница монастыря матушка Пелагея с гневом прогнала святотатцев, осквернивших святые дары именами языческих богинь.

Эта история еще более разгневала короля Стефана, и он велел выставить стражу при особе герцога, а монахиням исповедать девиц на предмет их колдовского умения и служения сатане.

В довершение прилагаю письмо герцога наксосского к его капитану, прибывающему на острове Парос, которое Джованни Санудо просил передать нашей почтовой галерой. Копия снята тайно с сохранением герцогской печати. Прошу особо обратить внимание о беспокойстве герцога о некоем «господине в синих одеждах» и о желании с ним встретиться непременно. Мне так думается, что эта особа и есть лодочник, который может пролить свет на тайну смерти секретаря Анжело. Если его смерть все же имеет место быть.

Жду с нетерпением ваших указаний и разъяснений по указанным происшествиям.

Ваш покорный слуга и сын великой Венеции Джокомо Палестро».

Глава девятая

Гудо открыл глаза, но ничего не увидел.

«Я мертв. В лучшем случае, я слеп».

Он попробовал пошевелить руками, а затем ногами. Ни то, ни другое ему не удалось.

«Значит, я все же мертв. Но почему же тогда я думаю, что я мертв?»

– Я слышу, что ты затаил дыхание. Ты уже пришел в себя.

«Я слышу голос. Я жив!»

– Сейчас я вытащу из твоего рта кляп, но ты не должен кричать. Вот так. Хорошо.

– Я узнаю твой голос, старик. Ты тот священник…

– Верно.

– Почему на мне нет одежды? И… Я связан?

– Это я тебя раздел и связал. Раздел, чтобы ты не испортил свои одежды испражнениями и блевотиной. После того, что с тобой случилось, ты многое извергнул из себя. Но ничего. Я тебя уже отмыл. Ведь я знаю, где можно взять воду в этих темных пещерах. А связал я тебя и заткнул рот, чтобы ты не кричал и не наделал глупостей. То, что ты выпил, человека превращает в животное.

– Я ничего не почувствовал. Хотя… Должен был. Сладкая медовуха… Да, да… Сладость притупила мои чувства.

– Я тебя предупреждал, что слова Философа обман, а его пища – яд.

– Со мной так нельзя. Он дорого поплатиться…

– Это твое дело. Но не сейчас. Вот твоя одежда. А это немного мяса. Ты должен окрепнуть. Мне нужна твоя помощь. Ведь ты палач? Так говорят… О чем ты сейчас думаешь?

– Многим нужна была моя помощь, но никогда, как помощь палача. Только как работа палача.

– Нет, нет! Я не так хотел сказать. Вернее… Я знаю, что к некоторым палачам обращаются как к лекарям. А этот молодой генуэзец… Франческо Гаттилузио… Он умирает. Ты должен его спасти. Я спас тебя. Укрыл от Философа и его сатанинской братии…

– Я твой должник. Я помогу…

– Нет, нет… Человек не может быть в долгу у человека. Только у Господа нашего, ибо только ему он обязан жизнью, которая невозможна без души. А душу Господь дает в долг, который нужно оплачивать жизнью праведной, безгрешной!

– Немного найдется таких людей. Господь всегда будет в убытке!

– Дарованная Господом жизнь бесконечна. Пройдут страшные века, и жизнь будущих людей окупит грехи предков. Наступит время праведников, живущих в полном согласии с законами божьими. Они искупят грехи тех, кто жил, когда по их вине в мире царила нищета, а правил голод!

– Что это за мясо?

– Крысиное. Я хорошо его прожарил, до хрустоты. Тебе нечего опасаться. Я его ем уже полгода… А может и год. Есть еще немного хлеба, которое я нашел на твоей груди. Но его нужно поберечь, чтобы приманить крыс. Если на него капнуть немного крови, крысы сбегаются десятками. Одевайся. Я приготовил воду и мясо для Франческо. Но он даже рот не открывает…

– Откроет, – твердо пообещал Гудо.

* * *

– Ну что? Что?

Гудо отложил со своих колен голову молодого генуэзца и тяжело вздохнул:

– Я проталкиваю пальцами пищу в его горло. Но он ее отрыгивает. Я могу кое-что сказать тебе, священник.

– Говори, – почти обреченно промолвил старик.

– Его пищевод сужен. Но не голод этому причина. Мне неизвестны случаи, когда голод стягивал мышцы пищевода. Болезни, травмы, а еще… Еще большие переживания могут стать тому причиной.

– Вот, вот! Я же говорил ему – не мучь себя, не мучь! А он все горько убивался, что является первым грешником на земле, равному которому не сыскать. Говорил, что он убил на земле столько людей, что все вместе взятые люди не смогли за века такого сделать.

Но, казалось, Гудо не слышал слов священника.

– Конечно, более точнее я мог бы сказать, если бы вскрыл пищевод и посмотрел при дневном освещении…

– Отец Матвей, – послышался тихий голос молодого человека.

– Да, сын мой, – тут же наклонился к больному старик.

– Кто этот человек?

– Он поможет тебе.

– Мне поможет только Господь. Если пожелает как можно скорее призвать меня к себе.

Гудо, не обращая внимания на больного и его покровителя, продолжал рассуждать:

– Он мог поранить пищевод костью. Скажем – рыбной или другой…

Гудо тут же надавил в известном ему месте. Генуэзец застонал.

– Особой боли нет. Это, скорее всего, от болезней нерва. Как давно он не ел?

– Уже третий день не принимает пищи, – со вздохом сказал священник, – Сюда, в этот пещерный ад, сбрасывают тех, кто не может работать. У кого смерть стоит за плечами. Он и сам сказал, что желает умереть и просил исповедать. Я исповедал его и выслушал его печальный рассказ. Но греха за ним особого нет…

– Третий день… Хочет умереть… Священник, тебе нужно будет говорить с ним о жизни. Много говорить. Твои слова помогут обрести веру в себя и в то, что Господь не желает смерти искренне кающимся. А я… Я помогу. Я отрежу пищевод от желудка и буду вдавливать пищу прямо в отверстие желудка. Пищевод подошью к стенкам живота и…

– Отец мой! – в страхе воскликнул больной. – Кто этот человек? Неужели в мой последний час ты привел ко мне палача?

– Это палач. Да. Вернее… – в волнении быстро пролепетал священник. – Но он ничего такого… Он поможет. Ведь ты поможешь, палач? О Господи, что я говорю…

– Еще я могу вставить в горло трубку до самого желудка и вливать через нее… Камышинка подойдет. Правда она может повредить пищевод и будет кровь. Но это не страшно. И не так больно для того, кто желает умереть. А еще я могу давить на грудь и колоть ножом сбоку в тех местах… Старик, ведь у тебя есть острый нож?

– О святой отец! Не отдавайте меня в его руки, – взмолился умирающий.

– Не отдаст, если ты сейчас не отвергнешь этой воды, в которой немного мякоти хлеба. А если… Я положу тебя на свое колено и так придавлю…

– О дьявол! Умереть спокойно не даст.

– Не дам, – согласился Гудо. – Я подарю тебе такую боль, что пищевод твой раскроется и пропустит целого жареного цыпленка. Ты умрешь только тогда, когда я тебе позволю. Так что? Подарить тебе жуткую боль? Или…

– Я выпью твоей проклятой воды. И ты оставишь меня в покое.

– Пей! – с угрозой велел Гудо. – Вот так. Хорошо. Я же говорил, что это от болезни нервов, которую он сам к себе призвал. Теперь пусть полежит. Позже я займусь его телом и заставлю его двигаться.

– О, Господи, кого ты ко мне послал? Святой отец, кого ты ко мне привел? Моя жизнь и так полна страданий. Так нет. Еще и смерти предшествуют муки.

– Еще какие муки будут, если не будешь делать так, как я велю. О боли я знаю все, и даже больше! И даже то, что часто боль излечивает человека. И не только телесно, но и духовно. Узнав настоящую боль, ты научишься любить и уважать жизнь. Это говорю тебе я – человек, во второй раз родившийся благодаря телесной боли. А третье мое рождение от боли душевной. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом, и ты согласишься со мной, что искупление грехов более угодно Господу, чем смерть даже самого ужасного грешника на земле. Через два дня ты станешь на ноги. Через месяц ты будешь благодарить меня, что я не дал тебе умереть.

– Этого никогда не будет, – тихо рассмеялся больной.

– Как тебя?

– Франческо, – быстро подсказал священник.

– Так вот, Франческо, еще и другом назовешь…

– Я не могу никому быть другом. И никого другом не назову. Особенно палача!

* * *

– Мне нужно поговорить с этим Философом.

– Сейчас тебе это не удастся. К тому же нам нужно пока посидеть тихо. Пусть думают, что ты свалился в какую-нибудь трещину и свернул себе шею. Наверное, ты пожелаешь неожиданно посетить Философа. По-другому будет трудно. У него двенадцать крепких служек. Прямо как у Христа двенадцать апостолов. Они сыты и оттого сильны. А еще они давно в этих пещерах и знают их тайны. Некоторые из них даже перемещаются непостижимым способом. Им не нужен свет. Они как летучие мыши ходят быстро и не натыкаются на преграды.

– Мне бы одного такого в руки. Он бы отвел меня к своему хозяину.

– И я тебя отведу, но позже. Сейчас не знаю пути. Люди Философа переместили светильники. Нужно время чтобы понять их сигналы. А если не пойму, то помогут мои прихожане. Их немного, и слово божье единственная их утеха. Они приходят на короткое время. Этим несчастным нужно много работать. Философ дает им пищу только за определенное количество камня или по количеству шагов, которые они пробивают в новых туннелях. Работа и мои проповеди – это все, что у них есть до конца их дней.

– Значит, ни кто отсюда не вышел? Их жизнь закончилась в этом аду?

– Так говорят. Во всяком случае, никто при моей памяти не поднялся с этой ямы в те проходы, где добывают камень другие несчастные. И все же те люди наверху счастливые, потому что, закончив добычу камня для стен крепостей герцога, они увидят свет. О Господи! Как я желаю увидеть солнце, море, зеленую траву… А теперь я понимаю, что готов увидеть даже своих врагов и простить их. Исстрадавшаяся душа великодушна!

Особенно тогда, когда есть простая человеческая мечта…

– Не думал, что у священников бывает еще одна мечта, кроме как увидеть наяву Господа.

– Эта мечта появилась недавно… Или давно? Как понять время, которого нет. Но я скажу о своей мечте. Я был священником местной церкви, которую в народе называют стодверной. Я был ревностным священнослужителем и ничего, кроме служения Господу, не желал знать. Но был у меня прихожанин… Как же его звали? Тодорес или…? Тодорес. Он из местных. Он уговаривал меня пойти на поляну в отдаленном уголке острова и посмотреть чудо наяву, что бывает каждый год в одно и то же время. Он говорил, что это природное чудо и не имеет в своем начале ничего божественного. Я запретил ему приходить в церковь. А теперь, после стольких страданий… После этой тьмы… Наверное, я стал чуточку другим. Я желаю, я мечтаю… Кажется, эта местность называется Петалудес. Да, да! Педалудес по местному и означает – бабочка. Редкая по красоте бабочка. Тодорес говорил, что когда войдешь в травы этой поляны, то тысячи… Нет! Миллионы разноцветных бабочек, как облако, тихо и ярко поднимаются вверх. Но не улетают, а висят над головой странной круглой радугой, по краям которой ослепительно пылает солнце…

– Ты расскажешь мне об этом. Позже. А сейчас я должен заняться этим Франческо.

– Окажи милость этому молодому человеку. Ты не сказал своего имени. «Эй» – это не имя для человека.

– Мое имя желанная добыча для многих. Рядом с ним лучше не находится. А еще лучше его не знать. А милость окажу. Сейчас окажу, – то ли от души, то ли с угрозой сказал господин «Эй».

Гудо на ощупь выбрал ровное, без камешков место. Затем без лишних слов он начал снимать с генуэзца то немногое, что было из одежды на нем.

– Святой отец, что желает этот страшный человек от моего тела? – дрожащим от страха голосом спросил Франческо.

– Я не вижу, сын мой, но думаю, что это на пользу тебе.

– Ой! – тихо застонал генуэзец. – Ты мерзкое существо, палач! Ты желаешь воспользоваться моей слабостью, чтобы надругаться над моим несчастным телом? Пусть тебя Господь испепелит, как испепелил он грешников Содома[111]111
  Библейский город, уничтоженный небесным огнем за великие грехи, в числе которых наибольшим было мужеложство.


[Закрыть]. О Господь! Дай мне частицу былой моей силы и острый камень, чтобы я мог покончить с этим развратным существом.

– Я не вижу, что происходит. Но скажи мне, господин «Эй»…

– Не беспокойся старик. С твоим прихожанином сейчас ничего не произойдет. Я только ощупаю его тело…

– Постыдись! Ты же христианин! – в ужасе воскликнул священник.

– … И выясню, нет ли на нем повреждений, которые могут мне осложнить массаж, – как будто не слыша упреков, закончил свою мысль «господин Эй».

– Массаж? – в один голос воскликнули старик и Франческо.

– Вам знакомо это слово? – невозмутимо спросил Гудо.

– Мне нет, – честно сознался генуэзец.

– Да, – после некоторой паузы, выдавил священник. – Я грек. Мои предки греки. Я знаю греческое слово «masso», которое означает – тереть, мять, сжимать руками… Это древнее… языческое действие, которое сейчас осуждает церковь и объявляет страшным грехом! Эти все прикосновения сравнимы с утехами плоти, что дозволены лишь мужу и жене, и то только в те дни, что разрешены церковью! Сын мой, то, что ты желаешь сделать – это страшный грех!

– Грех? – улыбнулся Гудо.

Улыбнулся и подумал, – очень хорошо, что стена мрака не позволяет увидеть его жуткую улыбку, ставшую наверное еще более зловещей после того как были изуродованы его губы и выбиты зубы. А еще он подумал, как будут напуганы этот священник и его молодой прихожанин, когда они выберутся отсюда и на свету впервые увидят его страшное обличие. Этот молодой генуэзец уже сейчас бы отдал душу богу, если бы к своим страхам прибавил звериную личину палача.

– Ты лежи спокойно, Франческо, и не вздумай мне мешать. Я ощупаю твои мышцы и суставы, чтобы понять в каком массаже ты нуждаешься. Ты очень одряхлел. Я готов отдать свои старые пулены в заклад, что если тебя поднять, то ты и шагу не ступишь. Хотя ты ничего и не весишь, но я против того, чтобы тащить тебя на себе, когда мы выберемся отсюда.

– Выберемся? Ты шутишь? А! Я догадался. Шутки палача! Ой, мне больно, палач!

– Я запомню этот сустав, генуэзец. А ты хорошо говоришь по-венециански.

– На восточной половине Средиземноморья все хорошо знают этот проклятый язык. Я думаю, это правильно знать язык врага, чтобы…

– Если у человека есть враги и он думает о них, то ему еще рано желать собственной смерти. Еще теплится в твоей душе огонек жизни.

– Ты ошибаешься, палач. Я не достоин жить. И я расскажу тебе об этом, когда высохнут слезы моего стыда от того греха, что творят твои жестокие пальцы.

– Греха? – вновь усмехнулся Гудо. – Сейчас я займусь твоим хребтом. А ты пока слушай. Я редко беседую с людьми. Еще реже что-то им рассказываю. В моей жизни был только один человек, с которым я желал беседовать и которому готов был кое-что рассказать. Твое лицо очень схоже с его… Того человека уже нет в живых. Но в память о нем, я позабочусь о тебе. Даже против твоего желания.

А что касаемо греха…

В поисках своей семьи… Да, да! У меня есть семья! Вы еще увидите мою жену и дочь… Хотя мы не венчаны… И дочь не знает, что она дочь… Но я не об этом. О чем я? Ах, да! О грехе!

Однажды, не зная пути в швейцарских горах, я наткнулся на одинокую хижину. Лютовала зима, а я уже два дня как съел последний сухарь. Мои силы поддерживал только снег, который я топил в ладони и пил капля за каплей. Но мне нужно было преодолеть горы, за которыми надеялся отыскать след моих родных.

Так вот! В той убогой хижине, укутавшись в овечьи шкуры, тяжко мучилась женщина. Она еще не была старухой, но тяжелейший ревматизм согнул ее пополам и одряхлел тело. Она даже слова не могла сказать, когда я вошел в это убежище от ветров и снега. Она смотрела на меня, плакала и пыталась плевать в меня.

Я разломал какой-то деревянный ящик, разжег огонь и поднес ее тело к теплу. Когда она отогрелась, то стала проклинать меня за тот грех, которого она наиболее страшилась, как беззащитная женщина. Я согрел воду и сварил в ней немного зерна и овощей, что нашел в мешках. Она поела и ее слова стали слышнее и понятнее. И это были слова проклятий за грех, которого я с ней не совершал…

Ну, вот… Теперь займемся твоими ногами, Франческо… Хорошо. И здесь хорошо. Скоро ты встанешь на ноги и сделаешь первый шаг. Клянусь, ты будешь бегать быстрее ветра. А если сейчас возразишь, то…

– То ты сломаешь мне эти ноги, – фыркнул генуэзец. – Добавишь к своим неисчислимым грехам еще один. К тому, что в хижине…

– Да, в хижине… Грех! Грех и грех. И многочисленные страшнейшие проклятия слышал я несколько дней и ночей. Костер согревал ее, а приготовленная мной пища наполняла силами. Тогда к ее проклятиям добавились размышления. Но все они заканчивались проклятиями в мою сторону. И я не выдержал…

Гудо умолк, заслышав тяжелый вздох священника:

– О люди! В грехе рожденные, грехом гонимые и…

Но Гудо прервал вздохи старика:

– Я раздел, обнажив все ее тело…

– Мерзкий палач. Гореть тебе вечно в аду, – гневно воскликнул Франческо.

– И о чудо! Она умолкла. Она отклонила голову и крепко закрыла глаза…

– Прости его, Господи! Прости его, Господи! Прости его, Господи! – запричитал священник.

– Я опустил руки на ее тело. Согнутые от страшных болей руки и ноги женщины не дрогнули. Опухшие и воспаленные до красноты суставы не позволяли прикрыть рукам и ногам тело. Я прощупал эти суставы и убедился в моих первых предположениях. И я начал…

– О Господи! Замолчи, палач! – строго велел священник.

– …Лечить ее, – невозмутимо продолжил Гудо. – У меня было множество необходимых в этом случае трав. Были готовые мази. Даже был гусиный жир, который я берег и не позволил себе его съесть даже в злой голод. Я согрел гусиный жир с солью и горчичным порошком. Разогрев массажем суставы я протер их этим составом и крепко укрыл, замотав в шерстяные вещи, что были в хижине. Затем я составил и согрел настой из облепихи, сосновых почек, тысячелистника и корня сельдерея.

Я заставил ее пить маленькими глотками весь день. Она пила и весь день проклиная меня за тот грех, который я не совершил. Две недели я согревал и кормил ее, растирал и массажировал суставы и мышцы тела, поил отварами и прикладывал мази. Через две недели женщина уже ходила по дому и даже приготовила мне похлебку.

Я ел и слушал, как она проклинает меня. Особенно громкими эти проклятия были перед сном. Менее слышны после пробуждения.

Слава нашему Господу, что наступила хорошая погода, и я мог продолжить свой путь. Я оставил ей мази и лечебные травы. Объяснил, как беречься от ревматизма. Вместо прощания она сказала: «Я проклинаю тебя за то… (Она чуть улыбнулась) Сам догадаешься. И все же будь ты проклят за то, что лишил меня как женщину двух самых верных защитников: моего мужа и моего гроба. Гроб, который я сама себе сколотила, ты сжег. А мужа моего я так и…»

Она опять чуть улыбнулась и горько заплакала. Я посмотрел на молчаливые скалы, укрытые снегом и сказал:

– Женщина, нет свидетелей, готовых рассказать твоему мужу…

Но она закрыла двери и громко разрыдалась, предавшись своему полюбившемуся занятию – проклятиям!

Согрешил ли я, святой отец?

– И да, и нет сын мой. Мне тяжело отделить… Особенно когда это касается женщины… Тут многое можно сказать. И сказать, кажется, и нечего… С одной стороны… А если быть справедливым, то…

– Неужто ты, палач, много дней невозмутимо выслушивал незаслуженные проклятия? – прервал неуверенные слова священника Франческо.

– Проклятие для палача все одно, что крестное знамение для священника. К этому привыкаешь…

– Разве к этому можно привыкнуть?

– Ко всему можно привыкнуть. Даже к виселице. Поболтается в петле человечек, поболтается и успокоится… Прости, святой отец за шутку палача. Но не я ее придумал, а мой учитель. Палачами ведь не рождаются…

– И все же я удивлен и не могу понять эту женщину…

Но священник прервал Франческо:

– Многие удивляются, зачем Господь создал женщину. Величайшие из мыслителей додумались до того, что в женщине Всевышний скрыл великую тайну! А мне тайна кажется простой: тому, кто до конца познает женщину – явится Бог! Но найдется такой, пожалуй, лишь в доброе для людей время. А пока будем удивляться и не понимать женщин. Ведь мы живем в жуткие века, когда непонимаемая женщина в лучшем случае удивляет!

* * *

– Я не могу сказать, что пища неприятна моему телу, хотя я чувствую ее режущими камешками. Но все же она придала мне сил, и я хочу рассказать тебе, палач, свою печальную историю. Ты услышишь ее и решишь, стоит ли тратить на мое грешное тело свои силы и то немногое из пищи, что есть у святого отца.

– Говори, Франческо. Я буду слушать. А что еще остается делать в этом царстве мрака, где самым важным из человеческих чувств есть слух.

Гудо прислонился к холодной стене и без надобности во тьме закрыл глаза.

Где-то в неясной дали, неопределенной глубине и в замкнутом камнем окружении бродили звуки. Можно было догадаться – удары молота о деревянные и железные клинья, грохот отделяемого камня, людской говор и даже крики. Но все это многочисленно отразившееся от стен, усиленное эхом и приглушенное поворотами туннелей и значительными расстояниями превращалось в странное подобие. Прислушавшись к этому подобию можно было услышать шелест листвы, журчание воды, прибой морской волны, токование птицы и всякое другое, что желало услышать человеческое ухо. Неясные, едва различимые звуки, рождали в голове и поддерживали иллюзию другого мира – мира поверхности земли, такого желаемого и такого недоступного в физически ощутимой плотности подземного мрака.

И голос Фанческо, без сомнения молодой и яркий, в этой густой тьме глухого склепа, казался голосом ветхого старика, от долгих лет едва разлепляющего губы.

– Мне едва исполнилось тринадцать, когда мой отец взял меня в дальнее путешествие в своих торговых делах. Из Генуи отцовская галера направилась с грузом тканей, стекла, ремесленного и военного металла, а так же изделий из серебра и золота в Каир. Там, в Египте, отец быстро распродал большую часть товара и узнал на базаре, что наиболее выгодным и прибыльным делом было поставка в ряды мамлюкского войска мальчиков из Северного Причерноморья. Половцы, кипчаки, татары – основная воинская сила мамлюков[112]112
  Только после страшного опустошения Причерноморья «черной чумой» 1346–1356 г.г. в рядах войска мамлюков, и до последних дней его, стали преобладать черкесы, выходцы народов Кавказа.


[Закрыть].

Да и взрослые рабы вошли в немалую цену. За черкеса давали сто двадцать дукатов[113]113
  Общеевропейская золотая монета весом 3,5 гр.


[Закрыть], за грека – девяносто, за албанца, серба или славянина – семьдесят дукатов. Наиболее ценились татары. Ведь они были намного выносливее и более понятливее, чем славяне, что быстро умирали на чужбине от тоски и всегда бунтовали, если не были в цепях. За татар готовы были заплатить до ста сорока дукатов, не торгуясь! К тому же молодые женщины-рабыни стоили еще дороже. Спрос на них был выше, чем на мужчин. А девственницы и вовсе были на вес золота!

После удачной распродажи в отцовской каюте было много мешков с золотыми дукатами и серебряными динарами. Время позволяло до осенних штормов добраться в Кафу – генуэзский город в Крыму. Там за зиму и половину весны можно было купить множество молодых рабов и рабынь. Еще отец надеялся за бесценок скупить пленников на рабовладельческих торгах, что устраивали пираты. Это на обратном пути, если в Крыму будет недостаток товара, или его дороговизна.