Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)
Философ рассмеялся еще громче, чем его гости. В порыве смеха он и закончил начатое Гудо:
– … Что его обитатели знают, что их блаженство будет длиться вечно!
– Здорово, Философ! Ты тоже знаешь наизусть «Книгу замечательных историй», что для мук моих ученических написал Абуль-Фарадж[92]92
Джамалудди́н Абу́ль Фара́дж Абдурахма́н (ок. 1116, Багдад – 1201, Багдад) арабский историк и философ.
[Закрыть]. Ох, и бит я был моим… Если не мог закончить мысль из притч этой самой книги…
Гудо более всего на свете желал прекратить свой дикий смех и вообще удалиться от глаз людских. Но у него не было ног, а в груди его сидел смешливый дьяволенок, что щекотал его изнутри гусиным пером. Палач Гудо знал, что казнить человека можно и птичьим пером, проводя ими в нужных местах, особенно по ступням и под мышками, не прерываясь долго. Веселая и очень страшная смерть. Но он не мог удержаться. Уж очень смешная плешь была на голове Философа. А его рожа…
– Мало тебя бил твой учитель, – состроил новую рожицу хозяин стола.
Гудо зашелся продолжительным смехом. Он с трудом застегнул несколько пуговиц камзола, чтобы не потерять лепешки. Затем он с усилием ударил по собственным ногам и свалился на бок. С трудом став на четвереньки, веселый гость стал уползать прочь в темноту.
Там за границей факельного света люди тьмы расступились, давая ему дорогу в неизвестность. И даже что-то говорили. То ли мудро напутствуя, то ли насмехаясь над ним. Но Гудо было все равно. Он тащил свое тело по каменному полу, не замечая камешков, что ранили кисти рук и колени. Наконец он остановился и с трудом затолкал в свой рот три пальца. Его тут же вырвало и он отправился в дальнейшее странствование на унизительных четвереньках.
Гудо еще дважды успел вырвать, хотя попыток предпринимал немало, прежде чем его ушей настиг странный шум. Затем он увидел то, что к нему приближалось, и в бессилии крепко закрыл глаза.
«О, мои дорогие девочки! Господи, покажи мне их… Скажи, суждено ли мне выжить и увидеть их наяву?.. Нужно выжить… Зачем живет человек? Господи, помоги мне перед смертью увидеть их… Сжалься…»
Глава восьмая
Джованни Санудо отчетливо слышал каждое слово. Мать и дочь говорили на своем северогерманском языке, не подозревая, с каким интересом их беседу подслушивал великий герцог. Не подслушивал, а просто находился в нескольких шагах от матерчатой стены шатра, за которой Герш трудился над их нарядами.
«Они должны привлечь внимание. Именно для этого я тащил их за собой. В моей свите все должны выглядеть достойно и богато. С привлекательного вида начинается уважение. А там…»
Джованни Санудо довольно провел рукой по своему новому шелковому камзолу в голубых и желтых тонах и поправил огромную золотую герцогскую цепь на груди.
«Нужно было сказать Гершу, чтобы не слишком… Девушки должны смотреться не вызывающе, а зовуще. Чтобы каждый остановил на них свой взгляд. А потом уже будут с интересом рассматривать их владыку».
Что будет дальше с девушками, герцог еще не решил. Он просто чувствовал, что они ему пригодятся. Может нужно будет кому-то подарить, продать или подложить в постель. Поэтому и взял этих селянок с собой. Поэтому и тратится на то, чтобы они выглядели подобающе.
«Золото, женщины, вино – вот то, что из юноши делает отчаянного мужчину, и они же из мужчины делают раба».
Кто это сказал? Ах, да! Друг Гальчини. Дорогой друг его юности мудрец Гальчини.
Джованни Санудо прикусил нижнюю губу. Что это ему вдруг вспомнился тот, кто годился в отцы, но был искреннейшим другом. Ах, да! Эти сороки говорят о странном чудовище в синих одеждах, который, без всякого сомнения, каким-то образом связан с Гальчини. Тут же герцог машинально провел рукой по низу живота и тяжело вздохнул. То, что он ежедневно должен пользоваться серебряной трубочкой, тоже связано с Гальчини.
– Наверное, Гудо улыбнулся бы, увидев вас в таких прекрасных одеждах. Может даже и рассмеялся, радуясь, что у него такие славные девочки.
– Я никогда не видела, чтобы Гудо смеялся. А улыбка его… Знаешь, мама, я так боялась его улыбки… Давно. Тогда еще в его страшном доме, в котором он нас лечил от чумы. Я помню, как боялась и его улыбки, и его лица, и его огромных рук. Теперь, я так хотела бы, чтобы он мне улыбнулся и погладил ладонью по волосам. У меня уже отросли волосы. Я ведь уже не похожа на мальчишку?
– Ты, Грета и на острове была не очень похожа на мальчишку. Только короткие волосы и грязные пятна скрывали твое милое личико. Век, пока живу, буду молиться за покойного отца Морани, который спас тебя от позора, придумав так.
– И за Гудо тоже…
– Да, да и за Гудо тоже будем молиться. За нашего спасителя и верного друга.
– Ведь мы еще встретимся. Ведь он жив? О чем я спрашиваю. Он жив. Он найдет нас.
– Да, да, милая Грета. Он обязательно найдет нас. Только нам пока не о чем беспокоиться. Мы сыты и вот какие чудесные наряды на нас. А вот Гудо… Что с ним? Где он? Кто с ним рядом – Господь или…
– Конечно же Господь, мама. И Господь приведет его к нам. Он еще должен многому меня научить. Он обещал. Он сдержит свое слово. Ведь он самый надежный и верный друг!
– Друг…
Как-то странно и очень грустно произнесла женщина. Произнесла с тяжким и продолжительным вздохом. Как будто приподнимая тяжелейший камень на душе, что прирос к этому дару божьему.
– А знаешь, Грета, эти чужие волосы на твоей голове как будто твои родные. Они так хорошо смотрятся. Особенно в этой золотой сетке. А как хороша наша Кэтрин! Просто загляденье.
«Какие еще чужые волосы? – встрепенулся герцог, – Может Герш надел на нее парик? Совсем разорить меня решил проклятый еврей».
– Выходите! – нетерпеливо воскликнул Джованни Санудо. – Нам пора идти.
«Да они и впрямь хороши, дьяволицы», – чуть усмехнулся герцог.
Женщина одета в скромный наряд, подобающий кормилице знатного младенца. Разве что это новомодное декольте, несколько углубленное и расширенное к плечам. Но это вовсе не те «адские окна» как говорили церковники, что портные некоторых грешниц опускают едва ли не к талии. Тем более что платье Герша имело вставку и шнурованный сбоку и сзади лиф. А еще под платьем была, без сомнения, нижняя рубашка со специальными кармашками, которые поддерживали большую кормящую грудь. И все же отороченная мехом полупрозрачная вставка вызвала некоторое неудовольствие герцога. Хотя… Подумав, Джованни Санудо согласился и с ней. Пусть жадные мужские взоры посмотрят туда с желанием и удовольствием. Младенец кормится сытно, как и должно быть у великого герцога наксосского.
Хорошо, что младенца с его изуродованным ухом не увидать в атласном широком одеяле с соболиной каймой.
А вот девушки загляденье.
Особенно младшая. Ну такое приятное и чисто ангельское личико. А какое оно еще должно быть у почти еще ребенка? Хотя изящный котт[93]93
Неширокий балахон, доходивший до середины икры или лодыжки, с сильно заниженной талией, часто украшенный тесьмой по вырезу и подолу. Цельнокроеные рукава, широкие в пройме и сужающиеся к запястью (форма известная сейчас как «летучая мышь»), вначале заворачивались и закреплялись, а позже застегивались пуговицами.
[Закрыть], заниженный к талии, с покатыми плечами и большим овальным вырезом проймы подчеркивал девичью хрупкость и красоту юной девушки, тяжелые и дорогие ткани, а особенно веерообразный шлейф сзади делали ее старше. Но именно этот контраст и вызывал умиление и даже восторг. Особенно притягательны были густые черные волосы девушки, тяжесть которых едва сдерживала серебряная сетка в редких, но крупных жемчугах.
Старшая из девушек казалась не так притягательна рядом с младшей. Но это лишь до того мгновения, когда первый взгляд, сменялся вторым, более внимательным. Черты лица ее нельзя было назвать правильными, но любой художник выбрал бы именно ее из сотен и сотен других, чтобы попытаться выразить на холсте странную особенность, когда отдельно рассматриваемые губы, подбородок, щеки, брови, носик, желали некоторого усовершенствования, но собранные воедино поражали гармонией и строгой красотой. Именно такие лица были у древних статуй богинь и первых красавиц античного мира. А еще глаза – удивительно огромные, добрые, в несколько прохладной синеве которых было приятно оставаться, как у озера в жаркий полдень.
«А этот парик ей к лицу, – удовлетворенно хмыкнул герцог. – Только бы не узнали…»
Конечно, париком никогда не удивишь. Носили его древние римлянки и гречанки, царицы Египта и жрицы восточных богов. Вот только сейчас парик вызывал тревогу и сомнение. Ведь им во время повальных болезней, а особенно сифилиса, от которого очень редеют волосы, пытались скрыть приобретенные уродства и травмы. Но искусно сплетенные волосы от знатока женских одеяний Герша были даже лучше природных, отливая блеском свежей соломы и сияя благородством чистого золота. К этой короне как нельзя подходило кертле[94]94
Женский котт, одетый на сорочку, менее широкий в пройме, чем мужской, с очень низким вырезом для шеи в центре, слегка прилегавший к груди, а затем свободно ниспадающий до лодыжек.
[Закрыть] в красно-желтых тонах.
«Дорогой товар. Да, дорогой товар, – мелькнуло в голове Джованни Санудо, но он так и не решил, к чему это относится: к самим девушкам или к их нарядам. – Как расплачиваться? А расплачиваться придется. Герш может на смех поднять, а для моего великого плана это смертельное ранение. Неплохо было бы на моих людей одеть сюрко[95]95
Плащ-нарамник.
[Закрыть] с моим герцогским гербом, но это время и деньги. Того и другого у меня в самой малости. Да и как расплачиваться?».
Герцог с грустью посмотрел на улыбающегося из-за спин девушек Герша и кивнул ему:
– Ладно, ладно… Постарался. Вижу. Только денег…
Герш в мгновение ока оказался возле герцога:
– Деньги это да! Конечно! Но и милость великого герцога многого стоит.
– Да? – чуть удивился Джованни Санудо. Герша он знал давно, но все же чуть удивился.
– Можно деньги не сейчас. Не сегодня.
– Да и завтра не получится. И даже…
Герцог оглянулся на свою свиту. Знаменоносец, арбалетчики, мальчишка-слуга, все это очень нужные люди. А вот лекарь…
Джованни Санудо даже улыбнулся:
– А может, я тебе лекаря отдам. Ученый человек. Нужный!
Герш поморщился:
– Кого другого… Вы же знаете – мои торговые дела в основном на Востоке. А там европейских лекарей не ценят. Разве что на галеры веслом махать…
«Старого лиса не проведешь. Точно нос по ветру держит».
И тут же великий герцог вспомнил своего дорогого друга юности, великого врачевателя Гальчини. Когда это было? Да, пожалуй, лет двадцать назад. Они пили вино. Джованни Санудо с интересом слушал старшего по возрасту друга о его путешествиях по землям сарацин и о многом другом.
– …Ты думаешь, у меня есть возможность разбогатеть на Восточных землях? Нет, мой дорогой друг Джованни. Христианский лекарь никогда не сможет себя прокормить среди сарацинов. И не только потому, что он неверный. А скорее от того, что никто не пойдет просить помощи у лекаря европейца. Таких считают неучами и ангелами смерти. По большей части так оно и есть.
– Гальчини, друг мой, ты столько лет провел в святых землях, столько лет учился у лучших врачевателей Востока…
– Это так. Но… На мне печать презрения, как на всяком лекаре-христианине, изучавшего медицину в Европе. И ее не смыть. По крайней мере, при моей жизни и сотни лет после моей смерти.
– И что же это за печать?
– Печатью этой зовется «Книга назиданий». Вот она. Я купил ее за пять золотых монет. В школе врачевателей Дамаска. А составил ее Усама ибн Мункыз[96]96
Арабский писатель и полководец. Участник сражений с крестоносцами. Путешествовал по Сирии, Египту, Палестине, Месопотамии. Автор «Книги назидания» – автобиографической хроники, рассказывающей о быте арабов в XII веке и их отношениях с крестоносцами.
[Закрыть].
– Сарацин.
– Великий мудрец и великий воин. Сейчас я тебе кое-что прочту. Дело было давно, когда крестоносцы еще владели землями на святой земле. А вот оно, это место! Слушай:
«Властитель аль-Мунайтыры написал письмо моему дяде, прося прислать врача, чтобы вылечить нескольких больных его друзей. Дядя прислал к нему лекаря-христианина, которого звали Сабит. Не прошло и двадцати дней, как он вернулся обратно.
“Как ты скоро вылечил больных”, – сказали мы ему. “Они привели ко мне рыцаря, – рассказывал нам лекарь, – на ноге у которого образовался нарыв, и женщину, больную сухоткой. Я положил рыцарю маленькую припарку, и его нарыв вскрылся и стал заживать, а женщину я велел разогреть и увлажнить ее суставы. К этим больным пришел франкский[97]97
Так на Востоке называли всех европейцев.
[Закрыть] лекарь и сказал: “Этот мусульманин ничего не понимает в лечении. Что тебе приятнее, – спросил он рыцаря, – жить с одной ногой или умереть с обеими?” – “Я хочу жить с одной ногой”, – отвечал рыцарь.
“Приведите мне сильного рыцаря, – сказал лекарь, и принесите острый топор”. Рыцарь явился с топором, и я присутствовал при этом. Лекарь положил ногу больного на бревно и сказал рыцарю: “Ударь по его ноге топором и отруби ее одним ударом”. Рыцарь нанес удар на моих глазах, но не отрубил ноги; тогда ударил ее второй раз, мозг из костей ноги вытек, и больной тот час же умер. Тогда лекарь взглянул на женщину и сказал: “В голове этой женщины дьявол, который влюбился в нее. Обрейте ей голову”. Женщину обрили, и она снова стала есть обычную пищу франков – чеснок и горчицу. Ее сухотка усилилась, и лекарь сказал: “Дьявол вошел ей в голову”. Он схватил бритву, надрезал ей кожу на голове крестом и сорвал ее с середины головы настолько, что стали видны черепные кости. Затем он натер ей голову солью, и она тут же умерла. Я спросил их: “Нужен ли я вам еще?” И они сказали: “Нет”, и тогда я ушел, узнав об их врачевании кое-что такое, чего не знал раньше”…»
Вот такая печать, известная во всех странах Востока. Так что, мой дорогой друг Джованни, мне легче на Востоке обогатиться, предав себя искусству палача. Палач-христианин с особыми знаниями этого ремесла особо востребован!
– Палач? Да ты шутишь. Ты великий лекарь и искусный хирург!
– В Европе хирург и палач – два брата близнеца. Только палач зарабатывает солиднее, а смертных случаев в его ремесле немногим больше, чем у хирурга. У того, если больной не умрет от боли, то вскоре скончается от грязной крови. А палач он и есть палач. Тем более, что палача никто не смеет ни судить, ни казнить. А вот лекаря обвинить в колдовстве и сжечь – пара дней! Тем более того, кого разыскивает вся папская свора…
* * *
Всезнающий Герш провел герцога наксосского и его свиту правильным путем. Он был действительно более удачно выбранный, хотя пришлось обогнуть весь город за стенами, чтобы оказаться возле акрополя, возвышенности, на которой стояла бывшая византийская крепость, а теперь местопребывание ее завоевателя – короля сербов и греков Стефана Душана.
Возможно, короче, как расстояние, но никак не по времени, путь через сам город грозил долгими остановками из-за людской толчеи, множества скота, повозок, а также грязью, что непременно бы испортила одежды людей герцога, и собственно, его настроение.
Весь путь, искушенный в торговле, а значит, в политике и быту, старый еврей скороговоркой рассказывал о том, что представляет двор круля Душана и о его многочисленных гостях, съехавшихся на неудавшуюся охоту. Большинство из того, что поведал Герш, было известно герцогу наксосскому, но кое-что и ускользнуло от внимательного к таким делам Джованни Санудо. Особенно то, что произошло в последние месяцы при дворе Душана Сильного и его властвующих соседей за время путешествия герцога в Венецию.
Перегруженный новостями двора короля Душана, герцог велел помолчать старому купцу, но ни на шаг не отставать от него в крепости.
Ворота некогда грозной византийской цитадели были распахнуты. Не было смысла их держать на засове, так как через них почти безостановочно входили, выходили, въезжали и выезжали многие – от старушки с непослушной козой, до отряда молчаливых воинов, обвешанных оружием. Гостей никто не останавливал и ни о чем не спрашивал до тех пор, пока они не просились во внутренний двор главной башни.
Здесь уже все было по иному – начиная от недоверчивых взглядов огромного роста стражников, до необычных для этих мест нарядов приближенных короля.
– Сойди с коня! – сквозь зубы велел еще совсем юноша в белой византийской тунике с красной каймой, возле узких ворот из крепкого дуба, укрепленного железными полосами.
– Я великий герцог наксосский Джованни Санудо! – едва сдерживаясь, громко провозгласил владелец столь высокого титула.
– Да хоть папа римский, – пьяно икнул юноша и отошел на шаг вправо.
Отсюда ему было хорошо видна вся свита прибывшего чужестранца. Но едва скользнув по людям герцога, ненадолго задержав внимание на грозного вида каталонских рыцарях, он просто впился глазами в миловидных девушек сидящих на смирных мулах.
– Ну, – после долгой паузы напомнил о себе герцог.
– Что, ну?
– Я желал бы выразить свое почтение великому королю Стефану Душану и…
– Наш великий круль болен, – печально вздохнул юноша.
– Со мной знаменитый лекарь, который…
– Лекарь!? – громко воскликнул юноша и весело рассмеялся, – Сейчас. Жди.
Юноша в византийских одеждах кивнул головой, и стражники открыли ворота, в которые он с поспешность и нырнул.
Проводив взглядом грубияна, позволившего себе дважды прервать знатного гостя, Джованни Санудо с некоторой тревогой стал наблюдать, как на стенах внутреннего двора стало прибывать все более и более голов любопытных зрителей. Эти зрители безо всяких церемоний и довольно громко стали обсуждать… девушек герцога.
«В конце концов, к этому я и стремился. Хорошо, что девчонки не принадлежат к моему роду, а то бы пришлось отвечать этим негодяям на их соленые слова и похотливые взгляды».
Ждать пришлось недолго. Из ворот в сопровождении дерзкого юноши вышел тщательно выбритый толстяк, также в тунике и в красном плаще, изящно переброшенном через плечо.
– Сойди с коня! – строго велел толстяк. – Ты находишься у ворот двора царя сербов и греков Стефана Душана.
Джованни Санудо тяжело сполз с седла. Вслед за ним последовала вся его свита.
– Я – Матиош. Магистр официорий[98]98
Визант. – начальник личной канцелярии императора.
[Закрыть] нашего славного короля. Прошу следовать за мной. За вашими животными присмотрят. И не забудьте своего знаменитого лекаря, – с усмешкой закончил самый могущественный человек при дворе.
Так, во всяком случае, посчитал Джованни Санудо, отлично знакомый с государственным устройством и порядком при дворе Византийских императоров. Теперь, зная со слов Герша, что король Стефан настойчиво внедряет при своем дворе византийские порядки, ему будет легче и много быстрее разобраться в ситуации, услышав наградные и должностные звания придворных. Хотя это выглядело несколько и смешно.
«Уж очень самонадеян король Стефан Душан. Он уже видит себя на константинопольском престоле. Христианин желает трон христианина. Но его еще нужно завоевать и пролить множество крови. А это не театр, который он устроил в собственном доме с переодеванием и раздачей ролей комедиантам».
Перед низкими дверями башни Матиош очень громко возвестил:
– Герцог наксосский к его величеству королю сербов и греков Стефану Душану со свитой и знаменитым лекарем.
Это известие привлекло большое внимание множества народа, толпившегося во внутреннем дворе и на его стенах. Раздался громкий говор, и даже смех. Люди возбужденно обсуждали свиту герцога и бесцеремонно тыкали в нее пальцами. Ждать пришлось долго, стоя на ногах под пристальными взглядами неизвестно чему улыбающихся людей короля Стефана.
Джованни Санудо собрал всю свою волю, чтобы не разразиться гневом и сохранить самообладание. Занятый этим, он даже не заметил, как отошел от него Герш, и как тихо он, спустя время, оказался у правой руки:
– О-хо-хо! – вздохнул старый еврей.
– Чего ты? – едва скосил взгляд герцог.
– Тяжко будет. Ох, тяжко.
– Говори.
– Стоит ли?
– Говори.
– Посмотрите налево. Туда, на стену.
Джованни Санудо медленно повернул голову. Те две головы, что были нанизаны на копья, возвышающиеся над зубцами стены, уже никогда не повернутся.
– Это два лекаря, чьи руки не смогли справиться с коленом короля Стефана. Других трех, чьи мази, примочки и растирки также не помогли – оскопили. Теперь они пополнили ряды эктомиал. Евнухов так мало было при дворе короля Стефана…
Джованни Санудо глянул через плечо. На лице лекаря Юлиана Корнелиуса лица не было. Вместо него было белое полотно, густо орошенное мелкими каплями пота.
* * *
В другом случае Джованни Санудо искренне и громко рассмеялся бы. Наверное, так, как сейчас потешались многие вельможи, воины и слуги короля Стефана, уже выделившие из свиты герцога лекаря. Но сейчас герцогу наксосскому было не до смеха и потехи. Дело касалось не только венецианского лекаря, но и его самого, притащившего и представившего сомнительные достоинства Юлиана Корнелиуса как знаменитого врачевателя.
Но в это мгновение Джованни Санудо более гневался на императоров Византии, многое перенявшие у владык Востока, а особенно веру в то, что евнухи самые надежные и преданные слуги, часто возводимые в высокие государственные ранги.
Герцог был частым гостем при дворе византийских императоров. Ребенком он присутствовал при беседе отца герцога Никола Санудо с императором Михаилом Палеологом. Уже взрослым сам Джованни Санудо имел аудиенции у императора Андроника Палеолога, а затем и у сменившего его сомнительным способом ныне властвующего императора Иоанна Кантакузина. И даже едва не дружил с соправителем Кантакузина, императором и сыном Андроника Иоанном Палеологом.
Только хорошо знающий императорский двор человек мог столько лет быть у высокого христианского трона, некогда владевшего половиной мира. Из сложнейшей и запутанейшей системы придворных званий и рангов, Джованни Санудо знал, что ниже императорских титулов выделялись две категории чинов – наградные, исключительно почетные придворные сановники, и чины жалуемые посредством приказа, то есть государственные люди. Но первые чины были важнее, потому что были рядом с императором. Именно их разделили на три категории: женщины, барбати[99]99
Лат. – бородатые, т. е. не евнухи.
[Закрыть] и эктомиалы, евнухи.
Последних всегда не хватало для всех должностей византийского двора, предусмотренных для самых верных и надежных служителей. И это при том, что дети, превращенные в евнухов, постоянно поставлялись в Константинополь по веками сложившимся путям и традициям.
Что было в голове короля Стефана, трудно было понять. Особенно то, как он решил добиться преданности от только что кастрированных взрослых лекарей. Одно дело кастрировать и воспитать ребенка, совсем другое лишить мужчину его главенствующего начала. Ничего хорошего, а тем более преданности от этого не приходилось ждать. Это точно знал искалеченный Джованни Санудо.
Воспоминание о своем горе и это странное и жестокое подобие византийского двора заставило дрожать левую руку Джованни Санудо.
– Матушка, у тебя болит раненая нога?
– Болят косточки.
– Гудо смог бы их правильно сложить, и ты бы никогда не хромала от боли. Дай я подержу Андреса…
– Не смей! – резко повернулся к дамской составляющей свиты герцог наксосский.
Джованни Санудо едва сдерживал себя. Особенно его раздражала трясущаяся левая рука.
«Нужно успокоиться и собраться. Нужно. Я уже сделал неправильный шаг. Теперь эта девчушка и ее мать знают о том, что я понимаю их язык. Я видел их испуганные лица… А этот Гудо мог правильно сложить кости… Его учил мэтр Гальчини. Мэтр Гальчини… Друг Гальчини…»
Мысли герцога были прерваны резкими звуками труб и ударами барабанов.
«Нет. Под такую музыку византийские императоры никогда бы не вышли к народу».
Стефан Душан не вышел. Вместо него, пошатываясь и облизывая жир с губ, появился хорошо знакомый герцогу сводный брат короля Симеон Синиш, одновременно и близкий родственник одного из византийских императоров:
– Я сево… Севастро… Севастократор[100]100
Виз. – «Почтенный правитель».
[Закрыть], будь он неладен, Симеон рад приветствовать… Прости Джованни, выпил лишку. Мы тут все скорбим… О здоровье нашего короля. Пойдем. Только старик не в духе. Он в главной зале башни и велел ложе подтащить к окну. Он впечатлен твоей свитой. Никто из правителей не додумался порадовать глаз короля своими дамами. И напрасно. Королю уже не до них. Даже с лошади и то соскочить затрудняется. Пошли.
По тому, как безвольно болталась голова короля, прозванного Сильным, Джованни Санудо понял – боли в ноге замучили огромного и мужественного мужчину.
Королю Душану еще не было сорока пяти лет, но его лицо, вытянутое, с кожей цвета старого пергамента, на котором сеткой лежали морщины, невыгодно выставляло его древним старцем. И неудивительно. Сколько же ему пришлось провести лет в седле в бесконечных воинских походах, страдая от жары и холода, следовать под проливным дождем и просыпаться под снегом, есть в седле и пировать на залитом кровью поле сражения! Так было долгие годы великих завоеваний, когда славный король в привычках едва отличался от своих выносливых сербов.
И вот сейчас, на старости лет, он решил изменить свое отношение к жизни. Почувствовать сладость власти и богатства. Но изящное ложе с огромной периной и покрывалами, окрашенными в пурпур, украшенная золотом, личная стража короля, многочисленные придворные, неумело кутающиеся в роскошные византийские наряды, драгоценная посуда, что стояла на столике рядом с ложем, никак не подходили суровому воителю, украшением которому более приличествовал стальной меч.
Король и герцог были едва ли не однолетками, и Джованни Санудо знал об этом. Но сейчас, глядя на измученное лицо Стефана, герцог назвал бы его старшим братом, даже скорее отцом. Как к таковому и были произнесены первые приветственные слова герцога наксосского. Но они длились недолго. Король устало махнул рукой, велел замолчать.
– Давно не виделись, Джованни. Где твой знаменитый лекарь?
– Вот он. Ученый лекарь Юлиан Корнелиус.
Джованни Санудо с трудом вытащил из-за спины ужасно вспотевшего доктора медицины.
– Какие эскулапы[101]101
Древнеримский бог врачебного искусства.
[Закрыть] учили тебя, лекарь? – тихо спросил король.
Герцог подтолкнул в спину едва дышащего Юлиана Корнелиуса. Тот, очнувшись, недоуменно уставился на пьющего вино короля.
– Ч-что, ваше в-в-величество? – заикаясь, переспросил лекарь.
– А! Заика! Не говорили ли древние: Medice, cura te ipsum[102]102
Лат. – Лекарь, исцели самого себя.
[Закрыть]!
– Non quaerit aeger medicum eloquentem, sed sanantem[103]103
Лат. – Больной ищет не красноречия лекаря, а целителя.
[Закрыть], – вдруг очень здраво ответил Юлиан Корнелиус. Видно опыт студенческих дискуссий отрезвил лекаря. – Не могу блеснуть красноречием, но я не заика. Это просто волнение в присутствии столь великого короля. Мои познания в медицине от профессуры Салернского университета.
– Откуда ты?
– Из Венеции…
– Да, да… Герцог наксосский, ведь ты тоже из венецианцев?
– Нет, ваше величество, – как можно мягче возразил Джованни Санудо. – Герцогство Наксосское это… Э… Я следую из Венеции с поручением…
Король Стефан махнул на герцога рукой. Глаза больного были сурово направлены на лекаря, а рука в окно на копья с головами:
– Там голова генуэзца, предложившего отрезать мне ногу, и грека с какого-то маленького, как и у твоего герцога, острова, который лишил меня чувств, выкручивая колено. Надеюсь, ты искусный лекарь, и тебе не придется сушить рядом с ними свою голову. Да и с другими бывшими горе-лекарями тебе не захочется знакомиться. Ведь так?
Юлиан Корнелиус опять побледнел. Отрезвление постыдно бежало. Пот опять выступил на его лице.
– Вот мое колено.
Король с вызовом откинул покрывало, бесстыдно оголив голое от пояса тело.
Юлиан Корнелиус мелкими шагами приблизился к ложу и бессмысленно уставился на густо поросшие седыми волосами низ живота и ноги грозного правителя Греческого полуострова. Тут же он почувствовал легкий толчок в спину и оказался возле распухшего правого колена короля. У ступни этой ноги невозмутимо занял место сам герцог наксосский.
– Однажды, при штурме одной из крепостей я неудачно спрыгнул с лестницы…
– Я неудачно спрыгнул с лошади, – морщась, прервал герцога Стефан Душан. Но ему было приятно, что когда-то кому-то было также больно и неприятно. – Продолжай!
– У меня были смешены в коленном суставе кости голени и бедра. Колено чудовищно опухло. Нога похолодела и совсем онемела…
– Так и есть. Проклятая лошадь. Проклятый комит[104]104
При дворе византийских императоров комит ведал священными конюшнями императора.
[Закрыть], подсунувший эту лошадь. Пусть теперь прыгает на одной ноге. Нужно было отрубить обе. Продолжай!
– Тогда пришел искусный лекарь…
– Такой как твой?
– Да! Он положил руки на опухшее колено и стал нежно ощупывать его…
Герцог пристально посмотрел на Юлиана Корнелиуса. Тот, подчиняясь словам и грозному взгляду, положил обе ладони на ужасно опухшее колено короля и стал медленно водить ими по превратившемуся в желе сочленению ноги.
– Лекарь нашел такое место у моего поврежденного колена. Король позволит? Я покажу.
Не отрываясь от золотой чаши с вином, Стефан Душан кивнул головой. Герцог отодвинул лекаря, и, быстро перебирая пальцами, ощупал колено, несколько раз больно надавив.
– Сатана тебя проглоти, герцог! – взревел король. – Ты думаешь, твоя голова на железной шее?
– Простите, ваше величество. Beata stultica[105]105
Лат. – «блаженная глупость».
[Закрыть]. Блаженная, но простительная глупость. Я переживаю вашу боль, как собственную. И даже больше. Мне все так памятно о той моей травме ноги. Господи, как я страдал. Все. Предадимся знаниям лекаря.
– Скорее, – сквозь зубы процедил Стефан Душан.
Герцог с одобряющей улыбкой смотрел на бессмысленные движения рук Юлиана Корнелиуса.
«Лишь бы лекарь не свалился на пол в беспамятстве. Тогда все пропало. Но не об этом… Так! Друг Гальчини, сейчас ты меня или убьешь, или сделаешь великим владыкой!»
– У лекаря для вас, ваше величество, есть к счастью спасительная мазь. Эй!
Два арбалетчика, пропущенные вместе с герцогом и лекарем в башню, поднесли ящик лекаря и открыли крышку. Юлиан Корнелиус тоскливо посмотрел на герцога, но встретив суровый взгляд Джованни Санудо, со вздохом стал перебирать свои склянки и горшочки.
– Скорее! – воскликнул король.
Лекарь открыл ту из склянок, что попала ему в это мгновение под руку, и вскрыл ее. Наполнив руку слизистой массой, Юлиан Корнелиус стал втирать ее в опухшее колено.
– Под коленом. Особенно тщательно под коленом, – напомнил герцог, оказавшийся вновь у стопы больного.
Лекарь приподнял сочленение ноги и стал втирать в этом месте свою «спасительную мазь».
«О, Господи помоги сделать все правильно. Господи… И ты, мой друг Гальчини. Великий лекарь Гальчини…»
Джованни Санудо обхватил руками стопу и голень больного. В следующее мгновение, заслоняя короля своей огромной спиной от стоящих в пяти шагах придворных, он потянул ногу Стефана Душана к себе и повернул ее вправо.
– А-а-а-а! – закричал король и тут же умолк.
– Это чудесная мазь. В этом случае только она и способна спасти вашу ногу, ваше величество! – громко воскликнул герцог наксосский.
Почувствовав неладное, к ложу стали медленно подходить особо приближенные к королю вельможи:
– Что произошло?
– Что с королем?
– Он, кажется, не дышит. Проклятый герцог, твой проклятый лекарь убил короля!..
– Это проклятый герцог убил короля вместе с лекарем…
– Джованни, ты решил убить короля? – едва ли не с восторгом выкрикнул сводный брат короля Симеон.
– Нет, нет, – громко воскликнул Джованни Санудо. – Король жив. С ним все в порядке. Это мазь так действует. Сейчас король сам вам скажет.
Проворно, как кошка, герцог оказался у изголовья Стефана Душана и подсунул под его тонкий и изогнутый, как у ястреба нос, открытую склянку. Король мотнул головой и тут же открыл глаза. Он мутно посмотрел на стоящего рядом герцога и тихо велел:
