Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)
Оболочку и…
Гудо едва не воскликнул от внезапно ворвавшейся в его мозг обнадеживающей мысли. Прочь слова, прочь уговоры, прочь все! Приди, приди, приди и разбуди!
«Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та…»
Замычал Гудо. Сначала тихо. Потом все громче и настойчивее. И вот ему припомнились уже и сам Стрелок Рой и его издевательская песенка о бедолаге Эдварде:
«Чьей кровию меч ты свой так обагрил? Эдвард, Эдвард?
Чьей кровию меч ты свой так обагрил?
Зачем ты глядишь так сурово…?»
– Тогда нас учили тому языку, на котором ты желал нас утешить, – вдруг тихо и непривычно пискляво раздался голос из-за двери. – Плетью и голодом учили. Мы не желали знать слова этого языка. Но твой голос был добр. Мы запомнили слова этой песенки. Ты напомнил их нам, там, на галере. Но мы никак не можем вспомнить продолжение. Ты остановился тогда на галере на словах:
«…Конь стар у тебя, эта кровь не его, Не то в твоём сумрачном взоре!»…
– Вы помните, мои добрые дети! – воскликнул Гудо.
– Пой! – сурово ответили из темноты «добрые дети».
– Сейчас, сейчас, – заторопился Гудо. – Как там… Эдвард, Эдвард… Сейчас… Сейчас…
Но слова проклятой песни не спешили воскреснуть в памяти. Гудо в отчаяние ударил несколько раз головой о двери, но и это не помогло.
– Сейчас, сейчас…
Проклятые слова, проклятой песни не желали воскрешаться и помогать Гудо.
Окошко стало медленно закрываться. Медленно и страшно как в самом жутком сне, из которого нет пробуждения.
О проклятие палача! Господь только усмехается, а Гальчини, ненавистный мэтр Гальчини, сатанински смеется. И тут за одно мгновение перед глазами Гудо прошли все десять страшных лет в заточении подземелья Правды. День, за днем, месяц за месяцем, год за годом. Невыносимая боль, голод, издевательства и…
– «Отца я сейчас заколол моего,
Мать моя, мать!
Отца я сейчас заколол моего,
И лютое жжет меня горе!», – вдруг радостно прискорбные строчки пропел, вернее, прокричал Гудо.
Окошко вновь распахнулось.
Гудо продолжил, силясь овладеть мотивом песни:
– «А грех чем тяжелый искупишь ты свой,
Эдвард, Эдвард?
А грех чем тяжелый искупишь ты свой,
Чем снимешь ты с совести ношу?»
– А дальше? – послышался все тот же голос из-за двери.
– А дальше Эдвард говорит, что уплывет в непогоду и ветру все паруса бросит…
– Мы вспомнили это!
И тут два писклявых, неприятных голоса, дружно и очень тихо закончили песню:
– «А матери что ты оставишь своей,
Эдвард, Эдвард?
А матери что ты оставишь своей,
Тебя, что у груди качала?»
«Проклятье тебе до скончания дней,
Мать моя, мать!
Проклятье тебе до скончания дней,
Тебе, что убить отца нашептала!»
Последнюю строчку братья пропели, уже находясь в комнате Гудо.
– Что здесь происходит?! Как вы посмели без моего приказа? – раздался гневный крик, и в узницу ворвался герцог наксосский.
Арес и Марс виновато опустили головы и прижались к стене.
– Проклятые олухи! Вы знаете, сколько пришлось выложить золота этому проклятому сербу, чтобы он вернул вас мне! Вы и одного дуката не стоите, дети грязной свиньи!
– Они не дети грязной свиньи, – заревел Гудо. – Они дети благородного отца!
– Что? – задохнулся в гневе Джованни Санудо. – Да как ты смел такое сказать? Я тебя…
Но великий герцог не смог ударить в лицо «господина в синих одеждах». Гудо уклонился от удара и тут же нанес свой удар под грудь напавшему. Не дав опомниться ни великому герцогу, ни его телохранителям, он повалил Джованни Санудо на пол и сдавил локтем его горло. Тут же он выхватил поясной нож из ножен Джованни Санудо и слегка вонзил его под сердце.
– Назад, Арес и Марс! А не то, я его убью!
Близнецы отступили к стене, так и не вытащив мечи из ножен.
– А теперь вы узнаете правду! Кто эти близнецы?
Гудо надавил на рукоять ножа.
– А-а-а! – завыл великий герцог.
– Говори правду и только правду. В моих руках все говорили правду и только правду.
– Я даже не знаю их настоящих имен. Я похитил их у турок… У османского вельможи, – прохрипел Джованни Санудо.
– Почему ты похитил детей османского вельможи?
– Я с другом, бароном Рамоном Мунтанери, привез османам рабов на продажу. Мы захватили их на одном из островов. Нам хорошо заплатили. Мы на радостях выпили. А потом… А-а-а! Проклятый палач! Оставь мое сердце… Я скажу… Мы решили подсмотреть за тем, как купаются мусульманские женщины в море. Невинное юношеское развлечение… Рамону удалось бежать, а меня схватили и привели к двум братьям. Это были Алаеддин и Орхан. Я их молил, и они с оглядкой на мой юный возраст не казнили меня. Только Орхан наказал меня… Он всадил, по совету старшего брата, в мочевой канал моего фаллоса колючую ветку. Так поступали еще в Древней Греции с врагами, которых более следовало помиловать, чем казнить. Но это страшнее казни. О, это была невыносимая и физическая и душевная боль.
Мне велели убираться прочь. Но я… Мы с Рамоном решили отомстить и в ту же ночь проникли в лагерь турок. Нам удалось похитить двух малышей. Мы знали, что у Алаеддина и Орхана дети родились почти в один день. И я надеялся, что похитил детей обоих братьев. Но это были близнецы. Я сначала хотел их убить и отправить трупы отцу. Пусть хотя бы один из них испытает ту боль, что выворачивала мою душу. Но потом передумал.
Я сделал более правильно…
– Ты отдал детей изуверу Гальчини, и тот сделал из детей не только кастратов, но и монстров воинов. Безжалостных убийц и послушных псов! Такие были в особых отрядах тамплиеров. Я читал записки Гальчини в своих долгих скитаниях!
– Да! Гальчини привез на острова к моему отцу мой крёстный Марино Фальери. Гальчини прятался от врагов запада и востока. Мы подружились. Потом он спас мою жизнь, но вынужден был отнять у меня фаллос. Он же предложил отомстить, превратив малышей в верных телохранителей. Для этого понадобилось много времени и золота. Но результат произошел все ожидания. Пусти меня, проклятый палач. Они не только мои псы – они мои дети, о которых я заботился всю жизнь! Они мои дети.
– Нет! Это дети великого османского визиря Алаеддина. Они услышали твой голос, после которого их не били и не подвергали мучениям. Потом ты им показал солнце и якобы одарил свободой. Тогда близнецам было уже лет пятнадцать. Это было в предпоследний год жизни Гальчини. Ты продолжил по запискам Гальчини их обучение и мучение. Эти дети все слышали. Пусть сами решают, как с тобой поступить. А сейчас скажи, кто это штурмует цитадель?
– Уже не штурмуют. Они получили то, что желали. Вчера пришли люди из Цимпе и сказали, что желают посмотреть на огонь пожирающий ведьму и ее сына с откушенным ухом. Им так сказали в турецком городе. Они все рассказали. Рассказали и о Шайтан-бее, которого его повелитель тьмы отправил на покорение христианского города Галлиполи. Тебя многие видели. Горожане взбунтовались, когда правитель города, которому отец Марцио щедро отсыпал золота, отказался выдать ведьму и тебя, Шайтан-бей. Тогда они пошли на штурм. Слышишь?! Штурм закончился. Бунтарям выдали женщину, чтобы выйграть время и спасти… Постой ты куда, безумец! Твоя жизнь не принадлежит тебе! Она принадлежит святой церкви! Они сожгут тебя! Безумец! Безумец!
* * *
Но последних слов Гудо уже не слышал. Он бежал по узким коридорам цитадели, открывая все двери по пути. Наконец он вырвался из башни. Его облик был настолько ужасен, что стража вмиг разбежалась.
«Господин в синих одеждах» пролез в пролом ворот и помчался на оглушительные крики, что слышались за несколько кварталов.
– Смотрите, это Шайтан-бей! Проклятый Шайтан-бей, насылающий чуму и пожирающий христиан, – раздался звонкий женский крик из распахнутого на втором этаже окна. Тут же идущие впереди по улице остановились и оглянулись. Из дверей домов и из углов улиц шагнули десятки вооруженных мужчин.
– Шайтан-бей! Шайтан-бей! Шайтан-бей! – кричали мужчины, женщины, дети, длинные заборы, высокие дома и камни мостовой.
– На костер его! На костер! К ведьме! К его ведьме! – откликнулись, прибежавшие с площади, люди.
Десяток хорошо вооруженный мужчин набросились на человека в синих одеждах. Но ни их оружие, ни мужская сила, ни воинское мастерство не помогли им. Рассвирепевший Гудо легко разбросал их, ломая кости и дробя челюсти. Теперь в его руках оказался меч одного из нападавших.
– Я спасу тебя, милая Адела! – закричал «господин в синих одеждах» и бесстрашно двинулся на фалангу горожан, прикрывшихся щитами и ощетинившихся копьями.
Улыбка не сходила с уст Гуда. Лицо покрылось потом, а из многочисленных уколов на теле фонтанчиками била кровь. Но Гудо шаг за шагом теснил многочисленную фалангу, прокладывая себе путь к страшному месту, на котором совершалось безумство. Под его ноги падали раненые и убитые горожане. Гудо переступал и наступал на эти тела, вертелся волчком, подпрыгивал и пригибался. Острие его меча было похоже на волшебное перо, что описывало стальной шар вокруг его тела. Но все же время от времени оружие врага проникало в эту оболочку и достигало тела человека сражающегося как истинный демон.
Постепенно силы стали покидать Гудо. Многочисленные раны ослабили могучее тело. Теперь уже злобные галлиполяне теснили Шайтан-бея и его «чуму». А врагов все прибывало и прибывало. К тому же над крышами домов показался проклятый черный дым.
«Ведьма горит! Ведьма горит!» – раздались крики радости, заставившие замереть несчастного Гудо. Но лишь на миг. Взревев, он рванулся вперед.
И тут произошло чудо!
Фаланга дрогнула и стала отступать. Справа и слева от «господина в синих одеждах» яростно и умело размахивая мечами, теперь сражались Арес и Марс. Удивленные и раздосадованные многочисленными потерями горожане стали шаг за шагом отступать и оглядываться в поисках помощи, а то и спасения.
Еще миг и распавшаяся фаланга побежала.
Гудо с удивлением увидил еще одну неожиданную помощь, что ударила в спины галлиполян. И неудивительно, что горожане в страхе побежали. Ведь на помощь Шайтан-бею пришел еще один демон! Так подумал каждый из воинов города Галлиполи, что увидал звериное обличие Минотавра, размахивающего огромной дубиной. Рядом с ним храбро сражались трое его верных друзей моряков.
Коротко кивнув капитану Никосу, Гудо поспешил на площадь, над которой уже густыми облаками клубился черный дым.
Не чувствуя ног и сердца, Гудо завернул за край последнего дома и обомлел.
Жертва костра уже не кричала. Жаркие языки пламени жадно доедали обугленную человеческую плоть. Вокруг места казни в радости бесновались старики, старухи, женщины и дети. Чуть в стороне, злорадно улыбаясь, опирались на щиты и копья их сыновья, мужья и отцы, не участвовавшие в битве с Шайтан-беем.
– Шайтан-бей! Шайтан-бей! – раздался громкий крик, и вся площадь мигом уставилась на новую жертву.
– Хватайте демона, посланного сатаной! Сожгите его, пока чума не сожрала вас, а турки не захватили ваши дома! – прокричал священник в высокой черной атласной шапке и для верности указал крестом на медленно приближающегося «господина в синих одеждах».
Но Гудо уже не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг него. Запах горящей плоти отнял у него и глаза, и уши. Он уже не мог устрашиться острию наставленного на него многочисленного оружия. Он не мог оглохнуть от истерического визга и крика. Он мог только бросить окровавленный меч и воздеть окровавленные от собственной и чужой крови руки к небесам. А еще он мог вскричать так, что толпа остановилась и умолкла:
– Проклинаю этот город и этих людей! Господь или сатана! Кто из вас справедливее и поможет мне? Покарайте этот город! Да совершится проклятие палача!
Силы оставили Гудо и он рухнул на колени, а затем распластался на камнях площади.
– На костер посланника сатаны, проклявшего наш дом, наш Галлиполи! – крикнул священник.
– На костер! На костер! На костер! – заорала толпа и бросилась к распростертому телу в синих одеждах, над которым тут же вкруг встали его друзья демоны, посланные сатаной.
Но едва рассвирепевшие горожане приблизились к кругу детей сатаны, подземный мир задрожал самым сердцем – адом! Эта дрожь достигла поверхности земли, поколебав ее твердь. Совсем немного, совсем чуть-чуть! Но этого «совсем» хватило на то, чтобы люди упали, почувствовав, как камни площади уходят из-под их ног. Упали, на близь стоящих и находившихся внутри домов горожан и гостей города стены и крыши домов. На них же повалились деревья и статуи от древних времен. Рухнула воротная башня и в стенах, опоясывающих Галлиполи, образовались провалы. Даже церковь, дом Господен, не выдержала и рухнула вовнутрь. Все, что осталось от святой обители – входные врата, да склонившийся к земле деревянный золоченый крест над ними.
Крест еще держался волей Господа и волокнами еще нестарого дерева. Да еще старанием полумесяца в его основании, со звездой на кончике рога. Эта чаша, она же цата[189]189
В Византийской империи цату связывали с царской властью.
[Закрыть], изображавшая земную твердь и в то же время Вифлеемскую колыбель Христову, провозглашалась православной церковью как корабль. Корабль, плывущий в тихую пристань вечной жизни через бурные волны краткой земной жизни. И этот корабль никогда не собьется с пути истинного, ибо на носу его та самая звезда, что указывала еще путь волхвам к колыбели Спасителя!
Но этого никто не заметил. Побледневшие и вспотевшие от страха обитатели Галлиполи, едва поднявшись на ноги, бросились вон из собственного города. Онемев от ужаса и ничего не способные объяснить тем немногим из живых, что выбирались из под руин, свидетели проклятия палача спешили покинуть губительный для их жизней проклятый город. Вслед им бежали и те, кто собственными ушами не слышал страшных слов, но не способные в себе подавить общую панику, охватившую город. Только бы подальше от дождя черепицы и града камней, что без разбора убивали стариков и младенцев.
А когда город опустел, за исключением тех немногих, что от ужаса присели вокруг распростершегося тела того, за кого они сражались, над руинами, пылью и дымящимися кострами пожарищ от домашних очагов и места казни, повисла мертвая тишина. Домашние животные погибли вместе со своими хозяевами в их домах. Уличные кошки, собаки и крысы, почуяв звериным чутьем беду, еще раньше горожан бежали на каменистые равнины Галлиполийского полуострова. Поднявшаяся от крика людского на крыло птица все еще устало и высоко кружила темными облаками, не решаясь опуститься на потревоженную землю.
* * *
Сколько Гудо просидел в пепле у обугленных ног жертвы человеческой дикости, он и сам не мог сказать и понять. Он вообще ничего не понимал и не мог сказать и слова. Кажется, он видел, как склонялась над ним голова Минотавра капитана Никоса, как что-то говорили его моряки. Как в скорбном карауле возле него рядом стали несчастные братья близнецы. Как, наконец, исчезла последняя струйка дыма, и как вокруг места казни запрыгали привлеченные отвратным запахом черные вороны.
Но все это было где-то там. Там… Где-то… А тут был Гудо. Проклятый Господом и людьми палач Гудо, ужасное лицо которого стало еще отвратнее от пепла, копоти, пыли, и все это перемешавших слез нечеловеческого горя. А еще были обугленные на ступнях до кости ноги, к которым прижимался щекой мужчина в синих одеждах и что-то беззвучно шептал. То часто и с улыбкой, то едва двигая губами и с тяжелыми вздохами.
Он и не видел того, как на площадь мерным шагом вошел прекрасный белый жеребец, на котором восседал сам Сулейман-паша. Как из-за его спины выехал на черном скакуне и обратился к своему бывшему рабу Даут. Как в скорбном понимании окружили место варварской дикости и человеческого позора множество конных воинов.
– Кажется, он сошел с ума. Мы не успели. Слишком поздно Аллах известил о своей воле, – скорбно произнес, вернувшийся к владетелю Цимпе, начальник тайной службы.
– Так было угодно Аллаху! – поднял к небесам руки Сулейман-паша.
В прерываемой криками ворон тишине глухо ударился о камни площади золоченый крест. Головы всех собравшихся на площади повернулись на этот звук.
Сулейман-паша направил своего коня к месту падения креста и, осмотрев и его и место где он пребывал, усмехнулся.
– Воины ислама! Османы и мои доблестные гази! Посмотрите на этот павший крест. Посмотрите и туда, откуда он был низвергнут. Твердь, чаша земная[190]190
Твердь земная, она же колыбель или купель на православных христах изображалась виде полумесяца с путеводной звездой на кончике рожка полумесяца.
[Закрыть], на которой покоился крест, незыблема волей Аллаха, как и его звезда о пяти концах. Это воля Аллаха и пять обязательных молитв в его честь на кончиках звезды. Пусть то, что осталось незыблемо от христианского знака отныне будет несокрушимым символом нашей веры и отличительным знаком османов. Пусть враги ислама дрожат, едва только взглянув на полумесяц и священную звезду. Это воля и знак Аллаха! Он подарил нам еще один христианский город. Отсюда мы двинемся покорять дикарей Европы! Велик Аллах!
– Велик Аллах! Велик Аллах! Велик Аллах! – закричали восторженные воины, увидевшие знак Аллаха.
Воины Аллаха были настолько восторженны этим событием, что не сразу обратили внимание на то, как быстро вскочил на ноги Шайтан-бей. Они и не сразу поняли, что кричит человек в синих одеждах.
Не сразу понял и Сулейман-паша. Все объяснил Даут, внимательно вслушивавшийся в обрывки слов и возгласы, почему-то вдруг счастливо смеющегося Гудо.
– Великий Сулейман-паша! Я ошибся. Этот человек не сошел с ума. Но сейчас это может случиться. Но случится от счастья!
– Я не понимаю, Даут, – пожал плечами старший сын Орхан-бея.
– Я тоже не сразу понял. Но теперь понимаю. Шайтан-бей радуется тому, что кости на ноге той несчастной, чье тело подверглось казни на костре, целы!
– И что же? – все еще не понимал Сулейман.
– Он говорит, что его женщина… Она хромала… Кости после ранения неправильно срослись. А у этой несчастной кости ступни целы и невредимы. Ему ли в этом не разобраться. Ведь Шайтан-бей великий лекарь.
– Значит…
– Значит, на костре сгорела другая несчастная! Но не его Адела. Кажется, так имя женщины, ради которой Шайтан-бей отказался от многих радостей жизни!?
Сулейман-паша кивнул головой и, рассмеявшись, громко крикнул:
– Это не женщина Шайтан-бея! Ему повезло. Его бог смиловался над ним. А может и сам шайтан. Как же обидеть Шайтан-бея? Он сам, кого пожелает, обидеть может. С таким ни его бог, ни даже шайтан ссориться не пожелают. Ведь он самый настоящий Шайтан-бей!
Лица воинов посветлели от таких редких на их губах гостей, как улыбки. Послышался радостный смех и оживленные разговоры. И тут раздался крик. За ним другой, третий… И вот уже все всадники Сулейман-паши дружно кричали:
– Шайтан-бей! Шайтан-бей! Шайтан-бей!
А сам Шайтан-бей, не желая замечать людей и слышать их голоса, медленно подошел к лежащему кресту. Нахмуря брови, он оглядел множество всадников, над которыми лесом возвышались враждебные христианскому миру стяги. Тогда «господин в синих одеждах» поднял и водрузил на плечи павший крест. Не взглянув ни на кого, человек, прозванный шайтаном, медленно скрылся среди развалин проклятого им города.
– Пусть идет. В том, что содрогнулась земля… Наверное… Не понимаю. Но это страшный человек. Если он пожелает, то сможет собрать несокрушимое войско истинных шайтанов. Пусть идет и больше мне не встречается, – глядя на ликующих воинов, мрачно закончил Сулейман-паша. Впервые в жизни веселье в его душе так скоро было омрачено.
– Пусть идет! И пусть несет свой крест, – тихо сказал Даут и незаметно перекрестил «господина в синих одеждах».
Эпилог
Одежда Никифора, правой руки самого эпарха[191]191
Византийское – городской глава.
[Закрыть] Константинополя, была дорогой и изысканной. Белый хитон из тончайшей шерсти с щедрой золотой вышивкой, просторные наножники из бархата небесного цвета, широкий пояс с огромными золотыми бляхами, инкрустированными рубинами, сапфирами и модным янтарем. Красного цвета сапоги с загнутыми носками при каждом движении поигрывали крупными изумрудами в окружении морского жемчуга. Неуместный в такой теплый вечер плащ с меховой подбивкой хрустел расшитыми серебром и золотом сказочными грифонами, а неснимаемая парчовая шапка торочилась дорогущим русским соболем.
Впрочем, испив пятую чашу крепкого вина, Никифор все же приподнял свой драгоценнейший головной убор и протер огромную лысину затканным золотом платком из тончайшего, как паутина, египетского льна.
Выучившийся на нотария[192]192
Виз. – писец правительственной канцелярии.
[Закрыть] Никифор сразу же понял – если начальник бездарь и невежа, допускает ошибки, то первейший долг служивого – держать язык за зубами. Иначе до конца дней останешься нотарием, а то и еще хуже, будешь утопленником качаться на волнах Золотого Рога[193]193
Узкий и глубокий морской залив, отделяющий сам Константинополь от его портовых пригородов.
[Закрыть].
В городе святого Константина для достижения высших ступенек власти требовались не столько умственные способности и ученость, сколько ловкость и умение преданно услуживать начальству в законных и незаконных делах.
Никифор в этом преуспел. Как и преуспел во множестве грязных делишек, как во взяточничестве, так и в незаконной торговле. Поговаривали даже о том, что Никофор, будучи начальником столичной тюрьмы, по ночам выпускал воров и грабителей, которые половину добытого отдавали их благодетелю. Из-за этого даже бунт случился в Константинополе. А всего через год после подавления выступления всяких там лавочников и ремесленников Никифор купил себе вторую должность после эпарха.
И все бы ничего. И все бы хорошо. Но проклятые турки…
Никифор с тоской осмотрел рейд Галаты и многочисленные корабли, готовые к отплытию. Несмотря на поздний вечер, сотни семей, от первых лиц государства до бедняка горшечника, стремились попасть на борт быстроходных галер, чтобы уже через месяц оказаться на итальянском побережье или даже в самой Испании. Да где угодно, лишь бы не остаться в городе, который вскоре неприменно возьмут в осаду свирепые турки.
А в скорую осаду жители Константинополя верили не меньше, чем в царство небесное. Ожидал ее и Никифор. Ведь после произошедшего два месяца назад землетрясения множество христианских крепостей на пути к столице подверглись разрушению. Теперь туркам легко было добраться к сердцу Византийской империи и поразить его. Тем более, что дни напролет к уже турецким городам Цимпе и Галлиполи все прибывали и прибывали грозные гази, подстрекающие к святой войне дервиши и множество семей кочевников, мечтающих выпасать свои стада на равнинах Фракии и в болгарских предгорьях.
В городе только и говорили: «Не погибли ли мы? Не находимся ли мы в стенах, как бы в сети варваров? Не счастливцы ли те, кто перед опасностями и рабством спешит уплыть в дальние земли?»
Об этом думал и Никифор, принимая приглашение герцога наксосского на его галеру. К тому же он не мог отвергнуть старого друга и компаньона по многим сомнительным сделкам и торговым делишкам.
«А вдруг и впрямь придется бросить свой дворец и множество всякого добра и, отдавшись на милость Джованни, бежать на его, богом забытые, острова? Но могу ли я доверять старому другу? Скорее нет, чем да. Я ведь так хорошо знаю своего друга Джованни Санудо», – византийский вельможа почесал вздернутую бороденку, и со вздохом выпил еще одну чашу вина.
За бортом неудачно расположившейся близко от пристани герцогской галеры продолжал паниковать город, а порт кишел людьми, как вшами рубище нищего.
Но только его светлость герцог не думает покидать ставшими опасными воды Константинополя. Наоборот он стремится не только задержаться в них, но и пробыть долго. До того самого дня, пока император Иоанн Кантакузин не соблаговолит принять его. А это и в добрые времена было долго. Очень долго! А сейчас… Просто руки сами по себе разводятся. Да и как может Никифор устроить сейчас встречу? Ведь у герцога совсем нет золота для подкупа тех, кто устраивает прием. А без золота, сам должен понимать, и осел не чихнет. Тем более приближенный к императору!
– Помоги, Никифор! – в который раз просит Джованни Санудо, с надеждой заглядывая в глаза друга.
– Сам должен понимать, Джованни. У императора сейчас забот и дел столько, что и не перечесть. А тут ты со своей…
Никифор едва не сказал «глупостью». Но так оно и есть! Подумать только – какой-то герцог голодных островов знает, как спасти Константинополь и всю империю! Ну, это еще ладно. А вот как! Вот это уже даже в широкие ворота столицы не лезет. Подумать только – стоит разыскать и схватить какого бродягу в синих одеждах и рыцари Запада по призыву самого папы Римского примчатся рубить ненавистных турок. Бред какой-то.
Да, до ушей Никифора доходили слухи о том, что османы из преисподняя вывели в наказание христиан какого-то Шайтан-бея, одетого в странные синие одежды. И даже то, что этот Шайтан-бей страшным заклятием разрушил стены Галлиполи, дав тем самым обильную тему для проповедей священников. Но если быть здравомыслящим человеком, то, как объяснить, что вместе с Галлиполи разрушены города Конур, Болайыр, Ипсала, Родосто, Иераполь и другие, которые также захвачены османами. Кто проклял все эти города? Опять же демон в синих одеждах?
Это россказни для глупцов ремесленников и их тощих жен, что только будоражат и так разгоряченные событиями головы, готовые бунтовать и не повиноваться. Не зря эпарх велел вырезать языки горожанам Галлиполи, что вопили на всех углах о проклятии Шайтан-бея.
Все более проще и обыденнее. Господь за грехи тяжкие наказывает людишек. Вот время от времени и трясет созданную им твердь. Сколько при жизни Никофора уже было землетрясений? И не упомнишь. А если забудешь, то нужно посмотреть на собор святой Софии, что уже столько лет стоит в трещинах и в обвалах.
– Никифор, послушай отца Ронима.
– Этого католика и инквизитора? – усмехнулся православный чиновник.
Джованни Санудо запыхтел:
– Конечно, отец Марцио мог бы убедительнее все рассказать. Но он погиб под развалинами цитадели Галлиполи. И все же отец Роним…
– Довольно, Джованни! Я не стану слушать врага православной церкви. И никто другой не станет его слушать. А что касается твоего «господина в синих одеждах», то… Я попытаюсь что-то сделать для тебя. В знак нашей давней дружбы. Если, конечно, это не людская молва и твои…
Вот опять с языка Никифора едва не сорвалось «пьяные бредни». Но он вовремя прикусил то, что баснописец Эзоп назвал самым прекрасным и самым гадким из того что есть в мире.
«Не стоит порывать отношение с этим герцогом. Мне еще может пригодиться его галера и скалистые острова. Может, мне пора собирать вещи? Во всяком случае, уже давно зашло солнце, и мне пора домой», – решил второй человек в управлении Константинополем и для видимости широко зевнул.
– Пора мне. Скоро будет совсем темно, – и Никифор в тоске посмотрел на сотни лодок и лодочек, что беспрерывно, в густеющих сумерках, сновали от пристани к кораблям и обратно, часто сталкиваясь и опрокидывая людей в воду. Такого не бывало даже в дни открытия весеннего плавания. Просто Вавилон какой-то на воде. А эти невыносимые крики множества лодочников, перевозимых ими глав семейств, их женщин и их грудных младенцев…
Но упрямый герцог не желает на все это обращать внимание, как и на то, что множество лодок и лодочек бьют бортами и веслами о его роскошную галеру, ставшую бортом к пирсу, отчего ее трудно было миновать. Устав, гребцы «Виктории» уже перестали отталкивать веслами непрошенных гостей и теперь только зло поплевывают на головы отчаившихся константинопольцев, чьи посудины прижались к корпусу галеры, не в силах протиснуться в беспрерывном движении напуганного деревянного табуна лодок.
– Нет, Никифор, ты не понимаешь. Ты не услышал меня. Ты не принимаешь мои слова всерьез. Давай еще выпьем и поговорим. Этот человек в синих одеждах… Его легко приманить. Нужно только сообщить всем и каждому, что его женщина и ребенок у меня на борту галеры! Он сам явится. И тогда мы его отдадим папе взамен рыцарской помощи. Это новый крестовый поход! Этот Шайтан-бей очень нужен папе Иннокентию…
– А еще сатане, Орхан-бею и ведьмам для шабаша, – уже начал сердиться старый друг. – На что толкаешь ты меня? Чтобы надо мной смеялся весь императорский двор? Да и вообще – существует ли этот человек со звериным обличием?
– Существует! Вот он! – радостно и громко воскликнул подскочивший из-за стола, накрытого на корме галеры, отец Роним. – Смотрите! Смотрите – это он, палач Гудо и он же Шайтан-бей!
– Быть не может. О Господи! – простонал Джованни Санудо, впиваясь взглядом в медленно идущего по куршее огромного мужчину в простой одежде ремесленника, в нелепом на его огромной голове чепчике.
Как же он не обратил внимания на то, что на его корабле умолкли все голоса и замерло все живое, уставившись на того, кого боялись как людоеда и содрогались от понимания того, что дьявол превратил его в злющего сарацина, от которого едва ушли, проклиная византийский город Цимпе.
Герцог наксосский видел этого дьявола во плоти, но не верил своим глазам. И только ушам был вынужден поверить.
– Я пришел заключить договор и выполнить его, – торжественно произнес поднявшийся в роскошную беседку на корме Гудо. И тут же добавил: – Если только Адела и малыш с тобой, герцог наксосский.
– Да. Со мной, – все еще не приходя в себя, едва вымолвил Джованни Санудо. – Я спас ее. И от костра, и от камней рушившейся цитадели.
– Значит, не зря Кэтрин просила не убивать тебя, – закивал головой неожиданный гость. – Я хочу увидеть Аделу и малыша.
– Эй, Крысобой, приведи женщину и ее ребенка! – тут же громко велел быстро трезвеющий великий герцог.
Еще одна чаша вина могла бы совсем привести его в чувство. Но могла и ослабить. Поэтому рука Джованни Санудо отринула от вина и легла на рукоять меча.
– Это тот самый человек? – с любопытством спросил Никифор и прищюрил свои слабые глаза.
– Тот самый, – уже властно вымолвил герцог наксосский. – А ты можешь идти вместе со своим императором… Теперь я все решаю!
– И святая церковь, – поправил его отец Роним.
– И ты ступай туда же! – возвратившись к себе, прежнему, воскликнул Джованни Санудо. – Все изменилось. Изменилось к лучшему. Теперь вы все – здесь! – и герцог наксосский показал крепко сжатый огромный кулак.
Он все же не выдержал и выпил полную чашу вина.
– А-а-а! Веди ее, Крысобой, сюда! Вот сюда! А ты, Гудо, стой, где стоишь! Договор, говоришь? Это тебе отец Роним напишет и печать поставит. Теперь печать и полномочия после смерти старого инквизитора у него. Пусть себе пишет. А я… А ты…
Джованни Санудо рванул на груди камзол.
– Видишь эту рану под сердцем. Она никак не желает затягиваться. Но большая рана в моем сердце. Ты лишил меня моих детей. Где мой Арес и Марс? Где моя защита и опора в этой проклятой жизни? Я тебя спрашиваю, проклятый палач!
Но Гудо не видел, как распылялся в гневе герцог Наксосский. Его увлажненный взгляд был направлен на улыбающуюся Аделу.
