Текст книги "Проклятие палача"

Автор книги: Виктор Вальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

– Заверяю тебя, славный лекарь Юлиан Корнелиус, эта тайна останется между нами, – поспешил заверить лекаря Пьянцо Рацетти.

Аттон Анафест согласно кивнул головой:

– Чем только не поступишься во имя служения великой Венеции!

Знатоки военных искусств, они по сути своей оставались ремесленниками. И хотя их услуги были хорошо оплачены, а их мастерство вызывало уважение даже у отцов города, но им никогда не суждено подняться до больших высот.

Им хорошо были известны правила и устои городской жизни. Этого фундамента, на котором незыблемо стояло здание республики святого Марка. Множество корпораций, цехов, общин жили согласно своим уставам, свято соблюдая их и жестоко карая тех, кто нарушал порядок жизни в этих объединениях.

Если ты принадлежишь медицинской корпорации, то знай свое место, свои права и свои обязанности. Знай и строго соблюдай.

Если ты сумел пройти нелегкие дебри науки и получил соответственный диплом и статус – соответствуй ему. Лучшие из лучших врачевателей займут свое место при дворе дожа и при тех, кто вершит судьбу города. Те, кто не дотянулся до этой высокой ступени, станут городскими лекарями. Они будут за счет городской казны посещать на дому чиновников города и малоимущих. От этих не дождешься значительного вознаграждения, но жалование от города даст стабильность и уверенность в завтрашнем дне.

Вольные лекари могут на свой страх и риск завести практику. Вылечил – обогатился. Умер больной – что же на то воля Господня, а лекарю – пустой желудок на ночь. А можно наняться и в санитарные лекаря. Проверять прибывшие корабли и держать на них сорокадневный карантин. А можно пристроиться и в городской больнице. Но заработок и жизнь при этом заведении способствуют ранней седине и морщинам.

И все же врачевание – благородное занятие. Некоторые из лекарей даже становились рыцарями за свое умение и знание. С учеными врачами считались, уважительно отдавая им должное в их научной работе.

А как же еще иначе! Только лекарь умеет поставить больному диагноз, основываясь на данных осмотра и исследовании мочи и пульса. Только он может приписать полезную дозу кровопускания и очищение желудка. Только его знания позволят составить оздоровительную микстуру. Обширные знания, в которых более сотни целебных трав, а так же полезные металлы и минералы. Из этого изобилия нужно в точнейших пропорциях составить лекарство. В некоторые из порошков или микстур входило до трех десятков составляющих. Как тут не удивиться мудрости лекаря. Хотя и понятно, что многое из этой мудрости подчеркнуто из научных книг и трактатов. Но ведь их тоже нужно прочесть и понять!

Это великая ученость, что не скажешь о ремесленной медицине – о хирургах. И хотя потребность в них была велика во время войн, в мирное время к ним обращались в крайнем случае, когда боль невозможно перетерпеть, или жизни больному угрожала неминуемая смерть.

Никто другой кроме этих ремесленников не занимался лечением ранений, переломов и ушибов, отрезанием конечностей, а так же зубодерганием, камне– и грыжесечением. На войне они были сверх востребованы. Но оплату получали только с благодарных выздоровевших. А иной, которому в обмороке или горячке отпилили руку или ногу, мог и не оценить труда хирурга. И даже попытаться убить его.

В повседневной жизни было и того хуже. Того, кто занимался лечением руками, звали только после того, как больной принял причастие и был готов к смерти. Мало кто из больных или раненых выдерживал адскую боль. Не помогали обезболивание внутрь бутылью вина и удар деревянного молотка внешне. А потеря крови при операции чаще всего была смертельной. Вот и приходилось хирургам основной свой заработок получать разделкой мяса в собственных мясных лавках, а то и отправляться подзаработать на ярмарки.

В такой праздничный торговый день на площади то там, то тут раздавался дикий крик. Хирурги в окружении родственников и любопытных выдергивали у больных зубы, вырезали грыжи, ломали и вправляли кости, и даже умудрялись при помощи хитроумных щипцов извлечь из мочевого пузыря через канал камни. Но куда удачнее у них получалось излечивать кожные болезни, наружные повреждения, опухоли, и вырезать глубокие гнойники.

Получив договоренную оплату, хирург спешил на другую ярмарку, оставив больного на попечение родственников и в милости божьей.

Лекарей уважали. Перед ними заискивали. Больному верилось – придет добрый лекарь, даст свои горькие порошки, и все недуги как рукой снимет. Хирургов боялись, как самой смерти. Их презирали и ненавидели. Но без них обойтись не могли. Нельзя до бесконечности корчиться от зубной боли и смотреть, как до кости гниет рука. Сама боль звала злых хирургов. Выжившие не прославляли хирургов, и трижды на день молились, чтобы Господь отвел от них встречу со слугами боли и нестерпимых мук. И все же некоторые из хирургов добились значительных успехов. И даже спасали больше людей, чем губили. Поговаривали о том, что во Франции хирурги с согласия короля даже основали коллегию святого Косьмы. Вступить в нее было трудно и почетно. Хирурги из этой коллегии имели даже определенные привилегии, почти такие, как и ученые врачеватели.

К медикам примыкали так же банщики и цирюльники, которые могли поставить банки, пустить кровь, вправить вывих, сложить перелом, обработать и перевязать рану. Но в основном они парили мозоли, стригли волосы и брили бороды. Иногда практиковали и аптекари, хотя им это строжайше было запрещено.

Практиковали и палачи, но об этой говорили шепотом и не в каждое ухо.

– А мочу раненого нужно будет посмотреть, – пьяно кивнул головой Юлиан Корнелиус. – Уроскопия[33]33
  От греч. uron – моча, и skopeo – смотрю.


[Закрыть] – это искусство! Я изучил множество трактатов на эту тему. Не без гордости скажу, что мой глаз различает несколько сот разновидностей мочи. Двадцать только по цвету! Я вижу шесть оттенков белого цвета!

– Великая мудрость, – согласно кивнул головой Аттон Анафест.

– Большая ученость, – поддакнул охмелевший Пьянцо Рацетти.

– Да! Именно так! Уринария – аналог организма человека. Смотришь на мочу в уржарии… такой сосуд… Для мочи… В верхней трети ищу присутствие болезней головы, в средней – в области туловища; в нижней – болезней нижней части тела. Смотришь и ставишь диагноз. Мне даже не нужно обследовать больного. Достаточно того, чтобы кто-нибудь из родственников или друзей принес мне мочу больного… ко мне домой.

– Вот как! – изумился знаток военных механизмов.

– Велика сила науки, – вздохнул знаток военных укреплений.

* * *

«…Наука это наблюдение, познание, осмысление и уложение в стройную систему своих и приобретенных у других знаний. Для философов и людей эмпирических знаний, а эти знания получают в результате применения эмпирических методов познания – наблюдения, измерения, эксперимента, наука цель и смысл жизни, полезность которого даже не обговаривается. Но в жизни простого человека наука и полезна и вредна.

Вот посмотри… Эй! Смотри сюда…»

Гудо встрепенулся и открыл глаза.

Нет, он не спал. Просто лежал с закрытыми глазами. Так проще и легче. Его бесценные сокровища, дорогие сердцу, и родные души Адела и Грета, а так же ставшие кровными Кэтрин и младенец Андреас более спокойны, когда их Гудо отдыхает, погрузившись в оздоровительный сон. Они сидят у ног человека, ставшего для них всем, что дарует жизнь, спокойствие и уверенность, и тихо беседуют, часто прерываясь, чтобы услышать, ровно ли его дыхание, нет ли в этом дыхании хрипоты и стона, вялости и болезненности.

Гудо долго лежал, не смея потревожить их. Они и так слишком многое пережили за последние месяцы, а особенно за вчерашний день. Их жизнь весела на волоске и многократно. Они могли умереть от голода, болезни и издевательств на острове Лазаретто. Могли быть брошены на поклевку чаек, как те несчастные на том же Лазаретто, кого отравил хрупкий юноша Анжело по приказу дожа. Могли попасть в руки безжалостной инквизиции и умереть от жесточайших пыток. Могли погибнуть от дождя проклятых стрел.

Могли.

Но с ними был Гудо. Он всегда будет с ними. Ведь он бросил вызов той, чьим орудием был многие годы. Он бросил вызов самой смерти. И он спас самых дорогих ему людей.

Вот только сейчас Гудо почти беспомощен. Но это временно. Очень скоро он станет на ноги. Его раны затянутся, и он будет полон сил и здоровья. Еще хотя бы три-четыре дня спокойствия. И главное – чтобы рядом с ним были его девочки. Это самое главное лекарство, о котором никогда не говорил учитель и мучитель, наставник и враг, бесподобный мэтр Гальчини.

Гальчини…

Гудо не желал открывать глаза. Но его успокоенность, перешедшая в дремоту, ослабила господина в синих одеждах. Его мысли потеряли устойчивость и мгновенно оказались на дне чудовищного обрыва, в объятиях человека с душой демона.

И демон Гальчини холодно велел:

– Вот посмотри… Эй! Смотри сюда.

«Эй»! Это его имя. Только так к Гудо обращался великий мэтр Гальчини. Наверное, он знал настоящее имя своего ученика, но никогда не обращался к нему по имени. Для Гальчини имя Гудо умерло вместе с тем человеком, что был до того, как стал его учеником. Тот, кого он взращивал, был человек «ниоткуда» и «ни от чего». Вчера его не было, сегодня он есть. Как написанное слово на куске пергамента, как мазок краски на холсте, как узор на вышивке. Но все это только начало, не имеющее названия. Значит, человек, не имеющий имени.

Просто «Эй».

– «Эй! Смотри сюда. В этой стеклянной колбе моя моча. Для меня, как человека науки, она многое может рассказать. Мой опытный глаз может увидеть в моче кровяные нити, белые хлопья, помутнение, кристаллики и многое другое. Я могу в моче разглядеть некоторые признаки болезней, а потом, при тщательном осмотре больного, убедиться в своей правоте. Это польза науки для простого человека. А если не осматривать больного, а ставить ему диагноз только взглянув на его мочу – это вред от науки для простого человека.

И все по-научному. И умер потом больной по-научному. Наука одна и та же, вот только используют ее по-разному. Это уже на сердце, на душе и на совести ученого человека.

Хотя и здесь можно призвать к порядку. До меня дошли слухи, что лекари Королевской коллегии медиков в Англии предложили запретить членам коллегии давать советы больным без их обследования, на основании одного лишь вида мочи»…

Что же случилось? Почему память Гудо вытащила из ада злого гения Гальчини. Неужели это вызвано пьяной похвальбой этого венецианского лекаря?

Да, Гудо отчетливо слышал каждое произнесенное за тонкой деревянной стеной слово. Но в них не было ничего, что могло чем-то навредить или чем-то оскорбить его и любимых им людей.

Так что же заставило Гудо открыть глаза? Неужели это леденящее повеление великого Гальчини. Повеление из ада, единственного места, где может пребывать душа губителя и истязателя. Повеление, переданное слугами ада – демонами. И оно без спроса проникло в сознание бывшего ученика жуткого подземелья Правды. А это означает одно – душа бывшего узника подземелья Правды вновь открыта для повелителя ада – сатаны!

После стольких молитв, после стольких благих дел, после стольких покаяний, казалось, душа Гудо под надежной защитой Господа. Ведь не может Всевышний не заметить, сколько добра и пользы принес людям врачеватель Гудо за последние три года скитаний по стонущей от смертей Европе. Десятки стран, сотни городов и селений, тысячи спасенных жизней.

Неужели Господь не принял его благих дел? Неужели Господь не простил его грехов?

Нет, этого не могло случиться с тем, кто справедливее самой справедливости, кто добрее самой доброты, кто сама любовь. Господь есть необъятная любовь, которая не может не почувствовать, какая все побеждающая любовь живет в сердце несчастного Гудо.

Значит что-то другое. Значит что-то, или кого-то господин в синих одеждах сам впустил в свою душу. Приоткрыл этому «что-то – кого-то» узкую лазейку. Приоткрыл и не заметил, как это леденящее вползло, расширилось и стало овладевать святой сущностью человека – его бессмертной душой.

И вдруг мозг Гудо пронзила страшная догадка. Настолько страшная, что его тело покрылось холодным потом, а из груди вырвался невольный стон.

* * *

– Болят раны, Гудо? Скажи, что мне сделать, чтобы облегчить твои страдания?

Милая, добрая Грета. Она бы многим пожертвовала, чтобы ее Гудо был здоров. Чтобы он, как и в прошедшие месяцы на острове Лазаретто, говорил с ней о странах и городах, в которых побывал, о лечебных травах, ранах и болезнях, о звездах, что определяют жизненный путь человека, и о Боге, который дал людям ценнейшее – жизнь! И она, не отрывая своих прекрасных глаз от его уродливого лица, будет внимательно слушать странного человека, взвалившего на себя необычную миссию оберегать ее и ее маму от столь страшного и тяжелого бремени – жить во времена чудовищных испытаний. Она не отведет своего взгляда, даже когда ее Гудо будет рассказывать о каких-то рыцарях, что сражались за гроб Господний, об ученых людях, что жили так давно, что и непонятно, о хитроумных механизмах, и даже об оружии, которое когда-то кто-то придумает.

И хотя он не отвечает на вопрос, почему ему так важно быть рядом с Гретой и Аделой, отводит глаза, когда девушка спрашивает, почему Гудо столь добр к ним и готов отдать за позволение быть рядом все что имеет, – это не настораживает и не печалит ее. Пусть не отвечает, лишь бы был здоров и рядом. И тогда не страшен завтрашний день, и можно будет думать о послезавтрашнем.

– Бедненький Гудо. Тебе больно? Скажи, милый Гудо!

А это несчастная Кэтрин. Волею судьбы и людской злобой, оторванная от родителей, она была обречена на голод, унижение и скорую смерть. В жутком, демоническом, на первый взгляд, образе Гудо она нашла второго отца, желающего, а главное способного защитить. И вторую мать, готовую отдать последние крохи пищи своему ребенку. Мать, возле которой спокойно и приятно засыпать, зная, что открыв наутро глаза, день рядом с ней будет легким и радостным.

Адела… Она не промолвила и слова, но Гудо знает, что сердце ее встрепенулось от стона раненого, а глаза увлажнились. Он знает потому, как Адела положила свою нежную руку на его голову и робко расправила волосы. Ради этого простого движения Гудо согласился бы быть пронзенным еще одной стрелой.

Стрела!

Страшная догадка, пронзила мозг ученика мэтра Гальчини.

Именно стрела натолкнула Гудо на зловещее открытие.

Это «что-то – кого-то» проникшее в душу Гудо был злой дух демона Гальчини. А лазейку для этого злого духа открыл, не кто иной, как сам несчастный Гудо!

Гудо почувствовал, как новый комок стона подкатил к горлу. Огромным усилием воли он остановил то, что могло взволновать его дорогих девочек. У Гудо не было сил растоптать и разорвать этот комок, но затолкнуть его как можно глубже он все же смог. Достаточно глубоко внутрь себя, едва ли не до той пронизывающей раны, что сейчас откликнулась пронизанным мозгом и холодным потом.

– Все хорошо, мои дорогие, – тихим, но ровным голосом отозвался Гудо. – Просто заснул и во сне неудачно согнул раненую руку. Грета, ты сменила повязку на ноге мамы?

– Да, Гудо. Я даже нашла дощечку здесь в каморке. Я крепко привязала ее к ступне мамы, как ты учил. Теперь маме не будет так больно ступать на ногу. А мазь твоя просто волшебная!

– Да, Гудо, моя рана уже почти не болит. Спаси бог тебя, Гудо!

Адела вновь погладила по голове мужчину, которого пришлось ей узнать и как демона, и как почти святого.

Адела.

Гудо почти умер, когда увидел проклятую черную стрелу, пробившую ступню Аделы. Но он бы точно умер, если бы позволил себе слабость, и сразу же бросился ей на помощь. Гудо смотрел в широко открытые от боли глаза любимой женщины и продолжал грести, выводя лодку из зоны дальности полета проклятых черных посланников смерти. Он даже не нашел, как и прежде, нужных в этом случае слов поддержки. Единственное, на что он уповал, так на попытку улыбкой подбодрить страдающую от боли Аделу. При этом ему и не вспомнилось, как люди содрогались и отворачивались от его изгиба губ. Не вспомнилось потому, что на его жуткую улыбку Адела ответила своей воистину божественной улыбкой, в которой сияло все счастливое, что может случиться с человеком на земле и на небесах.

Уже потом, когда стрелы со злобным шипением погружались в нескольких десятках шагов, не долетая до лодки, Гудо протянул руку и принял в нее окровавленную ступню той, что стала ему дороже жизни. Он сразу же попробовал, как закреплен наконечник стрелы и легко отделив его от древка, одним сильным рывком освободил рану от посланницы инквизитора.

– Грета! Возьми в мешке все, что нужно и перевяжи рану. Сейчас нужно остановить кровь. Все остальное я вылечу потом.

Так он тогда сказал, мысленно возблагодарив Господа за то, что Всевышний подсказал ему, что нужно передать дочери как можно большее из тех знаний и умений, которых с избытком имелось у бывшего ученика мэтра Гальчини.

Сказал и грустно покачал головой. Чтобы соединить раздробленную кость ступни и сделать все возможное, чтобы Адела не хромала всю оставшуюся жизнь, ему самому нужно было выжить. А легко отделяющийся наконечник стрелы просто вопил о том, что сделать это очень сложно. Особенно печалила стрела, глубоко вошедшая в живот.

Чтобы избавиться именно от нее Гудо впервые в жизни горячо и искренне призвал своего учителя. Горячо и искренне.

Сколько же раз за последние годы ученик вспоминал о своем наставнике. И с добром и с горечью. И с благодарностью и с ненавистью. И тот возникал в памяти то ученым советом, то наставлением, то подсказкой. И это помогало и Гудо и тем, кого он брался лечить. Тогда ученик, сжав губы, коротко благодарил великого человека.

Возникая, дух мэтра Гальчини кроме полезности приносил с собой чувство тревоги, неприятные воспоминания, и даже ощутимую боль тела, ту которую забыть невозможно.

Врывался дух Гальчини и не прошенный. Коротким воспоминанием. Как молния, блеснувшая и исчезнувшая во тьме. Но прошедшей ночью все было иначе.

Гудо, избавленный от трех стрел, попросил венецианского лекаря дать ему время подумать. Совсем немного. Столько, сколько нужно было, чтобы призвать великого врачевателя Гальчини. Призвать на помощь всем сердцем и душой. Не во имя своего тела и смертельной раны, а во имя дорогих ему людей, безусловно веря, что только живой Гудо способен сделать жизнь любимых легкой и радостной.

Вначале Гудо тщательно вспомнил все, что касалось чрева человеческого. И даже тот страшный день, когда мэтр Гальчини заставил его смотреть на ужаснейшую казнь.

…В тот день в подвал подземелья Правды какой-то знатный вельможа притащил своего слугу, обвиняя его во множестве злодеяний, последнюю точку в которых несчастный якобы поставил, украв у своего господина несколько драгоценных камней из рукояти его меча. Священных драгоценных камней, вывезенных из священной земли Иерусалимской.

Ни тщательный обыск, ни чудовищные пытки, которым подверг слугу лично сам Гальчини, не помогли установить местопребывание священных камней. И тогда старый епископ Мюнстера, не пропускавший возможности поприсутствовать при работе своего любимого палача Гальчини, предположил, что слуга проглотил свою добычу. Тут же было решено проверить это предположение. Тем более что в подземелье Правды был механизм, который наматывал на ворот кишки жертвы.

Гудо, не смея ослушаться учителя, видел этот ужас с самого начала, когда мэтр Гальчини вспорол живот несчастного до его мучительной кончины. Он видел, как медленно вытягиваются из утробы сизо-голубые колбаски человеческих кишек, как прощупывает их окровавленными пальцами мэтр, и как они наворачиваются на круглый брусок, точно веревка на правильно устроенный колодец.

Камней не нашли. Но это был урок, которым потом воспользовался учитель Гальчини, чтобы преподнести своему ученику наглядный пример того, как устроен кишечник человека.

После долгих разъяснений Гальчини добавил:

– Помучили мы, конечно, этого малого. Эту пытку и казнь привезли на континент славные воители викинги. Только делали это проще и быстрее. Привязывали жертву кишками за ствол дерева и кололи копьем, заставляя идти вокруг дерева. Так что жертва сама вытягивала из себя внутренности. Как ты видел, кишечник человека около девяти локтей. Когда-нибудь ты, наверное, сможешь их увидеть не только снаружи, но и у себя внутри. Свои, я могу.

И мэтр Гальчини самодовольно усмехнулся…

Именно это заставило Гудо призвать великого учителя всем сердцем и душой в сопроводители, который провел бы внутренний взор ученика к месту ранения. И не только призвать, но даже в некотором роде взмолиться.

И мэтр Гальчини откликнулся.

Какой-то непостижимой реальностью он погрузился вместе с учеником в его плоть, и, пройдя пищевод, желудок маленькими шажками проследовал по человеческим «колбаскам» к тому месту, где они были повреждены черной стрелой.

Он вел, рассказывал и показывал. Искренне радовался тому, что в кишечнике ученика не было пищи, а стрела так удачно угодила, что не задела ни важных жизненных органов, ни главных артерий крови. И даже тому, что наконечник стрелы остановился у нижнего края правой почки. Значит, ничто не мешает правильно направить ее дальше, осторожно обходя незадетые участки кишечника, и далее, через кожу наружу. А там уже можно освободиться от наконечника, а затем медленно вытащить само древко стрелы. И как можно скорее, пока вокруг наконечника не образовался мешочек, в которое железо выделяет яд. Если медлить, то мешочек разорвется, и яд вместе с кровью попадет в сердце и печень. Тогда смерть неминуема.

Так что нужно не спеша торопиться. Вот так – проталкивая стрелу ниже почки. Затем чуть выше, правее кровяного сосуда. Далее минуя сочленения кишок к границе внутренностей. И наконец, через кожу наружу.

И все это, превозмогая жуткую боль Гудо проделал, всем сердцем и душой благодаря своего великого наставника.

Вот только…

Открыв сердце и душу Гудо не подумал о том, что дух Гальчини, находящийся во власти ада, – злой дух. И цель его овладеть душой человека, до конца последних его дней поселившись в ней. А поселившись, приобрести над ним власть и использовать его мысли, поступки и тело в угоду сатане.

Гудо закрыл глаза. Ему было страшно. Теперь он понял, что злой дух Гальчини может помимо его воли проявлять себя и напоминать о печальном предназначении Гудо. Прошлое никогда не оставит в покое несчастного ученика подземелья Правды. И возможно придет время, когда восстанет из пепла страшный палач Гудо. Помимо своей воли и убеждений.

О, как он не желал возвращения прошлого. Прошлого, где он был слугой ада и оружием смерти. Только Господь может спасти его. На него упование и надежда.

На Всевышнего и на чудодейственные снадобья мэтра Гальчини. Нужно выжить, вылечит тело, а уж потом и душу. Он сможет и то и другое.

– Грета, вы покушали?

– Да, Гудо. Люди на этом корабле очень добрые люди. Нам дали даже хлеб и окорок.

– Это хорошо. Не может судьба все время нас испытывать. Уже должно настояться снадобье с бобровой струей[34]34
  Железа внутренней секреции бобра, обладает сильными бактерицидными и заживляющими свойствами.


[Закрыть]. Пусть половину выпьет Адела. Придет время, и заживем мы в достатке и в удовольствии. Ведь Бог есть любовь и судия праведный!