Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)
– А это безумное плавание в зимнем море! И ради чего? Какой-то девчонки!
– Эта дерзость его характера, характера, который всегда настаивает на своем. Характера, который всегда добивается того, чего желает. Если он пожелает завоевать Европу, он ее завоюет. А что касается девчонки… Дело не только в ней. Мурада оскорбили, не дав возможность преподнести подарок той, кого он выбрал. Подарок победителя, хотя и христианского, но воинского турнира. Он отомстил, похитив эту девицу. Он добился того, что наказал человека унизившего его, и возможно, организовавшего предательское нападение на посла бея османов! Мурад доведет месть до конца! Его никто и ничто не остановит. Таким и должен быть султан великих османов!
* * *
Шатер Даута был вчетверо большим, чем черная «столица» османского бея. Сюда беспрерывно входили и выходили люди разного сословия и ремесла. Больше всего было тех, кто не выделялся ни одеждой, ни оружием. Они склонялись над ухом восседающего на красной подушке Даута, быстро что-то шептали и еще быстрее уходили.
Начальник тайной службы бея осман только кивал головой и указывал шептунам на различные занавеси, что делили шатер на множество маленьких комнат. Там сидели писцы и те, кто должен был быть осведомлен о новостях – тайных и доступных.
По левую сторону от Даута, вот уже несколько недель, на войлочном полу, окаменев, сидел странный человек в новых одеждах франкского покроя и странного для Востока синего цвета. Синее чудовище, с торчащими из разорванного рта клыками и с черной пустотой между ними. А еще уродливый длинный нос и глаза, что пугали даже храбрых воинов. Синий пес из глубин ада, в первый же день прозванный служивыми и гостями Даута «синим шайтаном».
В коротких перерывах от важных государственных дел начальник тайной службы обращался к своему псу с различными словами, но почти всегда получал только молчаливый кивок огромной головы, которая всегда была покрыта огромным синим капюшоном огромного плаща.
– Я и теперь тебе скажу, Гудо, что ты напрасно отказался от золота Эврена. Он же возвращал тебе твое же. Как было не взять? Великий Пифагор сказал бессмертные слова: «Великая наука жить счастливо состоит в том, чтобы жить только в настоящем». С этим золотом ты сейчас жил бы…
– Ты сказал, что это золото не освободит меня.
– Верно, – обрадовался Даут тому, что его «синий пес» соизволил ответить. – Но если к этому золоту приложить то, что ты, как искусный палач, мог бы заработать у щедрых османов…
– Проклятие палача… Проклятие палача… Проклятие палача, – вновь забормотал личный шайтан начальника тайной службы.
Даут вздохнул. Ну и упрямо это чудовище. Так настойчиво отказываться от столь доходного ремесла. Вбил себе в голову, что над ним весит меч, который называется «проклятие палача». А мог бы порадовать бея Орхана своим исключительным даром и мастерством палача. А он без сомнения от бога! Как и искусство лекаря. Об этом можно судить по тому, как легко и правильно вправляет вывернутые конечности и плечи этот Гудо тем, кого пытал палач начальника тайной службы. Это он делает даже с охотой и удовольствием. Но не как врачевателя желает видеть своего «синего шайтана» Даут, а именно как палача, слава о котором достигнет даже небес!
Вот только – «проклятие палача», «проклятие палача» и еще раз «проклятие палача». Ну, ничего пройдет немного времени… Измит что-то придумает. Ведь еще ни разу не было такого, чтобы воспитанник тайной службы византийских императоров не придумал чего-нибудь такого, что позволит добиться нужного для него! Можно было попробовать принудить к службе этого Гудо, но богатый жизненный опыт сорокалетнего Даута подсказывал ему, что такого человека даже увечья не заставят изменить решение.
И все же! Даут погладил рукой свою известную каждому осману византийскую бородку и тихо сказал:
– Мои труды – это «Ab hoedis scindere oves[162]162
Лат. – «отделять овец от козлов».
[Закрыть]».
– Digitus dei est hic[163]163
«Это перст божий!» (такова судьба).
[Закрыть]! – о чем-то задумавшись, машинально ответил Гудо.
«О! Мой «синий шайтан» знает ученую латынь. Не удивлюсь если он еще и читает на ней! А это мысль!» – внутренне восторжествовал начальник тайной службы. Чтобы укрепить отвоеванный кусочек этой человеческой битвы, Даут продолжил на латыни:
– Quis? Quid? Ubi? Quibus auxiliis? Cur? Quomodo? Quando[164]164
Лат. – «Кто? Что? Где? С чьей помощью? Для чего? Каким образом? Когда?»
[Закрыть]? – вот мой ежедневный хлеб!
Но на это встрепенувшийся Гудо ничего не ответил, глубже надвинув на лицо свой синий капюшон.
Но Даут только усмехнулся.
Через несколько дней начальник тайной службы поднялся со своей шелковой подушки и вышел из шатра. Тут же он бегом обежал шатер и, войдя в скрытый проход, затаился за шерстяной стеной, в которой искусно было вделано незаметное окошко из ткани тоньше паутины. Отсюда Дауту было отлично видно, как его подопечный потянулся к тонкой книге, намеренно оставленной знатоком византийских уловок.
Но… К огорчению начальника тайной службы «синий шайтан» лишь раскрыл книгу и тут же положил ее на место.
* * *
Начало лета было необычайно жарким и ветреным. К счастью ветер дул от берега, облегчая работу команд турецких кораблей, что уходили на морской промысел. Уходили гази на врага с привычно суровыми и даже несколько угрюмыми лицами (хотя их воинский дух ликовал, был легок и светел). Уходили крепкие и здоровые, а возвращались, ликуя лицами, но со многими ранами, а то и вовсе при смерти. Изрезанные, порубанные, с переломанными костями и треснутыми черепами правоверные воины душили в себе крики от нестерпимой боли и с улыбкой показывали друзьям и тем, кто должен отплыть навстречу врагу свои гноящиеся раны и, смеясь, вытаскивали из них белых жирных червей. Многие из них умирали, прожив на берегу Азии столько, сколько было угодно Аллаху – не более трех дней.
Черный шатер Орхан-бея стоял на высоком холме, откуда хорошо был виден бывший византийский город Никомедия, а теперь первая и главная верфь и гавань окрепшего османского флота – город Измит. Поглядывая на шатер, тысячи мастеров и ремесленников от восхода до заката рубили, тесали, пилили и строгали лес. Из груды бревен, как по волшебству, за неделю вырастала боевая галера, а через еще одну неделю она уже несла на своем борту суровых лицами добровольцев гази[165]165
Священные воины газавата – войны с неверными.
[Закрыть] на земли Европы. Десятки кораблей в месяц! И так будет до глубокой осени. А весной работа опять возобновиться, ибо много дикарей живет по ту сторону Дарданелл желающих напиться крови детей Аллаха.
Орхан-бей стоял у входа в свой шатер и никак не мог успокоить мускулы своего лица, строптиво растягивающиеся в улыбке. Еще бы! Теперь под его рукой было двадцатитысячное конное войско, многочисленные отряды пехоты и особая гордость – преданейшая и храбрейшая тысяча, названная братом Алаеддином «йени чери[166]166
Тур. – новый воин, впоследствии известные в Европе как грозные янычары.
[Закрыть]». А добровольцы гази все пребывали и пребывали! И не только из соседних турецких бейликов Анатолии, а из Персии, Египта, Аравии и немыслимо далеких пустынь Африки.
За спиной османского бея, не скрывая счастливых улыбок, стояла семья самого Орхана, богословы, военачальники, советники и некоторые из прославившихся воинов. Именно им салютовали знаменами, бунчуками, боевыми барабанами, трубами и громкими криками отплывающие в поход воины джихада.
– Счастлив Аллах при виде столь доблестного войска мусульман! – не выдержав, воскликнул имам Мустафа.
– Счастливы и сами гази, идя в бой с именем Аллаха на устах, – не удержался сын бея Сулейман.
– Не все вернутся, – глухо промолвил Орхан-бей. – Их смерть во имя Аллаха и веры. Да примет священных воинов Всевышний в свои щедрые райские сады.
– Много раненых, – со вздохом сказал великий визирь. – Не хватает лекарей, мазей, бинтов и инструментов. Многие из воинов и вовсе не допускают к себе лекарей, уповая на то, что Аллах успокоит их святые раны. Приходится заставлять и даже пугать таковых.
– Пугать? – искренне удивился Орхан.
– Да, мой брат, пугать!
– Это как же? Как можно испугать воинов джихада?
Алаеддин несколько замялся, а потом нехотя ответил:
– Ты помнишь, Эврен рассказывал о той милости, что оказал ему Аллах открыв ворота Цимпе?
– Помню.
– Тогда ты помнишь и о человеке в синих одеждах с лицом шайтана?
– И что же? – нахмурился османский бей, припоминая встречу с чудовищем-христианином.
– Наши лекари говорят тем, кто отказывается от их услуг: «Когда вас покинет сознание от боли и потери крови, к вам придет «синий шайтан». От его лечения еще никто не посмел отказаться. Он дает жизнь, но забирает душу!»
– И что в этом правда? – рассерженно свел седые брови Орхан-бей.
– Этот… Человек… Его называют «синий шайтан»… Он действительно несколько раз приходил к тем, от кого отказались, в виду их безнадежности, наши лекари. Особенно к тем, кто имел открытые раны на черепе. Это Даут его приводил. Он же давал и хирургические инструменты…
– Грязный христианин осмелился врачевать священных воинов джихада? – едва сдерживая гнев, воскликнул бей.
Алаеддин, зная сложный и порой непредсказуемый характер своего брата, попытался смягчить неминуемое наказание:
– Из тех десятерых, кого коснулся этот христианин как хирург, выжило семеро. А для них уже были выкопаны могилы. Он спас семь священных жизней. Я сам ходил с ними беседовать. Эти семеро чувствуют себя хорошо и готовы опять идти в бой. Я попытался наградить этого «синего шайтана» сотней акче[167]167
Серебряная монета осман.
[Закрыть], но он отказался взять деньги…
– Вот как! И почему же?
– Он не пожелал мне этого объяснить.
– А мне он объяснит! Приведите его ко мне. И где наш тайный верный пес Даут? Пусть также явится и объяснит, почему его «синий пес» отказывается принимать истинную веру. Ведь это так? Он и не помышляет стать мусульманином!
Великий визирь опустил глаза и виновато вздохнул:
– Прости меня великий бей, но ни Даут, ни его «синий пес» не смогут в ближайшие недели предстать перед твоими, подобные орлиным, глазами. Сегодня утром я отослал их в Бурсу по важному делу.
– Хорошо. Это потом, – и Орхан-бей вновь улыбнулся, осматривая кипящий котел корабельной верфи, ежедневно рождающий корабли – будущую славу турецкого флота.
* * *
На краю кипящего котла Измита на разосланном персидском ковре, что был ярче и насыщеннее красками, чем чахлая, уже выпаленная солнцем трава побережья, обедал Даут. Его писцы, совместно с писцами великого визиря едва успевали вести учет и распределение продовольствия, поступающего от рассвета до заката.
Самому Дауту работы было невпроворот, но он все же лично отобрал из многочисленного бараньего стада, что пригнали пастухи от гор центральной Анатолии, для насыщения желудков священных воинов, нежного ягненка. Лично и наблюдал за тем, как два его раба из горцев Македонии, освежевали и обжарили на углях сладкое мясо. Лично порвал руками горячее мясо, отдав хрустящий бок своему «синему псу».
– Да простит меня Аллах, но и свиные косточки под соусом из хрена и имбиря знатная пища. Но если Всевышний запретил вкушать грязную свинью, значит на то он имел важную причину. И все же интересно… Мне так и не удалось узнать, в чем провинились свиньи перед Аллахом. Муллы указывают на священные строки Корана. Вот и все их объяснение. Возможно вина хрюшек в том, что их мясо слишком быстро портится под жарким солнцем пустыни, откуда вышли первые верные дети Аллаха. Что поделаешь. На все воля Аллаха. Даже на то, чтобы не упиваться вином и не одурманивать себя курением гашиша. И это правильно. Трезвый воин – думающий воин! И все же, иногда хочется свиного окорока с большим кувшином сладкого вина. Да простит меня Аллах. А в остальном – ислам самая справедливая и мудрая религия. Особенно в том, что все мусульмане-братья. Вера уважения и терпимости к другим религиям. А еще справедливость во всем. Даже в налогах! Византийский император забирал у земледельцев половину урожая. Турки берут у подчинившихся им христиан только четвертую часть. А у тех, кто принял ислам, не берут и вовсе, или самую малость. Вот и бегут под покровительство турок христиане. Да и в самом Константинополе партия паламистов[168]168
В Византии XIV века приверженцы мира с исламом, уверенные в том, что из мусульман, при некоторых обстоятельствах, получатся добрые христиане.
[Закрыть] становится день ото дня все сильнее и сильнее. А я вот принял ислам всей душой и сердцем. Вот только мне и через десять лет трудно вставать на первую молитву-намаз – еще до того, как солнце не поднялось выше острия копья. И опять же запах жареной свинины и пары вина…
Даут посмотрел на «синего шайтана». И сегодня не стоит затевать с ним беседу о том, что принятие им ислама даст свободу и богатство. Он опять начнет бормотать о своей вине перед Господом. И о том проклятии, что наложил христианский бог на него, как убийцу и палача. Порой Дауту казалось – этот «синий шайтан» бредит в слабоумии. Но с удовольствием наблюдая за тем, как он мастерски сверлит черепа раненых и сшивает их мышцы и кожу, отбрасывал сомнения о целостности рассудка своего пса.
– Ах, вот ты где!
Даут, услышав знакомый голос, тут же отбросил мясо и вскочил на ноги. Он низко поклонился восседающему на белом жеребце великому визирю, и подобострастно спросил:
– Чем могу служить моему господину?
– Я сказал великому бею, что ты и твой… гм-м… помощник еще утром отбыли в Бурсу по очень важным делам, которые займут несколько недель. А ты все еще здесь! Писцов и служивых оставь. Возьми только рабов. Мое письмо доставят в Бурсу, прежде чем ты доберешься до столицы. А времени тебе там быть… четыре… Нет! Три дня, начиная с этого мгновения.
Больше не сказав ни слова, Алаеддин погнал своего коня вверх на холмы.
– Вот она служба, – несколько опечаленно сказал начальник тайной службы. – Что-то случилось. Даже шея зачесалась. Великий визирь – умнейший и мудрейший из всех тех, кого я знал и знаю. Он благоволит ко мне. Если ему нужно, чтобы я в такую жару сломя голову летел в Бурсу, значит нужно лететь не мешкая. Эй, вы! Собирайтесь, сейчас выступаем! И мясо ягненка не забудьте!
* * *
Лететь сломя голову Даут все же не стал. К тому же, дорога была затруднена многочисленным воинством, обозами и стадами животных, двигающихся с востока на запад, и множеством скрипучих возов и одноколесных арб, везущих раненных и огромную добычу с того же запада.
Уже в час по полудню начальник тайной службы, наглотавшись пыли, велел взбираться на придорожный холм и на нем установить навес. Здесь, во власти свежего ветерка, под волнующейся тенью византийского шелка, на красочном персидском ковре он продолжил прерванный завтрак и привычный поучительный монолог со своим «синим псом»:
– Ты думаешь, я не вижу по твоим глазам и не понимаю твоего молчания? За эти полгода ты ни разу меня не упрекнул. Но желал! Я знаю! Еще бы! Христианин предал своего бога и стал ревностным слугой тех, кто грабит и убивает христиан. Молчишь? Молчи, молчи… А я скажу.
Вот посмотри. Видишь в двадцати шагах от дороги возле тех колючих кустарников мертвого верблюда и птичий рынок при нем? Видишь? Внимательно посмотри. А пока смотришь, слушай меня.
Я родился на вершинах холодных балканских гор. Когда там умирает животное, снег и лед покрывают труп белым саваном, замораживая жидкие части тела и превращают их в камень, который сохранится очень и очень долго. Таков был мой мир детства, в котором ничего не могло измениться. Но меня отобрали у родителей и завезли в другой мир, мир роскоши, интриг и крови. Он же мир жары и гниения. И судьба падших животных здесь совсем иная!
В моих горах солнце и теплота способствуют жизни и процветанию всякой твари и каждому стебельку. Здесь же, то же солнце и та же теплота действуют с разрушением, способным в несколько часов убить и разложить всякого, кто смертельно устал и болен.
Но чтобы умершее тело не подвергло опасности прочие живые существа, своей гнилью и газами заражающими воздух, Всевышний послал в страны, сжигаемые злющим солнцем, своих спасителей – стервятников! Это неутомимые стражи, всегда готовые исполнить волю небес!
Вот лежит издохший от непомерных трудов, а может от болезни или старости верблюд. Он не дошел до своего дома, хотя погонщик, за день до его смерти снял с него поклажу, облегчая путь. Но верблюд все равно пал, ибо так угодно Всевышнему. Его господин погоревал, но оставил нетронутым, так как ислам запрещает использовать что-либо с мертвого животного, убитого не по принятому обычаю.
Слушай дальше!
Мертвый верблюд лежит. Восходит солнце. По утренней прохладе на него садится степной жаворонок и поет погребальную песню. Солнце встает, и труп начинает разлагаться. Смертная оцепенелость прошла, глаза глубоко впали, верхняя кожа кое-где ломается, из пасти и носа течет вонючая жидкость. Внутри верблюда происходит брожение и шум. Это газы вздули живот и желают вырваться наружу, чтобы распространить свой ядовитый запах.
И вот появляется ворон. Он радостно кричит и кружит некоторое время над павшим животным. Затем опускается и заботливо осматривает добычу. В скором времени вокруг падали собираются птицы помельче и позвонче. К ним от болот и ручьев спешат зобастые аисты, которым надоели рыба и лягушки. Они вовсе не обращают внимание на беркутов и орлов. У тех впереди очень много мяса. Но у всех этих птиц слабые когти и клювы. Они не могут разорвать толстенную кожу верблюда. Все они ждут главных участников пира – огромных грифов стервятников.
А те не спешат. Они выспались, насладились сновидениями, поднялись высоко в небеса и оттуда увидели пищу для себя и своего потомства. Они медленно опускаются, и вся птичья братия отходит в сторону. Грифы вспарывают огромными клювами брюхо падали, роются во внутренностях и выпихивают их. Затем принимаются за более плотное мясо. Порой стервятники дерутся между собой разбрасывая мясо. Его тут же подхватывают окружающие птицы.
Все сыты и довольны. А вдвое отяжелевшие грифы поднимаются в счастливые небеса и несут добычу в свои гнезда. Этих стервятников во время пира не испугают и охотники. Они очень сильные и живучие. Однажды я пустил стрелу в грифа. А он с нею поднялся высоко в небо и только оттуда упал мертвый…
– Так значит Византия – мертвый верблюд, отданный Всевышним на пир стервятникам? – спросил Гудо, исподлобья наблюдая за смакующим косточки начальником тайной службы турок-османов.
– Совершенно верно, – обрадовался пониманию своего «синего пса» Даут. – Византия уже давно мертва. От нее исходит только вредное зловоние. Она должна исчезнуть.
Что-то вспомнив, Даут грустно добавил:
– У меня нет печали о тех, кто лишил меня родных гор и издевался над душой и телом многие годы.
– А когда падет этот верблюд, кого будут разрывать падальщики дальше? Другие христианские страны? – глухо спросил Гудо.
– До этого я не доживу и не хочу об этом думать. Живу сегодня, жую сейчас ягненка, и ты так живи. Или тебе не по вкусу ягненок?
Но Гудо не ответил.
– А что это там происходит? – не обидевшись, спросил Даут.
Гудо встал с края ковра и внимательно посмотрел в сторону дороги, на которой прекратилось всякое движение.
– Кажется, человек лежит посреди дороги и никто не смеет его ни оттащить, ни объехать.
– Что еще за диво? Кто смеет остановить воинов и обозы самого бея османов? Все за мной! – вскричал начальник тайной службы и трое его рабов бросились за ним вниз по холму.
– Что здесь? – расталкивая круг собравшихся людей, спросил Даут.
– Это Ибрагим, старший караванщик, – ответил один из погонщиков верблюдов.
– Что с ним?
– Кажется мертв, – ответил кто-то из круга собравшихся путников.
– Оттащите его с дороги! – строго велел начальник тайной стражи.
– Ибрагим – уважаемый человек. Он свершил хадж[169]169
Обязательное для мусульманина посещение святого города Мекка.
[Закрыть] в Мекку.
– И что из этого? – в горячности воскликнул Даут.
На него тут же надвинулась толпа, крепко сжимая кулаки и опаливая нечестивца гневными взглядами.
– Это святой человек! – выкрикнул погонщик, надвигаясь на побледневшего начальника тайной службы.
– Вы знаете, кто я? – растерянно спросил Даут, уже догадываясь о том, что эти люди из дальних мест и слыхом не слыхали, а не то, что видели начальника тайной службы.
Но тут толпа всколыхнулась и чуть расступилась.
«Синий шайтан»! «Синий шайтан»! «Синий шайтан»! – послышался все нарастающий шепот тех, кто возвращался с побережья. Эти два слова тут же подхватили идущие с востока и со страхом попятились, увидев, что огромный мужчина в странных одеждах склонил свою чудовищную голову на грудь уважаемого Ибрагима.
Гудо поднялся на ноги и, улыбнувшись, медленно осмотрел собравшихся. Круг, узревший жуткую улыбку, дрогнул и попятился. Гудо выбрал того, кто ему был нужен и неспеша подошел к нему. Это был погонщик буйволов, выделявшийся из толпы своим огромным ростом и длинным кнутом, сложенным кольцами в его правой руке.
Нет, крепкий мужчина не испугался и не попятился, когда к нему вплотную подошел странный человек в странных одеждах. Просто его рука настолько ослабла, что он и не почувствовал как этот страшный лицом «синий шайтан» взял у него главное орудие труда.
А Гудо распустил отнятый кнут и стал медленно описывать им круги, все более и более отодвигая круг растерявшихся людей. Наконец круг стал настолько большим, что «синий шайтан» смог хлестнуть, издав страшный щелчок кончиком крепкого кнута. Народ тут же в страхе попятился еще на несколько шагов.
И произошло страшное и невероятное! Чудовище в синих одеждах ударило жалом кнута по телу Ибрагима. А потом еще раз и еще, и еще. Затем этот мучитель деревянным кнутовищем стал часто ударять по оголенным ступням уважаемого мусульманина. Не в силах терпеть надругательство над мертвым телом, сначала выкрикнул угрозу один из присутствующих, за ним второй, и уже крики слились в грозный шквал гнева. Выхватив мечи, ножи, подняв к верху дубины и копья, толпа надвинулась на «синего шайтана».
Тот прекратил свое изуверство и, отбросив кнут, стоял в полной невозмутимости, сложив преступные руки на груди.
– Смерть, смерть, смерть! – послышалось со всех сторон, и круг стал медленно сужаться.
– Стойте! Стойте! Смотрите! Смотрите! – покрывая шум зычным голосом, воскликнул Даут. – Ваш мертвец открыл глаза!
– Открыл глаза, открыл глаза, открыл глаза! – пронеслось поверх голов толпы, и она замерла в оцепенении.
– Пойдем, Гудо, – потащил за рукав своего пса начальник тайной службы. – Нам пора в путь. Рабы нас догонят.
Так, взявшись за руки, они и поднялись на холм. А внизу холма, с пыльной каменистой дороги медленно поднимался уважаемый Ибрагим и с недоумением вертел головой. Он видел множество вооруженных людей, которые в ужасе тихо говорили:
– Шайтан! «Синий шайтан»! Истинный шайтан! «Синий шайтан»!
* * *
– Вот она Бурса – столица, в которой живут одновременно четыре времени года! – громко воскликнул Даут, указывая плетью на утопающую в зелени местность, среди которой едва угадывались крепостные стены и каменные дома.
– Это как же? – в недоумении спросил Гудо, нарушая свое долгое молчание.
– Когда мы с тобой, после тяжких трудов прогуляемся по садам города, ты увидишь весну. Самые красивые оттенки зелени, и благоухающие цветы. Если попадем к побережью Мраморного моря, там летняя жара. А когда искупаемся в горячих источниках, вблизи города, познаешь осенний рай, сочетающий воду и солнце. А вон, видишь, гора над городом! Когда-то ее называли Мизийским Олимпом! На ее вершине и сейчас есть снег. Чем не зима? Все это «ешиль Бурса» – зеленая Бурса!
Каменный дом византийского вельможи, что любил, как и многие из богатых константинопольцев, приезжать на целебные термальные воды тогда еще Брусы[170]170
Византийское название Бурсы.
[Закрыть], с высокой стеной, отданный Дауту для жизни и работы, был поистине огромен. Большую часть его площади занимал внутренний двор с роскошной беседкой для решения важных дел. А также фонтан, струящийся серебром воды из многих отверстий стариной мраморной скульптуры, во многих местах позеленевшей и треснувшей. Здесь же во дворе под стеной располагались до боли знакомые Гудо орудия пыток – дыба, столы для растягивания тел, мучительные кресла, плаха для отсечения, железные клетки и жаровни. Здесь же, на деревянных полках и на кольях стены лежали и висели щипцы, клещи, крюки, иглы, ремни, веревки и многое другое, необходимое для успешной работы палача.
Гудо лишь мельком глянул на это изобильное хозяйство, способствующее боли и мучениям и без спроса уселся в тень беседки на мягкие подушки хозяина. Вскоре появился и сам хозяин этого двора, что сочетал невозможное – красоту и удобство и в то же время – страх и содрогание.
Даут уселся на самую большую подушку и непривычно долго молчал. Затем он вздохнул и печально посмотрел на своего «синего пса»:
– Я понимаю, твои одежды скроены и пошиты из приятной хлопковой ткани. Но все же, зачем в такую жару носить плащ, а голову укрывать капюшоном?
Гудо привычно промолчал.
– Ладно. Твое дело. Нехорошо вышло… Там, на дороге… Все не привыкну к трепетному отношению к вере этих… Хадж. Старейшина. Босоногий оборванец! Святой человек! А ведь ты, возможно, жизнь мою спас. Во всяком случае, мне не изуродовали лицо и не сломали кости. Проси, чего могу!
Но Гудо только глубже надвинул капюшон.
– Странный ты человек. Другой на твоем месте…
– Тот на дороге… Я должен был… Я знал, как, – начал медленно «синий пес» Даута, а затем быстро закончил: – С тем человеком случился солнечный удар. Я только привел его в чувство.
– Как знаешь. А я вот не знаю! Письмо великого визиря действительно опередило нас. (Даут усмехнулся и тут же помрачнел.) Но я ничего из него не пойму. Великий визирь велит мне устроить «рыночную» казнь для нерадивых торговцев Бурсы. Что за нелепость! Такие важные дела на побережье. Сколько важной информации от пленных и воинов гази, а я отправлен рубить руки и отрезать носы тем, кто обвешивает и обмеривает. Хотя и это часть моих обязанностей. Я должен следить за внутренним порядком государства. И все же!
Уж не тронулся ли опять умом наш великий визирь? Говорят, с ним это случалось. Но давно. Тогда он даже целый год был похож на младенца, что ел из ложечки и гадил под себя.
Конечно, если случается такое… Даже сильные мужчины могут ослабнуть умом. Бывает, что семейное горе останавливает сердце. Бывает и лишает рассудка! Еще бы! Говорят, Алаеддин очень радовался первенцам-близнецам. Почти не отходил от них. Берег как зеницу ока! И нужно же было такому случиться – враги украли малышей, прямо скажем, из-под носа отца! Рыбаки утверждали, что слышали детский плач на борту христианского корабля, что в ту ночь ушел в море. Какой удар. Немудрено, что Алаеддин сошел с ума. Уже всем казалось, что участь его решена. Но тут из похода вернулся младший брат Орхан. Он долго не возвращался, а когда прибыл, все только ахнули. Вместо золота, крепких мужчин-рабов и бесценных девственниц, он пригнал две сотни мальчишек!
«Вот, – сказал Орхан брату. – Ты можешь с лихвой отомстить за своих сыновей, убив собственной рукой по сотне христианских детей за каждого!» И тогда глаза безумного Алаеддина прояснились и он взял в руки меч. Он прошел вдоль поставленных на колени мальчишек и выбрал самого старшего из них – лет семи-восьми. Он дал ему в руки меч и сказал: «Эти дети отомстят за мою боль и унижение. Пусть они вырастут с именем Аллаха на устах и с желанием стать мечом его веры!»
Ты видел этих детей. Теперь это славная пехота Орхана – ейничери, которая никогда не отступает: ни перед кем и ни перед чем. Если бы у османов таких «новых воинов» было бы с десяток тысяч, можно было бы отправляться на покорение всего мира. Преданные, дисциплинированные, храбрые – вот кого вырастил и обучил выздоровевший вмиг Алаеддин! И это сверх той огромной горы дел, что он вершит помимо пополнения и обучения своих любимцев. Было у Аллаедина двое сыновей-близнецов, а стало тысяча! А будет еще больше, если, конечно, что-то опять не случится с его головой. А его письмо настораживает меня. Может, все же что-то случилось с мудрейшим из мудрых? Как думаешь Гудо?
Но Гудо только пожал плечами. В его огромной голове зародилась мысль, а душа вновь опечалилась тяжелыми воспоминаниями.
– Сегодня выпьем вина, а казнить торговцев пойдем завтра, – решил начальник тайной службы. – Все же османы не арабы и терпимо относятся к вину. Ко многому терпимо относятся и очень терпеливы. Поэтому и будут ездить верхом на арабах и половину мира завоюют. И такие как я будут им верно служить. Ведь кем я был? Мальчиком для развлечений богатых ублюдков, в насмешку названный Давидом[171]171
Евр. – арабское имя, Давид-Даут – Любимый, притягивающий к себе.
[Закрыть], а потом ими же приобщенный к интригам и крови тайной службы императора. Мелочь, которую и ногой пнуть гадко. А кем стал за ум и преданность османам! Тем, кто сам кого угодно пнет. Кроме, конечно, семьи самого бея. И ты можешь стать большим человеком! Я помогу, ведь я теперь тебе как бы и обязан. Так может, все же примешь ислам, а, Гудо?
Но Гудо только глубже надвинул капюшон.
* * *
– Какой скучный день, – зевнул Даут, – Итак подсчитаем! Выпороли мясника за то, что продал шкуру буйвола не дубильщику кожи, как велит слово бея, а заезжему купцу из Маниса. А слово бея велит каждому мяснику продавать кожу дубильщикам. А тем можно продавать кожу только кожевникам – сапожникам, седельщикам, шорникам. И только тогда, когда у них не будет спроса на изделие, продавать заезжим купцам. Выделанную кожу, но не сырую шкуру! Важное нарушение. Но наказание так себе – тридцать плетей, чтобы к вечеру опять мог работать.
Это раз!
Прибили правое ухо амаля[172]172
Откупщика.
[Закрыть] Малика к двери его дома, чтобы не занижал цены на скупаемое у селян зерно. Пусть так стоит до утра. Этот старик выстоит. У него большая семья. Будут по очереди главный зад семьи поддерживать. Так что ухо старик Малик спасет.
Это два!
Отсекли пальцы правой руки торговцу шелками Мустафе ровно на столько, на сколько он недомеривал ткани. Жаль, что мало не домеривал.
Это три! И это все!
И что же я доложу великому визирю? На базаре его столицы в общем все хорошо? Торговля честная и обильная? И даже его бадджи[173]173
Сборщик базарных пошлин на Востоке.
[Закрыть] не берет сверх меры того, что положено. И что мне делать с этими честными людьми еще несколько недель? Может, кому на будущее руку отрубить или повесить?
А ты заметил Гудо как все дешево на столичном базаре? Пол туши жирного барана – и всего десять акче! За два акче можно купить хлеба на весь день для десяти человек! Даже вязанка дров – всего одна маленькая серебряная монетка акче!
А сколько товара. И какой товар! Просто загляденье. Ты видел, какие прекрасные ткани научились делать в Бурсе. Не зря Алаеддин притащил сюда лучших мастеров. А какой бархат и парча. А шелк! Шелк-то какой! Особый – бурский, отливается серебром как вода при лунном свете. А какие ковры. Не зря к нам даже из Египта купцы наведываются. Говорят дворец их главного мамлюка[174]174
Фактическая власть в египетском султанате принадлежала воинам-рабам мамлюкам.
[Закрыть] от пола до потолка украшен нашими коврами. А эти медные и серебряные кувшины и тазы. А гончарные изделия!
