Текст книги "Проклятие палача"

Автор книги: Виктор Вальд

А тут еще, как мадонна с младенцем, на скамеечке восседает, хотя и несколько грустная, но не лишенная привлекательности женщина, согласно ее возрасту и положению, в старинном соркани[41]41
  Фр. – женская одежда со шнуровкой на груди.


[Закрыть]. Ее декольте прикрыто вставным полукругом из глазета* (парча с цветной шелковой основой и вытканными на ней золотыми и серебряными узорами) и укреплено шнуровкой из красного шелка. Она уже дважды за сегодняшний день освобождала свою большую грудь, из такого удобного для кормилицы наряда, и давала ее младенцу. Тихому и удивительно спокойному малышу. А впрочем, почему ему таким не быть. В большой груди матери достаточно молока, а в ее объятиях тепла и заботы, чтобы быть счастливым ребенком. Даже в такое страшное время. Даже среди чужых ему людей.

Несмотря на возраст, у этой женщины все еще приятная кожа лица. Вот только круги под глазами и глубокая складка между ними. Но кто не испытывал в последние годы голод и страдание. Пьетро Ипато догадывался и о том, что если снять с ее головы омюсс[42]42
  Фр. – в 13–15 вв. женский головной убор, похожий на капюшон, с концами, завязанными вокруг шеи.


[Закрыть], то в волосах женщины уже много седины, а на шее, выдавая возраст, сетка морщин. Но это ничего. Это все понятно. Этого можно и не замечать. Как и у всякой женщины, которая нравится мужчине.

Эта женщина нравилась Пьетро Ипато.

Нравился и ее тихий голос. Хотя капитан и не понимал ни единого произнесенного ею слова. Их понимал младенец, тянущий к лицу матери ручонки и время от времени радостно восклицавший, и тихо, с переливом, смеющийся. Ну чем не мадонна с младенцем!

Слуга-мальчонка подал капитану табурет, и, по кивку головы герцога, бокал сладкого вина. Потягивая кровь земли, как любили говорить греки, всего сотню лет назад еще хозяева островов герцога, мужчины отдали должное аромату, крепости и насыщенности пьянящего напитка. Разговор перешел на виноградники, что были так малы и плохо устроены на скудных землях островов, на их полив, что было еще печальнее, и на то, что уже почти не осталось старых виноделов с их секретами и тайнами приготовлении вина, доставшимися им от предков.

Как естественное, разговор перешел на погоду, со всегда ожидаемым дождем и на ветра, что должны пригнать тяжелые облака. От ветра перешли к парусам и к самой галере. Постепенно лицо герцога стало бордовым, а глаза налились кровью. Он встал и прошелся вдоль беседки. Отсюда ему отлично было видно все, что происходило на «Виктории». Ему припомнилось утро, и гнев вернулся к нему.

Еще бы. Вымотанные гребцы все чаще не попадали в барабанный такт. Слышались удары запоздавших весел о те, что еще пытались соблюдать правильную траекторию движения. Гребцы дышали тяжело с хрипотой.

Джованни Санудо тряхнул головой и громко велел:

– Весла на борт, – а затем уже тише подлетевшему комиту Крысобою. – Дьявол их сожри. Ладно, корми.

Умолкли барабан и флейта. Зазвучали бронзовые свистки и команды подкомитов. Над банками гребцов прокатился вздох облегчения и деревянный стук втягиваемых весел. Забегали мальчишки с деревянными лоханками и корзинами с едой.

Крепко сжимая кольца кнута, к лестнице подошел Крысобой.

– Чего тебе? – округлил на него глаза Джованни Санудо.

– Вы велели…

– Что я велел?

– Лодочник. Этот раненный… Венецианцы его вчера допрашивали.

Герцог поманил Крысобоя пальцем и тот, легко взлетев по крутой лестнице, припал губами к уху его светлости.

– Вот как, – протянул герцог, – Что ж. Давай и мы с ним побеседуем.

Комит улыбнулся и с радостью бросился к своей коморке. Ему так не хватало уединяющих дверей.

* * *

– Вставай, свиное рыло. Его светлость зовет.

Гудо уже был готов к этому.

Проснувшись с первыми лучами солнца, он увидел на краю лежанки несколько свертков. Кроме куска каши и мягкого окорока, Гудо обнаружил оловянную кружку со снадобьем, пузырек с мазью и полоски выбеленного льня для перевязки.

– Грета. Моя дорогая Грета, – улыбнулся мужчина и, прежде чем подкрепиться, занялся своими ранами.

Потом он с напряжением, но все же с удовольствием, надел на себя одежду. Она лежала в дальнем углу, застиранная и зашитая в местах повреждений. Об этом позаботились его девочки еще в первые дни на галере. Они были уверены – Гудо обязательно победит смерть, а значит, ему скоро понадобятся ставшие его второй кожей синие одежды.

Гудо прощупал низ своего огромного плаща. Золото все так же было крепко и умно зашито в потайные швы. Оставалось ждать.

– Пошевеливайся. Живее, живее…

Крысобой уже схватил за плечо с трудом поднявшегося раненого, но тут же отнял руку. Комит впервые всмотрелся в лицо того, кто причинил ему жизненные неудобства, заставив спать на досках трюма. До этого мгновения ему не было дела до того, кого смело можно было назвать навозной кучей, тем, кто ничего не стоил и ничего собой не представлял. Человечек из толпы. Навозная куча для поля, на котором вызревают и благоухают благородные люди.

– Ну, ты, приятель, и урод, – хихикнул комит. – А с бородой ты еще веселее. Тебя надо на нос галеры прибить. Вся нечисть морская разбежится. А впрочем… Может и наоборот… Сбежится. Ладно, пошли.

Посмотрев в спину этого страшного на лицо человека, Крысобой порадовался, что убрал руку. Огромное тело мужчины, его длинные руки, а в особенности чудовищная голова в низко натянутом капюшоне вселяли недобрые чувства. Вплоть до страха.

Перед его светлостью герцогом Гудо опустился на правое колено. Медленно, с трудом, низко опустив голову, совсем скрыв лицо в объемном капюшоне.

– Храни вас бог светлый герцог за ваше христианское милосердие…

– Встань и открой свое лицо. Подними голову, – строго велел Пьетро Ипато, стоящий правее от герцога на середине лестницы.

Гудо, пошатываясь, поднялся. Медленно, очень медленно, он стянул укрытие своего дьявольского лица.

Герцог рассмеялся. Его смех подхватили все, кто стоял возле кресла Джованни Санудо, передвинутого на край беседки, и те, кто толпился у лестницы и за ней. Смеялись старшие по командам, смеялись трубачи и знаменоносцы, палубные матросы и арбалетчики. Смеялись все те, кто смог поместиться в предвкушении зрелища на этом небольшом пространстве. Смеялись даже венецианцы, как будто впервые увидевшие свидетеля страшного преступления против республики святого Марка. Смеялись даже слуги-мальчишки, обезьянами повисшие на мачтовых распорках. Гул интереса прокатился над банками гребцов.

Гудо поднял голову. Поднял настолько, чтобы увидеть тех, кого нестерпимо желал увидеть.

Адела с младенцем на руках, Грета и Кэтрин стояли на правом краю беседки. Их увлажненные глаза и улыбки на губах говорили сами за себя. Они радовались возможности увидеть своего Гудо. Их совершенно не трогал издевательский смех, что потряс галеру и водную гладь вокруг него. Они видели за жуткими чертами лица этого мужчины добрую, светлую и преданнейшую душу своего многократного спасителя.

Адела ранее видела и большее. То, как золотом вспыхнули странные синие одежды этого человека. Человека, который своими поступками и огромным добрым сердцем преобразовал себя в глазах женщины из демона в того, кого она действительно видела – в явление святости. Ведь только тот, кого посещает дух Господний, вспыхивает божественным светом.

«О, Господи всемилостивейший! Они сыты и одеты. Богато одеты. У Греты и Кэтрин даже есть женские пояса с зеркальцем, четками, амулетами… И даже с зубочисткой из соколиного когтя. О господи, почему я им ничего об этих женских важностях не рассказал? Ничего. Сами поймут и разберутся. Главное в их глазах радость. Значит они под твоей великой защитой наш отец спаситель. Никто не смеет их обидеть. Храни и защищай их Господи. Еще немного. Скоро это будет под силу и мне. Если будет на то воля твоя. Даже если и не… До последнего вздоха моего. Я буду с ними. И никто. И никто…»

Гудо с трудом оторвал свой взгляд от любимых и дорогих сердцу девочек и медленно перевел глаза на того, кто восседал на золоченом кресле и мог стать в этот миг для него и его семьи или Богом или сатаной.

«Лучше уж богом. Добрым и справедливым. Одним решением, одним словом сделавшим Гудо счастливым навсегда».

Гудо с надеждой посмотрел на растирающего по лицу слезы от раздирающего смеха его светлость, а потом невольно посмотрел на право и налево от герцога. Как то странно и притягательно было узреть среди десятков скорченных в сомнительном удовольствии рож, два строгих лица в откинутых на шлемах забралах. Таких строгих, сосредоточенных, лишенных чувственности лиц, что казались искусными масками. Если не сказать больше и печальнее. Такие лица бывают или у покойников, или у тех, у кого сатана выжег все душевное. Это не люди. Это оболочка из мышц и костей, для крепости еще более укрепленная броней доспехов. А внутри этой оболочки нет ничего. Совсем ничего.

Гудо неуклюже поклонился и тут же быстро выпрямился. Спасительная мысль вдруг обожгла его мозг.

«А если действительно… Чего не бывает. Может сам Господь направил меня…»

Гудо поднял левую руку и сотворил из пальцев тайный знак тамплиеров, который он несколько раз видел на рисунках в книгах из черного мешка – наследия таинственных рыцарей и самого таинственного из них мэтра Гальчини.

Ни раззолоченный герцог, ни кто из его окружения не поняли, не приняли и не ответили на тайный знак. Гудо со вздохом опустил голову.

– Тебе же сказали – подними голову! Слышишь ты, сын сатаны и дьяволицы! – раздался грозный, с явно выраженной хрипотцой голос, резко перешедшего от веселья к ярости.

Услышав голос герцога, Гудо застонал и схватился обеими руками за свою огромную голову.

Если бы молния в это мгновение угодила в Гудо, это было бы меньшим ударом, чем тот, что испытал мужчина в синих одеждах, услышав хрипотцу этого человека. В глазах потемнело и в лицо дыхнуло жесточайшим холодом и жутким зловонием подземелья Правды. Окаменевшее сердце придавило легкие и сразу же стало невозможно дышать. А откуда-то из глубины души раздался дьявольский смех. Смех, который Гудо слышал лишь однажды. Ибо лишь однажды смеялся в присутствии своего ученика мэтр Гальчини.

«О, Господи! За что ты так наказываешь меня. Почему ты послал ко мне этого… Это не бог. Это сын сатаны!» – последнее, что шевельнулось в мозгу Гудо, и он без памяти рухнул на доски палубы.

* * *

«Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та…»

Гудо почувствовал сильный удар в лицо и глубоко вздохнул.

– Очнулся, дьявольская блевота. О, как ты уже надоел своим та-та-тами… Сил нет терпеть. Всю ночь из-за твоих «та-тат» не смог заснуть.

– И я почти не спал. Нужно же было дьяволу Крысобою столкнуть этого сумасшедшего именно на нашу банку. Чтобы он уже вернулся к себе домой. В ад.

– Да. Пусть там себе и «та-та-тит»…

– Я говорю о комите. Проклятом Крысобое. А этот что… Этот бедняга просто подвинулся умом. Я как увижу и услышу нашего дьявола герцога, тоже холодею, и мозги в пятки стекают.

– Это точно. Но если это дитя шлюхи опять забубнит свою песню, я ему опять дам ногой по его жуткой роже.

– От этого рожа у него не станет похожа на людское лицо.

– Это точно. И создал же Господь такую жуть. А еще церковники говорят, что человек по образу и подобию сотворен Всевышним.

– Нет. Этого по своему образу и подобию сотворил сам сатана…

Гудо с трудом открыл глаза. Сильный удар ноги пришелся в переносицу. От этого из носа пошла кровь, а на глаза стала наплывать опухоль.

Он лежал на досках палубы между босыми грязными ногами и стеной адмиральской каюты. Значит, возле последней банки галеры, куда обычно усаживали самых сильных гребцов. Но Гудо не было дело до обидчика, разбившего его нос. Ему ни до кого не было дела. Он повернулся на спину и без всякой мысли уставился в розовеющее небо, на котором еще заметны были точки удаляющихся звезд.

«Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та…», – вновь вырвалось из его горла. Глухо, басисто и… мрачно.

«А ведь мелодия веселая. Под нее плясали. Хотя песня совсем не о веселом. И даже очень».

Гудо едва улыбнулся. Он начинал думать. Значит, он возвращался из бездны пустоты. Ему очень нужно вернуться оттуда. Очень.

Но… «Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та»…

– Я его задушу, – послышался гневный голос сверху, и оттуда же добавили:

– Пожалуй, я тебе помогу дружище Ральф. Когда-то у меня это хорошо получалось.

– Да уж, Весельчак, помоги. Боюсь, я сам с таким медведем не справлюсь. Вот только…

– Что только?

– Что потом скажем, если герцог его увидеть пожелает? Тогда уж запляшут наши ребра под кнутом проклятого Крысобоя.

– Тогда пни его еще раз. Да хорошенько!

Сильный удар затемнил дребезжащий рассвет, и Гудо, разжав пальцы, едва ухватившиеся за край, вновь полетел в пропасть беспамятства.

Только до самого дна он не долетел. Два ангела схватили его за руки и весело подхватили: «Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та.»

Гудо посмотрел на того, что был справа и удивленно воскликнул:

– Ты? Как же ты и ангел? Твое место в аду Стрелок Рой. Ты убил столько людей, что в ином городе столько и не живет! За тобой река из слез и крови. Кто же и за что дал тебе крылья?

– Эти? – взмахнул черными крыльями Стрелок Рой, – За что? Это не моего слабого умишка дело. Ты лучше посмотри туда!

Гудо смотрит вниз и видит осажденный частокол в литовских лесах. Именно частокол, за которым неизвестно есть ли хотя бы единый похожий на жилье дом. Но эти дикари литовцы в вонючих шкурах вместо доспехов со звериным упорством защищают свое логово. Вот и топчутся вокруг остроконечных деревянных стен три доблестных тевтонских рыцаря со своими копьями[43]43
  Подчиненный рыцарю отряд, численность которого доходила да 150 воинов.


[Закрыть], и отряды наемных лучников. Самый многочисленный состоял из искусных стрелков далекой Англии.

Осада затягивается. Уже сожжены и разграблены все поселение на два дня конного пробега. Убивать, насиловать и брать в плен уже некого. Но еще есть достаточный запас хмельной медовухи, что после пыток выдали жители лесных селений. Поэтому до позднего вечера горят костры и слышатся песни на многих языках Европы.

Много песен. И грустных и скабрезных и веселых.

Самая веселая и громкая доносится от английских костров, что традиционно далеко отстояли от основного лагеря. Но за множество вечеров одна и та же песня так надоела соседним кострам, что уже вызывает желание метнуть в исполнителей пару другую копий. Получалось, надутые гордецы с туманных островов, не желавшие общаться с воинами других отрядов знают только одну мелодию. А какие они в нее вталкивают слова – кто их разберет. Разве что рыцари тевтонцы. Те знают все, и понимают все. Может поэтому, и не пытаются заглушить осточертевшую всему лагерю английскую песенку.

А вот Гудо не выдерживает. Самый сильный и самый пьяный из наемников нижнегерманских земель, размахивая огромным топором, он с ревом врывается в самую середину песни:

– Ну, кому снести голову и поставить на ее место другую? Может быть, другая голова на чужой шее вспомнит парочку других песен.

Англичане дружно смеются, и еще громче и дружнее продолжают свое бесконечное «Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та.» Кажется, что все эти вечера они только и ждали Гудо, чтобы повеселиться за его счет. Но не того они ждали. Гудо кружит над головой свой жуткий топор и с чудовищной силой опускает его на большой котел, в котором кипит мясо для английских лучников.

Брызги кипятка, куски мяса, пар и клубы дыма перемешиваются и, оттолкнувшись, летят во все стороны. Лишившиеся ужина воины, казалось, должны были разорвать обидчика. Но… Вместо справедливого гнева и яростного нападения стрелки громко смеются и еще громче затягивают:

– «Тра-та-та-та та-та тра-та-та та-та. Тра-та-та та-та тра-та-та та-та.»

Гудо вновь поднимает свой незнавший жалости топор и оглядывается в поиске цели для следующего разрушительного опускания. Палатки, стойка для оружия, коновязь, лошади, головы безмозглых англичан…

– А попробуй на мне свой топор.

Гудо оборачивается и зло смеется:

– Думаешь, пожалею тебя коротышка.

Но происходит нечто невозможное. Топор в длинных и умелых руках Гудо со злобным свистом рассекает место, где должна была быть голова коротышки, отсекает то, что мгновением назад было руками и ногами, скользит по земле там, где только-только был этот человечек.

«Да человек ли он. А может сказочный гном, что заговорил мой топор?»

Гудо бледнеет, но продолжает рубить топором.

Вокруг Гудо все смеется, свистит и воет от восторга. Ко всему этому гном еще начинает петь свою проклятую песню на уже понятном Гудо нижнегерманском наречии:

 
«Чьей кровию меч ты свой так обагрил?
Эдвард, Эдвард?
Чьей кровию меч ты свой так обагрил?
Зачем ты глядишь так сурово?»
Гудо чувствует усталость. Но он все еще продолжает бой с тем, кого смело можно было назвать призраком. Удар, еще удар…
И опять в пустоту. А человек-гном продолжает свою издевательскую песенку:
«То сокола я, рассердяся, убил,
Мать моя, мать,
То сокола я, рассердяся, убил,
И негде добыть мне другого!
Его друзья лучники подхватывают:
«У сокола кровь так красна не бежит,
Эдвард, Эдвард!
У сокола кровь так красна не бежит,
Твой меч окровавлен краснее!»…
 

Гудо со всего маха рубит и, конечно же, мимо. Только этот удар был крайне неудачен. Боевая секира глубоко уходит в мягкий лесной грунт, и тянет за собой хозяина. Гудо падает и больно ударяется грудью о пенек. Хорошо, что тот древен годами и рассыпается прежде чем выломать кости груди. И все же удар вырывает из глотки Гудо дикий крик боли.

Его тут же с радостью подхватывают проклятые стрелки и возносят к звездам, что украшают верхушки деревьев. Хуже того. Человечек вскакивает на спину Гудо, обхватывает его горло железными пальцами:

 
…«Мой конь красно-бурый был мною убит,
Мать моя, мать!
Мой конь красно-бурый был мною убит,
Тоскую по добром коне я!»
А торжествующая толпа англичан лучников подхватывает:
«Конь стар у тебя, эта кровь не его,
Эдвард, Эдвард!
Конь стар у тебя, эта кровь не его,
Не то в твоём сумрачном взоре!»…
 

Это еще слышит Гудо и проваливается в придушенное беспамятство или сон…

Это тогда, в черных литовских лесах. А сейчас Гудо… То ли опять во сне, то ли в забытье. Как понять?

– А помнишь что дальше?

Гудо посмотрел в насмешливое лицо стрелка Роя с черными крыльями за спиной и кивнул головой:

– Потом ты поил меня хмельной медовухой, и мы подружились.

– Нет, не то…

– Потом ты учил меня стрелять из лука, и хитро сражаться мечом и копьем.

– Нет, не то…

– Ты учил убивать, не зная жалости, и…

– Не то, не то, не то… Я учил тебя петь и плясать… Одну единственную песню. Мою песню. На всех языках, которые я знал. Ты помнишь?

– Я помню, как бесила она других воинов, и как мы издевались над ними…

– Опять не то… Песню, песню… Вспоминай… Вспоминай…

– Вспоминать? Зачем?

– Потому что никто, кроме тебя, тебе не поможет!

Стрелок Рой взмахнул черными крыльями и исчез. Но Гудо не падал. Он с удивлением посмотрел на второго ангела, поддерживающего его, и ахнул.

В бескрайнем пространстве неизвестно чего несчастного Гудо поддержал… сам Гудо. Только крылья этого Гудо мгновенно из белых превращались в черные и опять ставали белыми.

– Вспоминай Гудо, вспоминай, – ласково сказал «ангел-Гудо» растерявшемуся Гудо, и Гудо, вздохнув, кивнул головой.

Глава четвертая

– И что, он все это время так?

– Да. Уже вторые сутки. Только вначале он все время напевал, а теперь у него вырываются слова и даже куплеты песни. Вот прислушайтесь, ваша светлость.

Джованни Санудо чуть наклонил тело и выставил правое ухо:

– Действительно он напевает. Я даже могу разобрать несколько слов. «Эдвард, Эдвард. Конь стар у тебя…» Только поет он на верхнегерманском языке. Мне хорошо знаком этот язык.

– А утром он пел на французском. Я жил некоторое время в Орлеане. Мне кажется, я разобрал несколько слов и на английском.

– Да, лекарь ты прав. Все это странно. Но все же твои слова о том, что в этого лодочника вселился дьявол, мне, кажется, лишены основания. Может он много странствовал. Есть такие бродяги, которым не сидится на одном месте. А то, что он в бреду и так понятно. Ведь раны его были очень серьезны. Тебе удалось их залечить, но… Господу виднее – нужна ли ему жизнь или душа этого человечка.

– А мне кажется, ваша светлость, просто он еще не окреп. А тут и вы с вашим… Властным голосом. Вот и струхнул этот малый. Да со страху еще и умишком тронулся. У меня на галере… Простите на вашей галере «Афродита» был такой матрос. Я на него гаркнул крепко, он и в обморок. А потом и совсем, сдавалось, ума лишился. Так я его по старинному морскому порядку привязал под руки и в море бросил. Полдня тащили его на привязи. Вытащили всего синего. Думали – отмучился. А он ничего. Отошел и к службе годен был вполне. Но я его все же ссадил на берег. У тех, кто долго в море и так умишки в расстройстве. А что от этого ждать?..

– А ты знаешь, мой друг Пьетро, это хорошая мысль. Давай и этого лодочника окунем. Может и впрямь поможет. Хочется мне все же с ним побеседовать. Как, лекарь, думаешь – поможет?

– В медицинской практике случалось, что сумасшествие лечили ледяной водой. Были случаи полного восстановления рассудка. И все же, как ученый лекарь, хочу внести некоторую ясность. А эта ясность чаще всего, и является диагнозом. То есть, нужно установить, какой род сумасшествия постиг больного. В человеке есть четыре природы: черная желчь, желтая желчь, флегма и кровь. Когда они в согласии между собой – человек здоров и рад жизни. Нарушение каждой из указанных мною человеческих природ приводит к болезни.

Великий философ и врачеватель Платон в диалоге «Федр» указал на два вида безумия, оно же и сошествие с ума: болезнь и божественный дар. Божественный дар – это форма полезного безумия: магическое, мистическое, поэтическое и эротическое. Неучеными людьми понимаемые как экстаз, восторг, видение – это тоже безумие. Безумие полезное, делающее человека счастливее. Но нарушение четырех природ – вызвавшее сумасшествие человека как болезнь – печальное зло. Но оно не идет ни в какое сравнение с тем, когда в человека вселяется демон. Это уже крайняя степень сумасшествия.

Простите, благородные господа, за столь долгое вступление к простым словам; чтобы вылечить сумасшедшего нужно понять фактор, вызвавший это состояние. И тогда уж нужно браться за дело.

– Может он в поэтическом видении?..

– Глупости говоришь Пьетро. Посмотри на его рожу. Об нее хорошо убивать щенков. Где уж тут до тонкостей чувств. Скорее тут болезнь. Что в таком случае помогает, лекарь?

– Методов множество, ваша светлость. Прежде всего, это тяжелый труд или жестокое телесное истязание, чтобы ослабить внимание больного к своему горящему разуму. Полезны также вдыхать пары ртути и сурьмы, или как чаще его называют – рвотный камень. А так же принимать настойки из белладонны, мака, мандрагоры. И, конечно же, отворить кровь и освободить тело от мрачных настроений…

– А если же человеком овладел демон?

Лекарь многозначительно кивнул головой:

– Это сложное лечение. К тому же в этом нужно быть уверенным. Ибо только тогда помогают молитвы и божественные заклинания. Их обычно читают над дырой, просверленной в черепе, из которой и должен изойти демон…

– Пробить голову?

– Есть и более простой способ. Обрить голову. Накрест разрезать кожу до кости и стянуть лоскуты. Хорошо бы перед молитвой посыпать открытый череп ржаной мукой. Но лучше солью. И тогда…

– Довольно, лекарь. Это все еще успеется. А пока что подвяжите этого больного под руки и бросьте за борт. Посмотрим, прав ли ты капитан Пьетро Ипато.

* * *

Да, бесконечное бормотание стало приносить свои плоды.

Гудо припоминал слова, и даже целые строфы. Но из всего этого песня никак не желала складываться. Тогда он стал ее сшивать из слов на разных языках. Стрелок Рой настойчиво вбил ему в голову песенку на верхнее и нижнегерманском наречии, на франском и английском, на швейцарском и общескандинавском. Других народов, что осмелились держать в руке меч и копье он не знал. Но и воинов из этих стран в избытке хватало для его издевательств.

«Да, да… Верно. Мой конь красно-бурый был мною убит. Мать моя, мать! Дальше… Знаю, знаю. И это знаю… У сокола кровь так красна не бежит… Твой меч окровавлен краснее… А дальше? Дальше? Ах, да!»

И Гудо радостно затянул:

 
«Отца я сейчас заколол моего,
Мать моя, мать!
Отца я сейчас заколол моего,
И лютое жжёт меня горе!»
 

– Ты слышишь, как распелся! – рассмеялись с куршеи.

Гудо поднял голову. Все еще плотный туман в голове и заплывшие опухолью глаза не позволили ему в подробностях осмотреть всех тех, кто собрался на досках куршеи потешиться над ним. Но некоторые голоса он все же разобрал.

– Крысобой! Надеюсь, канат не прогнил, и наша рыбешка не сорвется?

Это голос герцога. Дьявола-герцога.

– И канат, и узел на нем, все будет надежно, мой господин.

А это Крысобой. Этот тоже не от семени людского.

– Что вы так долго с ним возитесь. Снимите скорее с него одежды…

И этот голос Гудо слышал. Это он велел сбросить капюшон и поднять голову. Сейчас велит раздеть Гудо. Но это не возможно. Особенно стянуть с него единственную надежду на спасение – огромный плащ с потайными швами.

Двое гребцов и два палубных матроса пытаются в тесном пространстве между банкой и стеной оторвать руки от туловища медведеподобного мужчины. Но они больше мешают друг другу, чем выполняют порученное.

– Я встречал сумасшедших, в теле которых дьявол легко разбросал десятерых крепких селян. Таких не грех огреть чем-то тяжелым по голове.

А это голос лекаря Юлиана Корнелиуса. Не друга. Врага.

– Да, и впрямь силен как дьявол. Вяжите канат так. Пусть полощится в одежде.

Еще мгновение и крепкая веревка стягивает грудь Гудо. Только сейчас он, кажется, пришел в себя. И это его совсем не утешило. Ведь он почувствовал внутри своего тела жар. А это уже было весьма печально. Сильный жар в теле способен иссушить его. А иссушив – убить.

Гудо огляделся и согласно кивнул головой. Он перестал сопротивляться и восемь рук подняли тело в синих одеждах над бортом.

Уже в полете Гудо услышал, как громко воскликнула женщина, и как резко оборвался ее крик.

«Адела. Моя милая Адела! – едва не вырвалось из его сердца, но холодная вода покрыла Гудо с головой. Но этому мужчина лишь улыбнулся – из небес и в другую субстанцию – в воду. А есть еще и земля. Туда я точно не желаю».

* * *

Крысобой со злобной улыбкой вытравлял канат. Этот урод в синих одеждах никак не желал хлебать воду по самую макушку. Он то и дело вытягивал себя из воды, крепко схватившись за канат. Но каждый раз комит на пол-локтя отпускал его, погружая сумасшедшего во все еще холодные воды моря.

– Если и вовсе упустишь веревку, то этим весьма порадуешь морского царя, и не только, – послышался шепот над его ухом.

– Ага, – ухмыльнулся Крысобой повисшему рядом на борту лекарю. – А так же русалок, тритонов и другую морскую нечисть. Я бы и не против. Этот ублюдок своими мазями и кровью пропитал всю мою каюту. Медуза бы ему в глотку и три морских ежа!

– Так зачем же дело стало?

Комит тихонько рассмеялся и спустил канат сразу на три локтя.

– Эй, ты! – услышал странный голос Крысобой и озадаченный медленно повернул голову, – Тебе велели окунуть этого человека, а не утопить.

Комит икнул и странно посмотрел на лекаря. Нет. Тот молчал. Конечно же, этот голос не мог принадлежать венецианцу. Голос раздался сзади, с куршеи. И говорить с Крысобоем мог только тот, кого комит считал немым от рождения. И не только комит, все кто долгие годы наблюдал за спиной великого герцога две молчаливые статуи в бронированных доспехах. Они и сейчас стояли вдвоем, крепко сжимая рукояти огромных мечей.

Крысобой встряхнул головой. Что же это? Герцог поспешил на женский крик, а его два верных пса не последовали в силу многолетней выучки за хозяином. В это не верилось. Неужели эти два гиганта нашли более интересное зрелище, чем спина его светлости герцога? Что за важность в том, чтобы наблюдать как комит выполняет простое задание властелина. Им этого не велели. Это Крысобой помнил точно. Значит, они остались по своему умыслу. Что за дело этим, не знающим ничего человеческого, жестоким воинам до лодочника в странных синих одеждах?

Но все эти мысли, в одно мгновение пронзившие мозг комита, тут же были выбиты другой, желавшей спасти голову того, кто ее порождает. Эта мысль стальной хваткой задержала, а потом и вовсе удушила громадное желание разразиться в неудержимом… Смехе.

Именно смехе! Ибо голос одного из тех, кто внушал животный страх во многих видевших, а еще больше слышавших, как эти две машины смерти разделяют людей одним ударом на две половины, вызывал неудержимый смех. Таким голосом говорят заплаканные дети, уроды-карлики, и гнусные комедианты на подмостках ярмарочных балаганов. По меньшей мере, странный голос для грозных воинов, если не сказать правдивее – недопустимо нелепый голос, которым лучше не пользоваться, а продолжать оставаться молчаливым как крепостная башня.

Крысобой посмотрел на лекаря. Юлиан Корнелиус зажал нос рукой и отвернулся к борту. Он также не желал познакомиться с мечом железного гиганта, но не имел той силы воли, которой гордился комит, и не мог себя сдержать.

– Хватит. Вытаскивай его! – велел второй железный человек.

И это было произнесено таким же немыслимо уродливым голосом и с той же, вызывающей смех интонацией.

«Пожалуй, если им надоест махать мечом, то они не пропадут. На ярмарках и при дворах властителей им цены не будет», – едва не сорвался в хохоте Крысобой.

В немом припадке он закивал головой и, чтобы как-то себя успокоить, стал вытаскивать из морских волн жертву в синих одеждах.

– Все, хватить набивать свои утробы моим сытным обедом и чесать задницы. Весла на воду. Где этот проклятый комит? Вынимай это синее чудовище. Подавай команду. В путь! В путь!

На громовой голос герцога тут же отозвались бронзовые свистки подкомитов, сигнальная труба и громкие выкрики старших по командам. Галера задрожала от топота босых пяток, заскрежетала уключинами весел, задышала сотнями человеческих грудей.

Тех, кто наблюдал за ныряниями сошедшего с ума лодочника, как ветром сдуло. Крысобой, при помощи двух гребцов последней банки, с трудом перевалил через борт огромного мужчину, отяжелевшего еще и от того, что его синие одежды впитали множество ведер морской воды.

Эта тяжелая работа не на шутку разозлила комита, и он в сердцах пнул ногой обмякшее тело, что грудой лохмотья легло на доски палубы.

– Мне гораздо легче было тебя убить. Скажи спасибо этим…

Крысобой не договорил, но красноречиво кивнул головой в сторону двух огромных воинов. Гудо приподнял голову и так же посмотрел на них. Но он не увидел лиц. В открытых забралах все так же бледнели бесстрастные маски, ко всему безучастных людей.