Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)
Даже жаль кому-то руки рубить. А главное не за что!
А впрочем, каждый купец, даже мусульманин, в душе хитрец и обманщик. Каждый ремесленник ловкач, а каждый нищий – вор.
Хочешь, я тебе это докажу, Гудо?
Гудо страшно желал в этот миг сбросить с головы свой капюшон и вытереть мокрые от пота волосы и лицо. Но он не желал привлечь к себе еще большее внимание своим жутким обличием. Хватало и того, что многие издали указывали на него рукой и шептали соседу: «синий шайтан». Да, неприятно было стоять Гудо посреди шумного рынка Востока, в безделии переминаясь с ноги на ногу, под суровыми взглядами торгового люда. Это не рабочее место палача Витинбурга на помосте у позорного столба. Там он был при деле и власти и зорко следил за порядком и честной торговлей. Здесь он просто «синий пес», разговорчивого к своему животному, хозяина. Но и там и тут на его показывали пальцами как на человека, проклятого Всевышним.
Это проклятие палача. Его можно осознать, но принять никогда!
Придет ли такое счастливое время, когда Гудо не будут замечать? Счастливое время быть простым человеком.
А вот Дауту нравилось красоваться на поджаром белом скакуне, с высоты которого хорошо просматривался даже этот большой базар. Он, пожалуй, и весь день красовался бы на богато убранном жеребце для собственного удовольствия и во страх всяким нарушителям законов османского бея. Все же это веселее, чем ломать голову в сложностях политических хитросплетений и развязывать узлы интриг врагов, а чаще друзей. Вот только пылающее солнце, что буквально висело над головой вполдень, плетями своих лучей яростно разгоняло торговый люд.
Арифметика успеха Даута за этот день остановилась на популярной цифре три, что несколько печалило ревностного служаку. Ему желалось большего.
– Я тебе все же докажу! Эй, стража приведите ко мне… Э-э-э… Вон того торговца красителями. Не может быть, чтобы его красители и всякие дубильные корни марены, валонея, или чернильный орешек и шафран были без примесей. Хотя. Нет! Эй, стража, постойте! А приведите мне вон того крепыша в оборванных одеждах. Посмотрим, что в его сумке. Странно, что такой на вид сильный и здоровый мужчина и не на войне.
Быстро выполнив приказ, стража приволокла изрядно сопротивляющегося мужчину еще молодых лет до глаз заросшего густейшей черной бородой.
– Кто ты и как тебя зовут? – сурово спросил начальник тайной службы.
– Я Мустафа, дервиш из братства бекташей, – не смея поднять головы, ответил мужчина.
– А-а-а, – разочарованно протянул Даут.
Ему хорошо был известен этот суфийский тарикат[175]175
Братство.
[Закрыть], который придавал основное значение внутреннему состоянию верующего, а не внешним признакам веры. Эти предавшиеся нищете странствующие монахи проявляли терпимость ко всем религиям, допускали употребление вина и появление женщин с открытым лицом, но ратовали за безбрачие. А еще, подобно христианам, исповедовались в своих грехах перед шейхами, возглавляющими их общины. Их святой покровитель, живший сто лет назад, Сары Салтука прославился тем, что переодевшись в монашескую рясу и вооружившись деревянным мечом, проповедовал ислам в христианских церквях!
А еще бекташи гордились своей нищетой, отдавая почти все поданное им за день другим нуждающимся мусульманам.
Даут страдальчески почесал нос и посмотрел на своего «синего пса». Тот, без всякого интереса, смотрел на строительные леса, поднимающегося камень за камнем имарета[176]176
Комплекс, состоящий из религиозных, благотворительных и торговых учреждений на Востоке.
[Закрыть].
– А покажите, что у него в сумке? – с неохотой приказал начальник тайной службы.
Стража тут же вырвала нищенскую холщовую сумку из рук отчаянно сопротивляющегося Мустафы и, не мешкая, высыпала в пыль все ее содержимое.
Даут с печалью в глазах и с разочарованием в сердце посмотрел на привычный скарб дервиша: щербленная деревянная миска для сбора милостыни, оловянная ложка, кусок лепешки, моток почти новой веревки, несколько металлических крючков, обрывки ткани, две коротких толстых свечи, огниво. Ничего примечательного или подозрительного, за что можно было бы ухватиться для обвинения нищего в воровстве.
Начальник тайной службы зевнул и, прикрыв глаза ресницами, попытался посмотреть на солнце. Тут же, не выдержав ответный взгляд источника жизни на земле, Даут опустил лицо к грешной земле. И хотя радужные круги от мстительного солнца все еще заставляли моргать, хозяин узрел, как его «синий пес» поднял из пыли одну из свечей и с интересом рассматривает.
– Что у вас там, на холодном севере, таких не делают? – с легкой усмешкой спросил начальник тайной службы.
– К радости сатане и его слуг демонов к несчастью делают, – глухо ответил Гудо.
– Как так? – изумился Даут.
Гудо еще раз помял в руках размягченное в такую жару тело свечи, а затем поднес ее к своему огромному носу:
– Я не ошибся, – согласно кивнул головой чуть оживший и взявший след «синий пес». – И ты не ошибся!
– В чем не ошибся? – все еще недоумевал хозяин «синего пса».
– Этот человек – вор! А свечи, которыми он пользуется, воровские. Они же и магические, способные притуплять ум и чувства людей. Если вор зажжет такую свечу, то хозяева дома, в который он явился промышлять, не смогут ему помешать. А знаешь почему?
Даут в полном неведении пожал плечами.
– А потому… – после долгой паузы Гудо тяжело вздохнул и тихо сказал: – Они сделаны из человеческого жира.
* * *
Даут едва не плакал от счастья. Чтобы хотя бы чуть успокоить рвущееся сердце, он выпил пол кувшина крепкого вина. Но от «крови земли», как именовали вино древние эллины, стало еще радостнее и захотелось выпить больше. А вот этого не следовало было делать, так как случившееся было очень важным делом, о котором необходимо было сообщить великому визирю незамедлительно. Начальник тайной службы уже сочинил в уме многие строки своего донесения, которое будет диктовать писцам завтра поутру, без лишних подробностей и сжато, как это принято у османов. Это потом, на званом пиру ему дадут слово, и Даут в мельчайших подробностях расскажет перед беем и многими знатными вельможами о своем необычайном даре – видеть людей насквозь и из непримечательных фактов раскручивать жуткое преступление.
«После дробления правой руки и снятых двух полос кожи со спины, с посыпанием ран горячими углями, вор по имени Мустафа выдал подробности своего грязного ремесла, а также выдал троих своих товарищей. Эти четверо преступников проникали ночью в дома благочестивых мусульман, запаливали магические свечи из человеческого жира и шептали заклинания. Погрузив тех, кто был в доме, в еще более крепкий сон, негодяи похищали заранее указанных девственниц и передавали их в руки некоего Большого Галла, жреца из тайного святилища у горы Диндим вблизи города Пессинунт. Это древнее языческое святилище связано с именем так называемой Кибелы – Матери богов, требовавшей от своих паломников экстатического состояния, крови, оскопления и даже человеческих жертвоприношений.
После долгих пыток Большой Галл сознался…»
В этом месте мысленного сочинения Даут отвлекся, выпив еще одну чашу вина. А как не выпить? Ведь вспомнилось крайне приятное. Этот Гудо, этот непробиваемый «синий пес», показал себя в наилучшем, а самое главное, долго ожидаемом свете своего небывалого умения. Ведь как долго огромного роста и небывалой силы языческий жрец все отрицал и стойко переносил жуткие пытки. Палач Даута, которого все называли не иначе как «человек без имени», даже безнадежно развел руками. И только после продолжительного отдыха «человек без имени» решился применить то, что ставило жизнь пытаемого на острую грань. Отделяя ножом плоть от костей, палач внимательно следил за жизненными нитями проклятого жреца. Но тот все равно не сдавался и, лишь находясь между пониманием и беспамятством, признался, что использовал мертвые тела девственниц для лекарских потребностей.
И тут «синий пес» оборвал свою цепь. Что его так вывело из равновесия, трудно было сказать. Но прислушавшись, Даут услышал обрывки того, что шептал, а порой выкрикивал, Гудо. Не ясные и не нечеткие слова на венецианском, франском и каком-то северном языках: «А если бы это… мои девочки… Мою милую Грету… Порошок из черепа Греты… Кровь Кэтрин… Хуже демона… Страшнее сатаны… Мои милые девочки…» Что-то еще и еще. Все более невнятное и отрывистое.
Но это не важно. Важно то, что палач Гудо показал то, от чего «человек без имени» даже отшатнулся и до последнего признания Большого Галлла вел себя как подмастерье великого мастера!
Тогда Даут приблизился к творящему свой шедевр палачу Гудо и спросил от кого такое искусство. Но «синий пес», не повернувшись, только бросил через плечо:
– Aposteriori[177]177
Лат. – исходя из опыта.
[Закрыть].
«Большой Галл сознался, что готовил «божественные капли» из толченого порошка черепа девственницы, вина и патоки. Из жира и сожженных костей несчастных жертв делал мази для лечения подагры и других болезней, а так же пропитывал жиром бинты для быстрого заживления резаных и колотых ран. И еще многое, на что пригодно умершее тело девственницы. Большой Галл так и сказал: «Я сохраняю жизнь, благодаря умершим. В мертвом теле есть бесчувственная жизнь. Она пробуждается, когда растворяется в желудках живых. И девственницы для этого наиболее подходящее сырье. За такое лекарство очень дорого платят»!
После этих слов «синий пес» едва не разорвал Большого Галла. Понадобилось с десяток стражников, чтобы оттащить палача от своей жертвы. Выпив большое количество вина, Гудо, казалось, успокоился и был вновь безучастен до следующего дня, когда на допрос привели Сулим-пашу, некогда знаменитого воина, жестоко искалеченного в сражениях.
Даут долго колебался перед принятием этого решения. К Сулим-паше благоволил сам Орхан-бей и многократно называл его имя в поучение молодых воинов. Но проклятый изверг жрец упорно твердил в руках палача Гудо, что именно Сулим-паша был его главным покупателем. Он же давал вперед золото и сам указывал на будущие жертвы, так как был вхож во многие дома жителей Бурсы.
К такому знатному воину, хорошо знакомому начальнику тайной службы, нельзя было применить пытки, а на все вопросы Сулим-паша отвечал ласковой улыбкой, отрицающей все обвинения. Даут уже пожалел о своем решении пригласить уважаемого человека в свой служебный дом, когда в беседу двух достойных мусульман вмешался уже пришедший в себя «синий пес». Следуя примеру служивых людей тайной службы, он наклонился над ухом Даута и тихо прошептал:
– Посмотри на четки в руках этого старика.
Начальник тайной службы посмотрел на связанные камешки, что непрерывно перебирала трясущаяся рука старика, и недоуменно пожал плечами. Тогда Гудо пояснил, едва сдерживая голос:
– Эти четки сделаны из суставов человеческих пальцев. И судя из размеров – несчастных девственниц.
Об этой подсказке «синего пса» Даут, пожалуй, напишет великому визирю. Справедливости ради. Справедливость – в почете у османов!
Страшное и важное дело раскрутил Даут. Наверное, именно за ним послал начальника тайной службы премудрый великий визирь Алаеддин.
* * *
– «Казнить Сулим-пашу, не ожидая присутствия первых лиц государства и без открытия истинных причин, тайно!» Вот так Гудо и сказано в письме великого визиря.
Ответное письмо Алаеддина пришло очень скоро и весьма опечалило начальника тайной службы. Такая огромная и напряженная работа, а результат ее – мелкая рыбешка в грязной луже. Но первым лицам виднее. Их решение – закон, их умозаключения – тайна, не понятная простым смертным. Даже искушенному во многом тайном начальнику тайной службы. Хотя, если поразмыслить!
– Жизнь подавляющего количества людей в наше ужасное время проходит в тяжких трудах, голоде, страхе и крови. Все это притупляет сознание простых смертных и превращает их в животных. Только вера, вера во Всевышнего и его всемогущество вырывает некоторые личности из серого стада человечества. Им дано будоражить остальных и вести за собой в тяжелой борьбе за торжество истинной веры.
Но мало слов и призывов. Мало неустанных трудов и личного примера. Нужны факелы, освещающие путь. Одним из таких факелов для османов был уважаемый Сулим-паша. Но старость, а главное жестокие раны помутили его разум. Если голова разрывается от ужасных болей, а руки трясутся от старости, человек готов отдать все свои богатства, чтобы хотя бы на день утихомирить боль и вернуть былую силу и молодость. А тут еще появляется проходимец и дает выпить чудодейственную настойку, которая действительно взбадривает страдающего ежедневными болями тела и души некогда могучего воина. И вскоре старик уже на все согласен, только, чтобы чувствовать себя как в годы своей славы. И его вовсе не трогает то, что для этого нужно… Как сказал проклятый жрец? А, сырье из юных девственниц!
А снадобья действительно помогают старику. Он настолько окреп, что даже способен нарушить девственность понравившихся ему девушек. Он так этим увлекся (я бы даже сказал – заболел), что дни напролет прочесывал дом за домом в поисках прекрасноликих жертв.
Вина ли сошедшего с ума старика в том, что его окрутил коварный чужеземец и к тому же язычник? Вина ли вообще сумасшедших, не отдающих себе отчет в том, что они делают? Вина ли в желании вернуть силу и молодость хотя бы на один день даже ценою человеческих жертв? И да, и нет? Не существует среди смертных окончательной справедливости ни в одном из вопросов или из того, что они делают. Для одних так, для других иначе. И никогда не бывает того, чтобы все были единодушны. И никогда не будет, ибо человек изначально подобие бога, но не бог!
Можно ли перед этими подобиями тушить факел веры и мужества, что многие годы вел борцов за веру на справедливый бой? Можно ли во всеуслышание воскликнуть: «Тот, кого вы почитали многие годы, как пример для подражания, сумасшедший старик и убийца ваших дочерей»? Нет, нет и нет! Значит прав мудрый великий визирь и мудрейший из мудрых бей османов. Так что…
Воров посадим на колы, перед тем отрезав носы, уши и языки. Народ любит видеть в таком виде своих обидчиков. Проклятый жрец покается, правда без языка, в похищении и в ритуальном языческом убийстве несчастных девственниц и будет четвертован с предварительным вырыванием желудка, в который он принимал кровь своих жертв. А… Дьявол меня побери… О Аллах, прости мой грешный язык! Что касается Сулим-паши… Я даже голову не могу ему отрубить. Так что тихонечко повиснет в петле и отойдет во сне в райские сады к Всевышнему, где и место священному воину-гази…
Даут глубоко вздохнул и грустно посмотрел на сидящего напротив «синего пса», что уже много дней не стягивал с головы свой огромный капюшон. Да и сказал Гудо за все эти дни не более четырех слов. Да и те Дауту надоело слушать. Ох, сколько раз он их слышал и, скорее всего, услышит вновь тихий стон: «Это вечное проклятие палача»!
Даут даже вздрогнул, когда Гудо тихо спросил:
– А почему ему нельзя отрубить голову? Правильное повешенье – это слишком легкая смерть для столь ужасного преступления. Перетягивая кровяные сосуды, палач погружает казнимого в сон, из которого нет возвращения.
– У мусульман особое отношение к отделению головы. Согласно исламским догмам, обезглавленный никогда не предстанет перед Аллахом. Значит, он никогда не попадет в райские сады. А что еще может быть страшнее для мусульманина? А по мне, Сулим-паше нужно отрубить или отрезать, или оторвать голову. В аду ему и самое место. Но никто мне этого не позволит. Уж очень прославленный воин был Сулим-паша… А у меня была дочь, – неожиданно закончил Даут.
– Если ты позволишь мне его повесить…
Начальник тайной службы вздрогнул и с интересом посмотрел на сбросившего капюшон Гудо. В его маленьких, широко расставленных глазах, горели адские язычки пламени, а изуродованные губы шептали: «Это вечное проклятие палача».
Глава четырнадцатая
Осень присущим ей волшебством прошлась по остаткам зелени, перекрасив ее в чарующую взгляд мозаику разноцветья. Красные, желтые, палевые, коричневые листья трепетали на легком ветерке, переливая сады, рощи и леса радужными волнами. Ослабевшие листья прощались с ветками и мягко ложились на потерявшую всякий цвет траву, создавая немыслимые узоры, на которые способна лишь природа. И человек! Если он имеет глаза, а в его душу Всевышний вложил чувство прекрасного и немного творчества.
– Сердце замирает! Какая красота! Так и хочется взять кисть и разрисовать все это на доске из ливанского кедра, – воскликнул Даут, останавливая коня.
Отсюда, с пологих холмов предгорья Улудага открывался восхитительный вид на прекраснейшее место, когда-либо созданное богом для его капризных творений – людей.
– Видишь те развалины, Гудо? Это все, что осталось от некогда величественных терм[178]178
Бани.
[Закрыть], что были возведены на лечебных водах самим императором Юстинианом. Знаешь, сколько аристократов и богатых византийских купцов каждое лето приезжало поправить свое здоровье в Брусу? Вернее, в это местечко Питие. Да и Бруса теперь Бурса. Да и от Питии остались развалины, и называется оно по-турецки Чекерке. Но очень скоро здесь поднимутся новые бани, с новыми обрядами и традициями. Ведь османы, в отличие от других детей степи, очень любят горячие воды, а особенно когда их тела растирают искусные мастера волшебной воды. А растирают особыми рукавицами. Из верблюжьей шерсти! И пошиты те рукавицы особым способом. За последние пять лет таких мастеров стало много. Ведь и много осман желают, чтобы их выкупали, растерли и сделали восхитительный массаж пахучими маслами. Ты знаешь, что такое массаж, Гудо?
Но Гудо не ответил. Его взор был прикован к множеству разноцветных шатров, что, как бабочки, устилали камни и траву вокруг белесой воды, которая многими руками выходила из-под земли, с паром и шипящими брызгами. Несмотря на множество временных жилищ, их обитателей почти не было видно.
– А вон и черный шатер Осман-бея, – с почтением и с ноткой печали сказал начальник тайной службы. – Теперь и вовсе не знаю, зачем я пытаюсь попасть ему на глаза. И угораздило же тебя, Гудо, оторвать голову этому Сулим-паше! Все палачи вешают злодеев как нормальные люди. И только «синий шайтан» умудрился повесить так, что оторвал голову. И как это у тебя вышло? А, Гудо? Молчишь? Теперь по твоей милости обо мне забыли. И бей, и великий визирь, и множество других почтенных мусульман. Как будто у бея нет начальника тайной службы! Непостижимо! Я есть и меня нет! Ты чего молчишь, шайтан? – уже в сердцах закончил Даут.
А что сказать Гудо? О том, что он справедливо поступил, не пустив в райские сады его бога чудовище в человеческом обличии? Да и как его можно было впустить. А вдруг их Аллах будет настолько занят, что не обратит особого внимания на поступившего в его последнюю волю мусульманина. Ведь детей Аллаха в последние месяцы предстало перед его судом большое количество. Последние месяцы похода на христианские земли были весьма кровопролитны, и множество гази попрощалось с жизнью.
Вот и пропустит Аллах Сулим-пашу по недосмотру. А тот с глумливой улыбкой повстречает на райских дорожках своих жертв – безвинных девственниц. Как этим несчастным будет горько даже после смерти, Гудо и представил себе во время казни.
А как умудрился оторвать голову?.. Зачем и кому объяснять, что для этого нужно учесть длину веревки, ее ход, вес казнимого, а еще… чтобы петля была скользящей. Все это от наук мэтра Гальчини. Ох, и давно не вспоминался учитель и мучитель. Да вот пришлось вспомнить. Справедливости ради!
– Чувствую, что напрасно… Ох, напрасно я пытаюсь попасть на глаза повелителя. Но… Как иначе жить и трудиться? Зачем я нужен, если меня все благородных кровей мусульмане, обходят стороной? Зато ты, Гудо… О-о-о! Ты теперь знаменитость! И кто же из слуг разболтал по городу подробности тайной казни? Узнаю – кожу с живого сниму! И что теперь? Я твоей тенью получаюсь? Еще недавно все трепетали, завидев меня, а теперь взгляды простолюдинов направлены только на тебя. Но это не страх перед палачом. Это… Я бы сказал уважение и благоговейный страх перед неведомой силой. Уважение к человеку, не пустившему в рай убийцу их дочерей, и страх перед тем, кто способен на нечеловеческое. Да! Шайтан ты, Гудо. Истинно шайтан! А теперь очень знаменитый шайтан, о котором говорят и в хижинах ремесленников и во дворцах благородных принцев крови.
* * *
К вечерней молитве настроение Даута и вовсе стало неподъемным. Благородных кровей мусульмане приветствовали начальника тайной стражи кивками головы, допустили к общей молитве, но отступали при попытке приблизиться и даже поворачивались спиной при первом произнесенном слове Даута. К черному шатру бея начальника тайной стражи не допустили, а в шатре великого визиря его хозяина не оказалось.
– Пойду, утоплюсь, – печально сказал Даут, сидя на высоком камне. У его ног тихо плескалась теплая вода озерка, над поверхностью которого надувными пузырями торчали головы благородных осман в больших и разноцветных тюрбанах. Почти все тюрбаны были повернуты лицом к «синему шайтану». – Нет, лучше повешусь вон на той ветке и докажу всем, что петля не может оторвать даже такую несчастную голову, как мою. Или ты поможешь доказать обратное. А, Гудо?
Гудо равнодушными глазами посмотрел на будущего утопленника или висельника и пожал плечами:
– Сам не знаю, как это вышло.
– То же самое я написал и великому визирю. Но он, наверное, не поверил.
– А, Даут! И ты, мой спаситель, здесь! Что сидите, повесив головы? Вода, говорят, сегодня, просто парное молоко, из которого на берег выходят, забыв обо всех болезнях и печалях.
Даут тут же вскочил на ноги и с особым рвением низко поклонился:
– Уважаемый Хаджи Гази Эвренос! Как я рад! Как я рад нашей встрече!
– Просто Эврен. Как и прежде. Ведь мы, как и прежде, друзья. А, Даут? Знаю, знаю о немилости к тебе. Но все уляжется и забудется. Ведь от случайности никто не укроется, даже синим плащом. А? Как ты думаешь, «господин в синих одеждах»? – закончил вопросом на франкском языке знаменитый воин.
Гудо не ответил, а только низко поклонился, как принято в его стране в присутствии благородного господина или благодетеля, спасшего жизнь.
После короткой беседы, Эврен стал поспешно сбрасывать с себя одежды и оружие, в искусно изготовленных ножнах с множеством драгоценных камней. Затянув потуже тесьму на шелковых шальварах, он повязал на бедра тонкий кожаный ремешок с маленьким кинжалом в красном сафьяновом чехле. При этом, увидев обращенный на кинжал взгляд Даута, Эврен улыбнулся и пояснил:
– Я с ним никогда не расстаюсь. Удивительной работы клинок. Ни острие, ни лезвие никогда не тупится. А самое интересное оно не покрывается ржавчиной даже если долго держать его в воде! Уважаемый Осман-паша даже выплатил тридцать золотых монет после того, как убедился в отсутствии каких-либо следов повреждения или потемнения. А ведь кинжал пролежал в сосуде с водой в доме этого достойного человека больше десяти дней.
– Удивительный кинжал, – рассеянно сказал Даут и с облегчением уселся вновь на камень, едва Эврен отошел на несколько шагов и застыл, присев в теплых водах.
Но едва усевшись, начальник тайной стражи вновь вскочил на ноги. Перед ним стоял важный осман в дорогих одеждах:
– Даут, желают видеть твоего… И ты тоже ступай за мной!
Даут тут же схватил Гудо за руки и потянул на себя:
– Вставай, вставай. Живее. Нужно идти вслед этому человеку.
– Кто это? – тяжело вставая, спросил Гудо.
– Посланник самого бея. Он исполняет только очень важные поручения. Теперь мы опять поднимем головы или… Они нам больше не понадобятся.
* * *
– Но это путь не к… – Даут тут же запнулся, едва голова строгого османа лишь скосила к нему.
– Ждите здесь! – велел посланник бея и величественно удалился между стоящими вплотную большими шатрами.
– Это шатры принцев крови – сыновей бея Орхана. Может, отец гостит у старшего Сулеймана. Ведь младший, бесстрашный Мурад все еще на христианских землях. А может, кто-то желает тайно переговорить со мной? Тогда при чем здесь ты? А, Гудо? О Аллах, когда закончатся эти черные дни моего беспокойства? А может, мне тебя отправить в каменоломни? Может, тогда звезда удачи вновь повернется ко мне? Что думаешь?
Но Гудо не успел ответить.
В проходе между шатрами показались воины, которые сразу же окружили Даута и его «синего пса».
Тут же раздался торжественный голос:
– Поклонитесь сыну непобедимого бея осман, его радости и надежде, лучу Аллаха на земле, благородному из благороднейших Халилу!
Гудо, вслед своему господину низко поклонился и так оставался до тех пор, пока чуть не выпрямилась спина начальника тайной службы. Тогда «синий пес» стал слушать и смотреть на происходящее.
Даут что-то говорил и говорил на османском языке, кланяясь во все стороны, но при этом не сводя глаз с маленького трона, на котором восседал маленький человечек лет шести-семи. Этот мальчонка, сидящий с нарочито надутым, от природы пухлым лицом, не понравился Гудо. Не понравилось и то, как резко и отрывисто говорил этот человечек с мужчиной почтенного возраста. Не понравилось и то, как все ниже и ниже опускалась голова начальника тайной службы.
Затем произошло неожиданное. К «синему псу» повернулся хозяин и с видимым волнением прошептал:
– Это младший сын Орхан-бея, Халил. Отец души в нем не чает. Избаловал совсем и во всем. Мальчонка очень гордый и даже слишком. Но османы так воспитывают своих сыновей. Он даже поощряют, если их сыновья несколько дерзки и даже нагловаты. Османы считают, что только из таких детей вырастут уверенные в себе и в своих силах мужчины-воины. Подойди на три шага. Халил желает с тобой побеседовать. И сними же свой проклятый капюшон!
Гудо нехотя стянул с головы свое синее укрытие и стал впереди начальника тайной службы. Мальчонка долго смотрел на огромного, уродливого мужчину в странных синих одеждах и одобрительно кивнул головой:
– Я никогда не видел, но так и представлял себе шайтана, – на отличном франкском языке сказал сын бея. – Расскажи мне, как ты оторвал голову Сулим-паше?
– Это произошло случайно, – едва выдавил из себя Гудо.
– Случайно? Синий шайтан, скажи – случайно? – разочарованно спросил Халил.
Гудо кивнул головой.
– Как это несправедливо, вот это «случайно». Почему же так случается. Мне рассказали… И я подумал, что ты действительно из могущественных шайтанов. Только им под силу исправить случайность. Посмотри на эту «случайность».
Мальчонка резко сбросил с ног парчовое покрывало и подтянул шелковую рубаху. Гудо ступил еще один шаг и уперся грудью в острие копья. Но и отсюда ему хорошо были видны изуродованные маленькие ножки маленького человечка. Рассмотреть все в мельчайших подробностях «синий шайтан» не успел. Халил с поспешностью натянул край рубашки, а чернокожий раб бережно покрыл ноги господина покрывалом.
– Никто мне не поможет и даже шайтан, – разочаровано сказал мальчишка и его лицо мгновенно преобразилось.
Теперь на Гудо смотрел маленький несчастный мальчик, измученный болями и печальным будущим безногого существования. Надутость и дерзость уступили место страданиям и разочарованию. Готовый разрыдаться малыш, который сдерживает себя не детской силой воли.
И Гудо вспомнился другой малыш, потерявший сознание у порога его ненавистного дома палача. Малыш, в краешках глаз которого застыли хрустальные слезинки. Тот самый малыш, помощь которому сделала Гудо палачом Витинбурга.
А последствием хирургического вмешательства спасшего жизнь малышу стала встреча с Аделой и дочерью Гретой. Ведь все происходящее в жизни – по воле Господа. Он послал как испытание умирающего мальчонку, и он же, в удовлетворении от человечности Гудо, привел его к дому Аделы.
А что если сейчас происходящее тоже по воле Господа, желающего… Но Гудо не успел закончить свою мысль. Халил властно махнул рукой. По этому сигналу рабы подняли переносной трон и скрылись с его хозяином за шатрами. За ними последовали воины стражи.
Оставшись одни, Гудо повернулся лицом к своему господину:
– Тяжелые переломы. Ему было очень больно.
– Ему и сейчас больно. Но это – более душевная боль. Теперь он не может скакать верхом и радовать этим своего отца. А еще больнее отцу. Ведь Халил родился от византийской принцессы Феодоры, отданной отцом, императором Иоанном Кантакузиным, бею в жены за вооруженную помощь в борьбе с соправителем, императором Иоанном Палеологом. Феодора после случайного падения сына с коня не впускает в свой шатер мужа. Она обвиняет себя за то, что вышла замуж за того, кто убивает христиан. Обвиняет и отца – продавшего свою дочь врагам христиан. Говорит, что это Господь наслал на нее наказание, лишив сына ног. Феодора все время в молитвах Господу. Но Христианский бог не спешит совершить чудо.
– Как и Аллах… А лекари? – с волнением спросил Гудо.
– Кому хочется лишиться головы? Сам подумай.
– Кажется… Кажется, я знаю как мне стать свободным, а тебе вновь приобрести милость бея, – громче обычного сказал «синий пес».
– Вот как! – воскликнул Даут, – Я знал, я знал… Аллах не зря привязал тебя ко мне. И как же?
Но Гудо не спешил с ответом. И тут Даута осенило.
– Неужто ты желаешь излечить Халила? Забудь, глупец! Я говорил с десятками величайших лекарей и хирургов. Никто даже за огромные деньги не брался за лечение. Этот случай неизлечим. Хорошо, что хотя бы ноги спасли от отрезания. Ты знатный лекарь – признаю. Но этого слишком мало. Для этого случая человеческих знаний, опыта и везения мало. Я утверждаю – это под силу лишь ангелам Аллаха! Силам неземным!
– Или шайтану, – улыбнулся изуродованными губами Гудо.
Эта улыбка неведомой силой отодвинула начальника тайной службы на несколько шагов.
* * *
Дом Даута опустел. Сюда уже давно не приводили пленных, не приходили ценные информаторы, и давно позабыли дорогу тайные слуги и доносчики. Не появлялись просители, знакомые, друзья. Даже настырные купцы и торгаши со своими товарами не заглядывали в опальный дом.
Немногие из личных слуг, стражники, рабы, и даже «человек без имени» дни напролет слонялись без всякого дела по большому дому, маясь от безделья и ожидая неминуемого.
Неминуемого ожидал и Даут, предаваясь те же дни напролет постыдному греху – пьянству.
Лишь иногда в темную прохладу дальней комнаты, без спроса и позволения, вваливался «синий шайтан» и коротко требовал… Именно требовал, и его господин, размякший и неспособный к осмыслению, исполнял эти дерзкие и даже наглые требования.
А как же иначе? Стоило только прозвучать голосу «синего пса» и Даут впадал в какое-то странное оцепенение, спасение от которого было единственное – чтобы скорее этот странный человек удалился. Теперь для начальника тайной стражи Гудо был скорее «синим шайтаном», но никак не «синим псом». Хозяин, под рукой которого всегда была неразлучная с ним собака, сам превратился в собачонку, только меньше ростом и совсем без лая. Теперь эта собачонка виляла хвостом и уступала во всем, стоило только большому псу лишь слегка порычать.
