Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)
Радовался Гудо и тому, что в этой каменной яме есть люди, и огорчался, понимая, что ад без убийц, насильников, воров и других грешников не бывает. Они не оставят в покое даже палача.
Он не ошибся. Уже через час Гудо обступили четверо обитателей этой преисподни. Их почти черные лица, густо заросшие не знавшими гребешков бородами, не предвещали ничего приятного. А жилистые руки, сжимавшие древки с короткими железными кирками на конце, заставили Гудо подняться на ноги.
– Пошли. С тобой желает говорить Философ.
– Кто? – не поверил своим ушам Гудо.
– Пошли, – строже приказал самый крепкий из обитателей и даже сделал попытку схватить новичка за шиворот.
Он вовремя отдернул руку, то ли что-то вспомнив, то ли почувствовав напряжение в мышцах человека в непривычном для этих мест синем одеянии, что при свете светильника казался пурпурным.
Гудо шел в окружении своего конвоя и с удивлением качал головой. Одно дело бесконечные наставления мэтра Гальчини о философах, как о каких-то невероятно таинственных и мудрых людях, хранящих знания едва ли не от сотворения мира, другое – увидеть собственными глазами и услышать собственными ушами того, кого, если уж правдиво, то Гудо считал таким же сказочным героем, как леший, водяной, русалка и все те, кто умнее и сильнее человека.
Какие только жизнь не готовит подарки. И приятные и неприятные, ожидаемые и неожиданные, понимаемые и те, в которые просто не верилось. Что было толку несчастному ученику подземелья Правды от каких-то высоких человеческих размышлений? Зачем ему было нужно четыре дня голодать, чтобы до конца своих дней усвоить, что философ – это человек жаждущий мудрости? Что за польза вообще в том, чтобы слушать и поступать так, как решил какой-то человек, решивший стать учителем, едва ли не вровень с Христом? Дано ли человеку познать себя и окружающий мир? От кого эти размышления – от Бога или от сатаны? Истинно ли философы – мудрецы, когда сам первый назвавший себя философом Пифагор говорил: «Мудрецом может быть только Бог, а не человек!»
И все-таки сердце немного замирало до того самого мгновения, когда Гудо увидел человека, которого обитатели ада Марпеса называли «Философ».
И ничего в нем не было ни сказочного, ни таинственного, ни загадочного, ни просто чего-то такого, что заставило бы заметить его среди идущих по дороге, или выделить в толпе.
То же немногое, что можно назвать одеждой, что и у тех, кто привел новичка. Те же черные от пещерной пыли разработок лицо и руки. Те же вялые движения, как и у многих, кто долгое время пробыл под землей. Может быть только огромная залысина, сверху приметная как поляна среди леса да широко расставленные глаза со скошенными к скулам краешками. Да еще нос. Огромный нос, едва ли уступающий размером носу Гудо.
Только сам Гудо предпочитал не притрагиваться к выступающей части своего лица, чтобы не привлекать к нему и к своему уродливому обличию лишнего внимания.
Философ начал беседу с того, что тщательно размял свой мясистый нос:
– Я никогда не беседовал с палачом.
– Я никогда не встречал философа.
– Нет, нет! Философ это мое предназначение в этой жизни. А имя мое так сложно звучит, что вы, люди с севера, все равно не сможете его правильно произнести. Твое имя, думаю, более краткое, но ты все же отзываешься на имя «Эй»!
– Зови меня как пожелаешь.
– Если человек не желает слышать своего имени – это его право или тайна. Пусть будет так, господин Эй.
– Никто не разговаривает с палачом без необходимости и будучи в здравом рассудке.
– Это условность, принятая внешним устройством государства или системой общественных отношений. Но здравый рассудок, он же и здоровое начало человека, не только составляющая общее, но и явление индивидуальное, претендующее на исключительность. Так что, если я желаю с тобой говорить, то это моя собственная условность. Я говорю с каждым, кого жизнь бросает в это место.
Губы «брошенного жизнью в это место» сами по себе растянулись в горькой усмешке.
– Мне знакомы подобные места.
– Я это чувствую. Обычно я утешаю новичков долгой беседой. Без нее несчастный узник ада Марпеса впадает в глубокое уныние, а то и в сумасшествие. А то и очень скоро погибает. А это случается когда глупец не желает слушать разумные слова Философа.
Гудо наклонился вперед и внимательно посмотрел на сидящего у подобия стола из куска мрамора человечка едва ли не в половину его самого. Что должно быть внутри этой мелюзги, которое управляет людьми, переступившими порог отчаяния? Какая внутренняя сила? Ведь только сила подчиняет людей. Сила мышц у «философа» отсутствовала явно. Так что же? Сила воли, мысли, убеждения, красноречие? Или что-то еще? Должен он опираться на какую-то силу. Ведь не демон же он пещеры.
– Пошли, – выдержав взгляд палача, велел Философ.
Он достал из-за спины факел и поднес его к старинному бронзовому светильнику в нише стены. От яркого пламени успевший привыкнуть к мраку Гудо отступил на несколько шагов.
– Пошли. Я уже сотни раз водил новичков по аду Марпеса. Сотни раз говорил одни и те же слова. Скажу и тебе. Покажу и тебе, где тебе жить и работать столько, сколько ты пожелаешь. Ибо человек сам здесь выбирает, когда ему умереть. Но умереть непременно здесь, ибо еще никто живым не покидал этого ада. А ад и есть то место, которое никто покинуть не может. Так было при старых наших богах. Так и при новом боге. И тогда, и сейчас люди поместили в понимании своем ад в глубине земли. Почему? Потому что мир пещер совсем не похож на тот, в котором обитают люди. Это сказочный, мифический, фантастический мир с нереальными красками, причудами камня и неестественными звуками. Смотри!
Философ поднял факел над головой и Гудо увидел на высоте пяти вытянутых рук живописную картину, в странно ярких красках. И краски эти были странными, которые нельзя назвать ни зелеными, ни синими, ни красными. К тому же они казались не освещенными огнем факела, а оживленными каким-то огнем, питающих их от самого камня. Внутренний огонь от холодного камня! А то, что это огонь, сомневаться не приходилось. Только его языки могли колебаться и переливать в красках сюжет невероятной картины, в которой можно было увидеть все, чего не пожелаешь. Ведь она жила, а значит видоизменялась.
И даже когда Философ последовал с факелом дальше, природная картина продолжала свою жизнь, данную внешним светом. Еще долго – восемь шагов Гудо.
– Только в мире подземелья можно увидеть каменные сады, которые не придумать самым талантливым из художников и скульпторов. Смотри хотя бы на эти.
Философ шел мелкими шагами и плавно водил светом факела, знающе, много раз повторяемо, и оттого ошеломляюще выгодно выставляя каменный сад.
Гудо не знал и не понимал, как могли камни причудливыми спиралями сосулек спускаться сверху, что заставляло камень шпилями расти снизу, почему со стен выползали окаменевшие скрюченные водоросли самых странных окрасов?
А более удивляли участки стен пещеры, над которыми без сомнения потрудились люди. Только они могли снять известковый налет веков и отшлифовать мрамор, изобразив бегущую лошадь, гордо запрокинувшего голову оленя, странный дом с колонами, женщину, кормящую ребенка. И за этими реальными картинами, созданными руками людей, дышал светом огня живой камень.
– За множество веков здесь были разные люди. И художники были. Эта яма самое древнее место добычи мрамора. Самого лучшего из всего, что боги позволили найти человеку. Этот мрамор из древности называется «лихнитис». Это от названия тех маленьких бронзовых светильников, что ты видишь повсюду вдоль стен. Этот мрамор прозрачен наполовину твоего указательного пальца. Ты, наверное, видел мраморные статуи древних мастеров?
– Да, я был в больших городах.
– Ты видел спустя много веков, после того, как великие мастера изваяли их. Статуи поражают своим совершенством и ослепляют белизной камня…
Гудо, молча, кивнул головой.
– Только знай, эти статуи после их рождения окрашивались. Одежда, волосы, цвет глаз и даже открытые части тела. Только изделия из лихнитиса не нуждались в красках. Руки, ноги, шея, лицо оставались в естественном цвете камня. Только чтобы подчеркнуть эту красоту пририсовывали одежду и придавали цвет волосам и глазам. Паросский мрамор – император среди мраморов. Из него были сделаны величайшие творения человечества: храм Зевса Олимпийского, Галикарнасский мавзолей, афинская сокровищница в Дельфах и множество скульптур, что известны сейчас, и я уверен, еще будут добыты из тайников, чтобы радовать потомков великих ваятелей: Праксителя, Аристиона, Фидия, Калимаха…
– Тебе это интересно, господин Эй?
Гудо пожал плечами.
– Ладно. У нас еще будет много времени поговорить.
– Философ!
– Слушаю тебя, господин Эй.
– Эта сказка из камня и есть ад?
– Ад это мрак вечного огня. Пребывание в нем не вечная жизнь, хотя бы и в страдании, но мука вечной смерти. Это не образ самой пытки человеческой плоти, а образ умерщвления, где страждущий уже есть труп. В вашем Ветхом завете сказано о таких: «Червь их не умрёт, и огонь их не угаснет».
– Так ты не христианин?
– Все мы будем в мире пещер. Рано или поздно. Во всех религия уход из жизни это вход в пещеру, над которой огнем написано: «Оставь надежду каждый, кто сюда приходит!» Туда и никогда оттуда!
– Я выйду из этой пещеры, – упрямо мотнул головой Гудо.
Философ усмехнулся:
– Ступай, отдохни. Услышишь звук рога, приходи. Будем говорить и кушать то, что наши боги послали в день этот. Привыкай к новой жизни. Здесь под землей нет дня и ночи. День может казаться месяцем, а может и часом.
– Мне это знакомо.
– А что ты хочешь сказать о тех людях, с которыми тебя спустили в ад Марпеса?
– Они воры. Но я знал одного вора, который в силу сложившихся обстоятельств едва не стал честным христианином. Смерть не позволила сделать этот шаг. Натура человеческая изменчива, как открытая вода подвластная ветру, дождю и солнцу. Вор родился человеком. А кем умрет?..
– Смерть не управляема. Человеческая жизнь всего лишь цепочка случайностей. Каждое звено в ней – счастливый или несчастливый шаг, а то и последний. Сама по себе жизнь – дело случая. Люди живут случайно, потому что им сегодня повезло. Они добыли воду, пищу и разминулись со своим убийцей. Подавляющее большинство человечков живет в нужде и голоде. И не потому что они глупы или ленивы. А потому что случай отобрал у них урожай, здоровье, свободу. Прилетела саранча, не выпал дождь, град уничтожил всходы, значит твоя пища – трава и кора деревьев. Заболевший сосед поздоровался за руку, съел найденного обессиленного зайца, упавший камень раздробил ногу – и ты уже не можешь в полную силу трудиться. А куда хуже, когда ночью в твой дом ворвутся пираты, или господин решит продать тебя за долги, или, отправившись к знакомым, тебя выкрадут разбойники. Неволя, нужда и голод обесценивают человека. Даже жен своих рады подложить под другого за кусок хлеба, чтобы утолить свой голод и накормить детей. И женщины рады случаю, что их тело пока еще способно прокормить. Множество не нужных для будущего человечества людей живет шаг за шагом, от случая к случаю. Но ты прав, в определении места человека в этом мире важен всякий шаг их жизни, а особенно последний. Всякая цепь чем-нибудь заканчивается. Ступай. Слушай рог.
Огромное тело Гудо растворилось в темноте. Оттуда же возник огонек. За ним показалась рука и половина тела.
– Интересная особь этот палач.
– Он может пригодиться в нашем святом деле? – тихо спросила половина тела.
– Скоро узнаем. Палач, людоед, человек уже переживший ужас подземелья. Всеми отверженный, никому ненужный, обреченный на одиночество, но упрямо чего-то жаждущий. Одним словом – философ!
* * *
Гудо остановился в нерешительности. Ему показалось, что он сделал всего несколько шагов от мраморного стола Философа, к которому они вернулись после непродолжительного (Или продолжительного? Ведь время в пещере не имеет измерения) ознакомления с новым обиталищем. Всего несколько шагов и уже не видно ни самого стола, и уже не слышно и самого его хозяина. Гудо овладело чувство, будто он вознесся в ночное небо. Холодное, звенящее тишиной, с крохотными звездочками, что были и рядом, и где-то в невероятной дали.
«Нужно было взять факел. Со светом оно как то…»
Но куда вернуться, Гудо не знал. Тогда он мелким шагом направился к одной из звездочек, которая показалась ему не так уж и бесконечно далека. Неровный пол, то в продолговатых ямах, то в ступенчатых подъемах, замедлял путь. Но, как и любое расстояние, которое можно пройти, этот путь Гудо одолел. Он с явным удовольствием протянул руку и снял с каменной ниши древний бронзовый светильник, на вытянутом носике которого плясал веселый язычок пламени.
Теперь Гудо мог видеть что у него под ногами и даже на несколько шагов вокруг себя. Дальше уже можно было догадываться и присматриваться. А это уже не липкая темнота, которое уродует даже собственную вытянутую руку.
Нерешительность исчезла, но и ясность не наступила.
Маленький язычок мерцал и грозился исчезнуть при каждом широком шаге его нового хозяина. Поэтому Гудо, даже при видимости ровного пола, засеменил и уже готов был вовсе остановиться. К тому же у него теперь не было цели пути, а попасть в какой-нибудь из туннелей, имеющий ответвление – это явный шанс заблудиться и оказаться в смертельной опасности.
Остановившись, он огляделся в поиске чего-то удобного для отдыха и успокоения внутреннего волнения. Хотя, что может быть удобного в мире камня, темноты и настораживающих звуков. Разве что…
Гудо подался вперед, заведя светильник за спину. Так и есть. Где-то там он увидел что-то похожее на маленький костер. Явно костер, а не крошечный язычок светильника. Никогда прежде Гудо не тянуло к людям. Но в этом мире пещер все было иначе. Прав Философ – это другой мир, и попавший в него моментально становится другим. Здесь не увидеть уродства лица, не определить с первого взгляда породу человека, не понять – это друг, враг или никто и ничто.
– Я могу подойти? – тихо спросил Гудо в нескольких шагах от этого источника жизни.
– Подойди, добрый человек.
– Не…
«Не называй меня добрый человек», – едва не вырвалось из глубины души Гудо.
Ему тут же вспомнился маленький купец на лесной дороге. На той самой дороге, что привела Гудо к его дорогим сердцу Аделе и Грете. Тогда он тоже просил не называть себя «добрым человеком».
Ах, как давно это было! В совсем другой жизни. В одно мгновение перед ним пронеслись воспоминания. Грязные улицы Витинбурга, постылый дом умершего палача, проведенные им казни и пытки, бюргемейстер Венцель Марцел, его дочь Эльва, судья Меркель, несчастный Патрик, горожане и пришлые люди Альберта. А еще ненавистный злодей Мартин. Тот, которого палач Гудо должен был задушить тогда в лесу, едва его подозрения насчет этого зверя подтвердились. Не задушил, не убил во время пыток, не сжег на справедливом костре, и теперь жизнь вернула Гудо в его, неоплаченный перед нею, долг. Страшно вернула мраком ада и нестерпимым желанием как можно мучительнее лишить жизни это скользкое и мерзкое творение сатаны. Страшная мысль вдруг пронзила мозг палача Витинбурга. А что если это сама справедливость толкнула его лодку к галере ужасного герцога, чтобы именно так подготовить встречу с исчадием ада Мартином. Встречу, которая должна закончиться лишь одним – смертью негодяя.
Только… Гудо дал Господу и себе слово – не убей, не обижай, помоги. Но действительно ли оно в отношении дьявола в человеческом обличии? Разгневается ли Господь, если Гудо еще раз в жизни нарушит свое слово? Ведь уже было – покалечил он моряков на острове Лазаретто. И наказан за это расставанием с его любимыми девочками и пребыванием в мире жутких пещер.
Не прав Философ. У каждого своя жизнь. Жизнь для Гудо не цепочка. Его жизнь круги. Возвращающие и возвращающие в прошлое…
Маленький купец Арнульф… Его слова «добрый человек» и дорога, изменившая жизнь палача Витинбурга…
– Я посижу у костра.
– Присаживайся, добрый человек.
Гудо промолчал. Он скользнул взглядом по облику старика в истрепанной сутане священнослужителя, по лежащему возле него телу, что едва подавало жизнь пульсирующим дыханием, и тут же с отвращением уставился на костер.
– Это человеческие кости, – глухо произнес Гудо.
– Этим костям уже много веков. Если к ним подложить сухой мох, немного древесины, того, что осталось от древней добычи мрамора, и полить маслом, которое я украдкой сливаю со светильников, получится то, что помогает понимать – я жив, я еще человек. Еще Господь бог оберегает меня и придает сил не поддаться силам зла и искушениям.
– Ты священнослужитель?
– Я был священником. Теперь я просто раб Божий, Матвей. У меня есть вода. Я знаю места, где она накапливается. Я уже давно здесь. Полгода. А может быть год или больше. Только помоги мне вначале напоить этого молодого человека. У меня не хватает сил.
Гудо опустился на колени возле лежащего тела. Знающе, он зажал нос молодого человека и в образовавшееся отверстие в густой бороде тонкой струей из знакомого ему светильника стал сливать воду. Гудо отпустил нос, почувствовав, как ожил человек и потянулся к спасительной влаге. Потянулся и тут же стал откашливаться.
– Светильник тоже украден?
– Здесь не приходится мучиться совестью и из чего-то выбирать.
– Вода это начало жизни. А как здесь с пищей?
– Как Господу будет угодно. Но иногда те, кто ломают камень в этой яме приходят ко мне за словом божьим и кое-что оставляют на пропитание. Но моя основная пища это общение с Господом.
– Его нужно поить понемногу и часто. А еще нужна хорошая пища. Хорошо бы мясная. У него голодная болезнь. Сужен пищевод. Даже воду с трудом пропускает. Этот человек без правильного ухода не проживет и двух дней.
– На все воля Господня.
– Это так, – согласился Гудо и все же голова его несогласно кивнула.
Он повернул голову умирающего к огню и вздрогнул.
Не веря своим глазам он тут же расправил космы волос и краем рукава отер лицо.
– Не может быть! О, Господи! Ты испытываешь меня? Патрик! Неужели это ты?
– Уверяю тебя незнакомец, ты ошибаешься. Этого молодого человека зовут Франческо Гаттилузио. Я знаю горестную историю его жизни.
Но Гудо, казалось, не слышал слов старого священника. Он гладил по голове едва живого человека и продолжал шептать:
– Патрик. Мой дорогой друг Патрик. Как же так… Что же это… Патрик…
Перед его мысленным взором стоял улыбающийся Патрик. Дорогой сердцу несостоявшийся помощник палача города Витинбурга.
* * *
Сколько прошло времени, Гудо не знал. Он смотрел на крохотные язычки пламени и видел большие голубые глаза Патрика, его улыбку на полноватых губах и в бесчисленный раз вспоминал слова того, кого сейчас называл дорогим другом.
«Воры говорят, что тот, кто обнялся с палачом, остался жить и не стал калекой, будет жить долго».
Тогда, после этих слов, Гудо, и сам не понимая почему, с сомнением покачал головой. Знал ли он, что бывший вор будет убит вором за предательство своего ремесла? Понимал ли, что ремесло вора губит своего хозяина чаще, чем наемника на войне? Подсказал ли ему бог, или что-то то, что внутри самого Гудо?
Но уже в первую встречу с несчастным Патриком, Гудо почувствовал – молодому вору долго не жить. И вина в этом, большей частью, лежит на нем – господине в синих одеждах, палаче, которого обходили даже уличные кошки и облетало черное воронье. Одичалая от одиночества душа Гудо потянулась к тому, чего ему всегда в тайне желалось – к настоящей мужской дружбе. Дальше большее – он почувствовал себя старшим братом. Ему было о ком думать и даже чуточку заботиться.
О эта судьба, жестокая судьба проклятого людьми и наказанного Господом! Насмехаясь, судьба вырвала из сердца немного тепла, что подарила дружба с Патриком, а Господь этого не пожелал заметить и пожалеть многократно кающегося Гудо. Всякий, сблизившийся с палачом Гудо, человек был обречен судьбой на страдания и даже смерть. Судьба, насмехаясь, сблизила палача и вора. Смеясь, она отобрала у палача друга. И теперь судьба еще раз криво усмехнулась. Используя волнующие воспоминания о прошлом, она предала неизвестному человеку черты лица дорогого друга, чтобы еще раз больно сжать сердце, растянуть душу и взбрызнуть горечью мозг.
Умирающий тихонько застонал. Гудо скорее машинально, чем от желания, тут же принялся его поить. Маленькими каплями, медленно и с пониманием.
– Спасибо тебе, добрый человек. А когда Франческо поправится, он сам тебя отблагодарит. Он славный молодой человек, но ему так много пришлось пережить. Ведь он поправится?
Гудо уже готов был произнести «Нет», но размягчившееся сердце, не желающее горя никому, произнесло:
– Если будет на то воля Господня.
Старик-священник тут же благодарно положил морщинистую ладонь на руку своего гостя и радостно сказал:
– Да, да! Так и будет. Господь не желает смерти этого молодого человека. Ему еще жить и жить. Ведь верно? Ведь так?
– Верно, – с натугой выдавил Гудо и вздрогнул.
Протяжный звук охотничьего рога застал его врасплох.
– Это Философ созывает свою сатанинскую рать. Тебя тоже звали?
– Да.
– Что же ступай. Но помни, это язычник. Его слова обман, а предлагаемая им пища – яд! И пусть хранит тебя Господь. Ведь ты добрый человек. Я это чувствую.
Гудо поднялся и остановился в нерешительности.
– Иди налево. Отсчитаешь у стены пять светильников, сверни направо. Иди на светильники, что образуют треугольник. А там уже услышишь и голоса. А еще тебе поможет сатанинский рог этого язычника. И еще…
– Слушаю тебя старик.
– Принеси немного хлеба. Это не мне.
– Хорошо, – кивнул головой Гудо.
* * *
Дороги в этом королевстве тьмы все же существовали. Они были так же просты, как направления в море, плыви куда желаешь, но и весьма опасны, плыви, пока не наскочишь на риф или отмель. Можно было просто бежать по ровному полу, но можно было угодить в яму или удариться ступней о выступ. В мрачной черноте это творение рук человеческих, казалось, не имеет берегов, но, то тут, то там вдруг поднимались и уходили вверх стены. Их невозможно было сразу узреть, и даже светильник в руке Гудо не мог предупредить заранее.
Но и в этом мире, как и в оживленном торговлей и рыбной ловлей море, человек создал себе помощников на случай, когда ночь застигнет корабль у неизвестных берегов. Крохотные язычки древних светильников, как маяки на побережье, указывали и путь и предостерегали от опасностей.
Гудо точно выполнил наставления старого священника, отчитывая светильники. Он также сразу сообразил, почему на полу мерцают огоньки, требующие остановиться, чтобы не угодить в расщелины и ямы. Пленник ада Марпеса даже потрогал такой светильник и убедился, что он накрепко закреплен теми, кто множество веков назад прокладывал дорожки в этом ином мире.
Раздался протяжный и необычайно звонкий в отражении стен звук охотничьего рога. Едва он умолк, Гудо услышал в нескольких шагах от себя голос:
– Мы ждем тебя. Иди за мной.
Тут же вспыхнул факел, облегчая и путь, и душу. Такой яркий огонь был роскошью в подземелье. Им явно дорожили. Оставалось лишь догадываться о том, как умело передвигались в темноте люди Философа. С одной стороны им отлично были известны знаки светильников, порой образующие сложные фигуры. С другой – было какое-то чувство, сродни летучим мышам, что позволяло ориентироваться и быстро перемещаться в любом направлении.
Так решил Гудо, когда из темноты возникали люди, невооруженные огнем, и там же растворялись.
Над тщательно отполированном веками столом Философа властвовали два факела в закрепленных на стене металлических подставках. Их подрагивающий свет отражался от столешницы и играл отблесками на глиняных мисках, горшках и кувшинах, в которых горками лежали лепешки, каша, сыр, морковь, сушеные фрукты, а также в горлышках чернело вино.
«Щедро для ада», – подумал Гудо и осмотрелся, пытаясь разглядеть всех участников пира. Но у стола сидел лишь Философ и хорошо знакомые Весельчак и Ральф. Всех остальных скрывала проклятая тьма.
– А это ты, господин Эй? Садись вон на тот камень. Ешь, пей вдоволь. Такое у нас случается. Но редко, очень редко. А вы ешьте, ешьте… – мягко сказал Философ, заметив, как воры отодвинули от себя миски. – Знаю: вкусить хлеб вору за одним столом с палачом – несмываемое пятно на чести вора. Но знаю, что есть и другое…
– Вор, обнявшийся с палачом и не ставший калекой, будет жить долго, – удивляясь сам себе, пробормотал Гудо.
– Есть такое, – примирительно откликнулся Весельчак.
Ральф только фыркнул и тут же запил неудовольствие вином. Посмотрев на опустевшую кружку, вор опять наполнил ее веселящим напитком и попытался пододвинуть для наполнения кружку Философа.
– Нет, нет! – засмеялся хозяин стола. – Философы живут не для того, чтобы сладко есть и пить, а едят и пьют малость для того, чтобы жить. Налейте гостям медового настоя. А мне тот напиток, за который человек готов душу отдать, если его мучает жажда, но который он небрежно проливает, если его имеется вдоволь.
В руке Гудо тут же оказалась большая чаша с золотистым густым напитком. Он отхлебнул. Приятная сладость размягчила рот и господин в синих одеждах, не отрываясь, выпил чашу до дна.
– Что жизнь человеческая, как ни дни за днями. И все же жизнь не те дни, что прошли, а те, что запомнились! Этот день вам запомнится. Хотя… Что такое земная жизнь, как не посмешище для того, кто испытал ее на себе в полной мереф?
– Как это верно, учитель, – раздался тихий голос из темноты. – Но зачем тогда живет человек?
Философ принял из темноты кружку с водой и отпил:
– Вечный вопрос, на который вечно пытаются ответить смертные. И простые и владыки земные. И глупцы, и философы. Расскажу вам одну притчу любопытную…
Гудо выпрямился. Из мрака выдавились людские тела и замерли, едва обозначив себя. Философ провел ладонью по своей огромной плеши и чуть повысил голос:
– Когда молодой царь царей взошел на трон, он уже очень многое знал. Но ему хотелось знать еще больше. Он посмотрел на свою огромную библиотеку и понял, что все эти книги ему не удастся прочесть. У него было много дел и множество походов. Ему стало жаль, что так коротка человеческая жизнь, и задумался он о жизни, а более всего над вопросом – зачем живет человек?
Тогда царь царей позвал мудрецов и приказал им прочесть все книги библиотеки, выбрать самое главное, что может ответить на вопрос – зачем живет человек? Мудрецы трудились долго – годы, десятилетия. Уже немолодому правителю они принесли сто книг, в которых было самое важное о человеке и его предназначении. Но слишком мало было времени у царя царей, чтобы осилить эти книги. И тогда он велел оставить самое главное. Но и на это главное ушли многие и многие годы.
Повелитель совсем состарился, когда ему принесли пять книг – сокровище над сокровищем. Опечалился уже старик Повелитель. Он понимал, что уже не успеет прочесть и эту малость. Поклонились мудрецы и вновь принялись за работу. Уже на смертное ложе они принесли всего одну книгу. Повелитель с трудом открыл обложку и попросил: «Напишите коротко и сейчас – зачем живет человек?» Мудрецы переглянулись и отступили на шаг. И тогда самый дряхлый из них решительно написал: «Человек живет, чтобы выжить!»
Философ выпил воды и обвел взглядом своих гостей.
Весельчак, неизвестно чему улыбаясь, маленькими глотками отпивал вино. Ральф, пододвинув глиняную миску, с увлечением, рукой, заканчивал кашу. Господин Эй опустил голову на грудь и, казалось, крепко уснул.
Но это только казалось. Гудо не пропустил ни единого слова. Но странное дело – слова Философа к концу рассказа стали длиннее и тяжелее, а движения руки Ральфа, отправляющие комки каши в рот, медленнее и даже отрывисты.
«Я устал. Я, кажется, опьянел. Я долго был голоден и ослабел. Нужно…»
Гудо потянулся и взял большую лепешку. Она была еще свежей.
«…язычник! Его слова обман, а предлагаемая им пища – яд!..»
Старик-священник, умирающий, чье лицо так схоже с лицом несчастного Патрика, огоньки светильников, люди тьмы за спиной, голоса, голоса, голоса…
– Вечная тревога, тяжелый труд, перенесенные болезни, лишения, борьба всегда и везде – только в таких условиях крепнет человек, и только крепкий человек выживает!
– Учитель, – голос из тьмы. – Как же выжить?
– Освободите свое сердце от ненависти – простите всех, на кого были обижены. Освободите свое сердце от волнений – почти все они бесполезны. Живите в простоте – цените только то, что имеете. Отдавайте больше – ожидайте меньше. То, что ты не хочешь иметь завтра, отбрось сегодня, а то, что хочешь иметь завтра, приобретай сегодня…
– Сегодня… – глухо повторил Гудо слова Философа и, отломив кусок лепешки, стал медленно жевать.
– …Очень легко проверить, окончена ли твоя миссия на Земле: если ты жив – она продолжается и ведет тебя по ступеням вверх. Человек живёт до тех пор, пока карабкается вверх. Он не замечает того, что жизнь уходит от человека еще быстрее, если человек не интересуется ею.
– Учитель, кто по-настоящему умен?
– Тот, кто не радуется жизненным благам…
«…жизненным благам» – почти одновременно с Философом закончил и Гудо.
– Кого можно считать бестолковым?
– Того, кто не умеет толком ни поругать, ни…
– Похвалить, – первым выкрикнул Гудо. Не успев остановиться, за ним повторил и Философ:
– …остановиться.
В наступившей тишине было жутко слышать, как Гудо стал коренными зубами грызть сочную морковь. После паузы из темноты выплыл еще один подготовленный вопрос:
– Чем может утешиться человек, попавший в беду?
Философ искоса глянул на мужчину, чьи синие одежды в мерцании факелов отливались пурпуром, и медленно стал отвечать:
– Умный человек утешает себя тем, что сознает неизбежность случившегося…
– …Глупец утешается мыслью, что с другими произошло то же, что и с ним! – Гудо сам того не желая рассмеялся. – Правильно я закончил? Ведь это слова греческого мудреца Платона.
– Верно, – ничуть не смутившись, ответил Философ, подливая в чашу, где был медовый напиток, пенистого вина, – Повторить мудрости древних, значить оживить их.
– А мой учитель… Из подземелья… Там далеко на севере… Говорил: «Любой человек источник мудрости, и только ленивые негодяи, не желающие черпнуть из колодца своего разума, учат других словами философов, выдавая их за собственные мудрости. Нужно всегда говорить – этот мудрец сказал, этот мудрец написал»…
Гудо пьяно качнулся и, расстегнув камзол, с трудом затолкал под него две лепешки. Он посмотрел на обнявшихся и покачивающихся от смеха воров и сам громко рассмеялся:
– Величайшее наказание ада заключается в том, что его обитатели знают, что их страдания будут длиться вечно. Точно такое же величайшее благо рая заключается в том…
