Текст книги "Проклятие палача"

Автор книги: Виктор Вальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц)

Никто не скажет, что торговля недостойное дело. В том числе и рабами. Благодаря рабам из Причерноморья вокруг Генуи поля заколосились небывалыми хлебами, а мастерские города завалены добротными и полезными товарами. Да и совесть никогда не терзала католических купцов. Ведь продавали мусульман-татар. А христиан… Греки, славяне… Их православная вера проклята истинной церковью – католической.

– Еще ни один мусульманин не продал в рабство своего брата по вере. Ислам настойчиво запрещает это. Только христиане продают христиан, прикрываясь церковными раздорами! – в гневе воскликнул отец Матвей. – Хотя ваш папа римский запретил своей буллой торговлю христианами, но для ваших купцов православные не являются единоверцами. Это от наущений сатаны! Все в торговле людьми от сатаны и его козней. Душа в человеке – это имущество Бога. Продавая человека, одновременно с его телом продается и божественное имущество. А это преступная торговля. Работорговцы – слуги сатаны и преступники. Гореть им в аду.

– И я пришел к этому выводу через многие испытания и горести.

Наказал Всевышний моего отца. Наказал и меня – сына работорговца. Не успели мы после зимы отплыть с сотней рабов из Кафы, как ее стены осадил татарский хан Джаныбек. Он пришел из диких степей за теми детьми, которых продали его соплеменники. Продали потому, что в степи свирепствовал голод. Чтобы спасти старших детей, родители продавали младших.

Грех ли в том, что превратив одних в рабов мы спасли и их и других от смерти? Как вы думаете, святой отец?

– У Господа есть правильные ответы на все вопросы. Я буду молиться и услышу его ответ.

От неожиданно прозвучавшего голоса из темноты, даже Гудо вздрогнул:

– Святой отец, это я, Дион. Я хочу сказать…

– Говори, Дион.

– Когда король сербов Душан пришел с войском к нам в Акарнанию[114]114
  Историческая область на Западном побережье Центральной части Греции.


[Закрыть] и разорил ее, почти все жители еще недавно благодатного края от нестерпимого голода вышли на побережье. Они добровольно отдали себя, как легкую добычу, торгующим рабами варварам, предпочтя быть невольниками на чужбине, чем погибнуть от голода в своих домах. Я сам отдал в руки пиратов себя, свою жену и троих детей.

Велик ли грех мой, святой отец? Простит ли меня Господь? Позволит ли на том свете увидеть мою Милу, сына и двух дочерей?

– Я буду молиться за тебя, Дион, – только и ответил отец Матвей.

После долгого молчания Франческо продолжил свой рассказ.

– Генуэзцы, которые правили Кафой, не пожелали вернуть товар. За него уже было дано зерно, оливковое масло, рыба и скот. Стены крепости высоки и надежны. Воинов и продовольствия было достаточно. Тем более что прошел слух: в войске хана множество больных и слабых воинов.

Началась осада. Вскоре слух подтвердился. Обессиленное болезнью войско Джаныбека не решалось на штурм, но и отступать не желало. Оно уже примерно наказало в степях тех, кто продал своих детей. Теперь желало вернуть своих соплеменников и будущих воинов. А смерть собирала свой урожай. Множество обреченных нашла она в войске непобедимых татар. На них обратил свое коварное внимание и хан Джаныбек. Воинов хоронили, а трупы конюхов, слуг и животных хан велел забрасывать при помощи катапульт в осажденный город.

Вначале мы смеялись над этим и жгли трупы. Но отделившиеся при падении части тел, приносимые катапультами, съедались собаками и кошками. От них заболели домашние животные и вездесущие крысы. Потом люди. Они перестали выходить на улицы. А трупы продолжали и продолжали падать на город. Вскоре весь воздух был заражен, отравленная и испорченная вода стала загнивать. Усилилось нестерпимое зловоние.

Хан Джаныбек и его войско ушло, оставив Кафу пиршественным залом для смерти. И черный пир удался на славу. Люди крепко заперлись в домах, но болезнь просачивалась в щели. Люди убили всех животных, чтобы их смрадом заглушить вонь, что исходила от трупов, лежащих на улицах и в домах, и которых уже не было сил и желания хоронить. Жгли костры на улицах, окуривали себя и дома ароматными травами и дорогущими специями. День и ночь звонили в колокола, а люди молились, молились и молились…

Но болезнь нельзя было остановить. Эта болезнь была чумой, и она же кара Господня!

Болезнь начиналась сильными колючими болями, за которыми следовал сильный озноб, а потом появлялись очень твердые бубоны под мышками и в паху. Лишь после этого развивалась чрезвычайно сильная гнилостная горячка со значительной головной болью и глубоким оглушением. На груди появлялись опухоли, а по телу кровавые мокроты. Ко всему этому присоединялся невыносимый запах от больного. И от несчастного, еще утром любимого человека, уже спешили уйти и мать, и отец, и жена, и дети. Было страшно. Очень страшно.

Как только стало возможным, отец с половиной команды и рабов, что избежали болезни, погрузился на галеру и, помолясь, уплыл прочь от смертных ужасов чумы. К нему присоединились еще два десятка кораблей. Оставив за горизонтом Кафу, он весело смеялся и торжествовал. Но он не знал – на нем, как и на всех покинувших чумной город, лежит черная печать проклятия, что наложил хан Джаныбек на тех, кто увозил детей его племени.

Попутный ветер и ужас пережитый гребцами гнали галеры по волнам Черного моря с небывалой скоростью. Всем было весело и празднично. Мы избежали смерти, а теперь еще очень скоро окажемся дома, в Генуе. Мы и не подозревали, что наши корабли подгоняет древнее проклятие степи, по которой в бешенстве бродит татарский хан и его кровожадное войско, что днем и ночью желают нашей мучительной смерти.

Первое беспокойство мы ощутили уже при входе в Босфор. Мальчонку-слугу ночью укусила крыса. Днем он уже горел в пламени проклятия. Но он прятался от людей, а когда чума полностью овладела его телом, то мальчонка в страхе выбежал из трюма и, целуя у всех руки, стал просить помощи. Отец немедленно приказал выбросить больного в принявшее нас Мраморное море. Тонущий ребенок просил смилостивиться над ним, но взрослые, дрожащие за собственную жизнь, отвернулись и отошли от борта. Последние слова утопленника были слова проклятия тем, кто не имеет бога в сердце, а душу продал дьяволу.

Уже вечером, в тавернах Галаты[115]115
  Порт и пригород Константинополя.


[Закрыть] мы праздновали свое спасение. Мы пили и угощали всех желающих. Танцевали и обнимались с первым встречным. Толпы гулящих девок бродили с нами по ночным улицам, отдавая свои тела прямо на мостовых. Уже к вечеру следующего дня болезнь охватила многих. Византийские лекари с ужасом признали сотни случаев чумы. Ночью тысячи жителей Константинополя бросились в порт, желая знать, кто привез в столицу Византийской империи бич смерти – неизлечимую чуму. Но наши галеры уже выходили из пролива Дарданеллы в Эгейское море.

Мы плыли от острова к острову и с ужасом замечали, как замедляли ход и останавливались галеры, на которых вовремя не приняли мер карантина. Но могли ли они помочь…

Я хотел бы выпить воды. Мое горло пересохло от многих слов и волнения.

– Сейчас принесу, – ответил кто-то из темноты.

Гудо завертел головой, но ничего и никого не увидел. Он скорее почувствовал, как в нескольких шагах от него произошло движение. Легчайший ветерок скользнул по длинной бороде господина «Эй» справа.

– Я продолжу?

– Говори, Франческо, – ласково предложил отец Матвей.

– Отец не мог выбросить за борт заболевших гребцов и воинов из Генуи. У каждого из них были друзья и родственники на галере. Он просил их спуститься в трюм, где к ним был приставлен лекарь. Через день больных стало так много, что некому стало грести. Тогда за весла отец посадил рабов-мужчин, женщин и даже детей. Я забивался в угол и тихо плакал от того, что мальчишки, мои сверстники и младше, быстро сохнут у весла и как скоро их съедает болезнь. Вскоре и могучего отца свалила с ног еще более могучая чума.

Он умер на рассвете, приказав мне привести галеру в Геную, рассчитаться с его кредиторами, и позаботиться о семье. А еще он приказал…

Я выполнил его приказ. По пути в каждом порту я ссаживал больных, и пополнял команду, не скупясь на серебро, и даже золото. Несколько дней вновь нанятые гребцы удаляли мою галеру от проклятия. Но проклятие, чуть отстав, вновь нагнало корабль. Из отплывших со мной из Кафы генуэзцев осталось всего три десятка человек. Я говорил с ними через закрытую дверь отцовской каюты, которую они охраняли и в день и в ночи. В маленькое окошко сбоку я выбрасывал кошели с деньгами. Эти оставшиеся генуэзцы были очень сильными людьми. А еще они были очень преданы нашей семье. Поэтому они долго не желали бросать труп отца в море. Но взбунтовавшиеся гребцы, среди которых уже были заболевшие чумой, заставили сделать это, а потом сбежали, пристав к какому-то острову.

Быстрее ветра слух о корабле смерти распространился по всем островам Эгейского моря и побережью Греческого полуострова. Никакие деньги уже не могли привлечь на мою галеру гребцов. Но мы все же шли, когда был подходящий ветер. Так доплыли до Крита. К этому большому острову пока еще не добралась новость о моем корабле смерти и о тех галерах генуэзцев из Кафы, что как жуткие призраки носились по воле ветра и волн, отпугивая встречные корабли зловонием разложившихся трупов их многочисленных мертвых команд.

Правда, все же трем галерам из Кафы удалось добраться до Крита. Мы объединили наши усилия и поклялись сохранить нашу тайну бегства из Крыма. Но как можно было сохранить тайну, когда множество людей проследили путь смерти, проложенный нашими галерами? Проследили смертями десятков тысяч уже умерших и еще большим количеством бросивших свои дома и бежавших подальше от гигантской волны чумы.

А она день ото дня становилась все выше и шире. С высоты небес она шагнула в Анатолию и Египет, на Балканы и в Святые земли. Но она…

Франческо неожиданно умолк. Причину этого Гудо понял, когда по его бороде слева скользнул ветерок.

– Вот вода.

– Благодарю, – ответил молодой генуэзец и долго не отзывался из своего места.

– Я закончу свой печальный рассказ, – наконец зазвучал голос Франческо, – и ты палач поймешь, как ты неправ, решив спасти мою проклятую людьми и небом жизнь.

– Говори, – глухо ответил Гудо.

– Говори, говори, говори… – послышалось многоголосье из разных сторон.

Хотя имеет ли стороны непроглядная тьма…

– Тогда, в октябре проклятого 1347 года от рождества Христова я еще и не мог осознать всего ужаса происшедшего. Мой мозг отказался верить в то, что со мной нет моего мудрого и сильного отца, и того, что я никогда не смогу прийти на его могилу, так как тело его никогда не уляжется в беспокойном море, а душа никогда и нигде не упокоится, гонимая душами, умерших по его вине…

В октябре того года наши проклятые галеры прибыли в сицилийский порт Мессина. Нам нужен был отдых и хорошая пища. Мы долго не решались ступить на берег в страхе, что слух о нас достиг острова. Но голод сильнее любого страха. Самые сильные и здоровые из нас спустили шлюпки и отплыли на рынок. Они вскоре вернулись со свежей рыбой, мясом, овощами и фруктами. Они успокоили нас тем, что все ужасное позади, и что проклятие, насытившись многочисленными жертвами, вернулось к злому татарскому хану рассказать и порадовать его черное сердце. На нашей галере уже не было ни единого раба. Все они, включая татарских детей, обугленными комками качались на морской волне. Вместе с ними сотни генуэзцев, сполна расплатившись за свою купеческую алчность. Но…

На следующий день умер торговец рыбой, у которого покупали дары моря. Умер мясник, и те, у кого мои люди покупали продукты. Они умерли. Вместе с ними умерли их семьи. Соседи в ужасе смотрели на их почерневшие, как бы обугленные тела и ничего не могли понять. И только на следующий день, прослышавший об этой странной смерти, правитель города прислал знающего лекаря. И тогда весь город вскрикнул от ужаса – это чума, столь свирепая чума, что сжигает до черноты свои жертвы. Это не просто болезнь – это черная смерть, от которой нет спасения.

А еще жители Мессины увидели несколько черных тел, которых прибили волны к берегу. На этих телах были генуэзские одежды. Ведь мы все продолжали сбрасывать в воду своих умерших несчастных соотечественников. С яростным гневом и с ужасными проклятиями наши галеры были изгнаны из порта. Но гнев нас уже не страшил, а проклятия жителей Мессины не шли ни в какое сравнение с тем, которое нас вело по своему страшному предназначению.

Проклятие татарского хана не спешило убить всех тех, кто увез с его земли детей. Оно ослабило их тела, и напрочь лишила рассудка. А как еще можно объяснить то, что мои люди, обманом пополнив команду галер, перекупив гребцов встреченных кораблей и соблазнив рыбаков из прибрежных поселений, направили суда в родную Геную?

Родной город не пожелал принять галеры смерти. Огненными стрелами и камнями катапульт наши братья и отцы отогнали нас от родного порога. Горько сожалея о жестокости наших родных и близких, мы укрылись в порту Марселя. В ту же ночь, не выдержав бремени тяжкой судьбы, я тайком бежал с отцовского корабля. Я даже обрадовался этому своему проявлению трусости. Трусости, потому, что я бросил своих верных людей, которым обязан своей жизнью. Ведь они не жалея собственной, умирая один за другим, не покинули меня и проклятую галеру. Так они поклялись отцу и свое слово сдержали до конца.

А конец их был печален.

В третий раз изгнанные, уже из Марселя, мои верные отцы и братья (только так я должен их называть) отплыли в море. Они были лишены смысла жизни. Ведь я, тайно радуясь, наблюдал с берега за их изгнанием. Они ушли в свое последнее плавание, чтобы присоединиться к уже десяткам кораблей, которые носились по волнам, скрипом дерева и такелажа, горюя об умерших в мучениях командах….

Я слышал о том, что еще несколько лет потому на морских волнах качались огромные корабли, весла которых крепко держали обглоданные птицами скелеты…

Так что теперь скажешь, палач? Неужели ты не видишь, как необъятен и насколько тягостен мой грех? Несравним ли он по своему вселенскому ужасу с поступком Иуды? Может ли жить тот, кто убил больше людей, чем ранее убитые все вместе взятые? Разве моя жизнь не страшнее смерти? Присудил бы ты мне самую мучительную из всех казней на земле?

Что скажешь, палач?

В царстве непроглядной тьмы, наступившая тишина неприятно тревожила тела всех присутствующих. Печальный рассказ, окончившийся горьким вопросом, сдавил сердца. Все живое и неживое замерло в ожидании ответа. И было странным это ожидание. Странное и в том, что мир подземелья, желая не пропустить ни слова ответа, заглушил всяческие звуки своей жизни. Странно и то, что, не смотря на очевидность вины рассказчика, люди не спешили выразить своих чувств. Странно и то, что в судьи этого преужаснейшего дела призвали палача. Странно и то, что палач не спешил с ответом.

А ему ли не знать? Всякому палачу известно – есть вещи, страшнее самой смерти.

– Кем бы я ни был, я всего лишь человек, – наконец вымолвил палач, и все присутствующие с облегчением выдохнули. – Не мне судить. Сказано многократно святым словом: «Не суди, и не судим будешь!» Я не вижу, но чувствую, что рядом с нами десятки людей. Людей с разной судьбой. Я думаю, среди них есть убийцы, разбойники, воры и насильники. Обязательно кого-то из их родных и близких убила чума. И если бы ты поведал свою печальную историю где-то под солнцем или луной, они бы разорвали тебя. Но здесь они живут в другом мире. Они научились думать и жить по-другому.

Ты спрашиваешь: вижу ли я, как необъятен и тягостен твой грех?

Мне не дано этого увидеть. Но я вижу другое!

Я вижу неокрепшего телом и помыслами юношу, оказавшегося помимо своей воли в осажденном городе, в котором алчность затмевает ум, а корысть толкает на грешные поступки. Я вижу испуганного мальчишку, для которого мир перевернулся, когда город оказался завален гниющими трупами. Я видел такие города и видел многих, кто сошел с ума от страха заболеть и умереть. А еще я вижу доброе сердце готовое разорваться при виде тонущего мальчонки и мучительных смертей его сверстников. Вижу любовь и уважение сына к отцу, и какое потрясение испытал он, лишившись родителя и надежнейшего щита перед смертельной опасностью. Вижу глубокое уважение и преданность людей этого отца, не покинувших галеру смерти и желавших ценою собственной погибели спасти его сына и имущество семьи господина.

Да, я вижу! Вижу измученного и испуганного юношу, который догадывался, что от него ничего не зависит, что он бессилен перед обстоятельствами и волей тех, кто наверняка так же поклялся перед смертью своему господину довести галеру в родной город. Сотни смертей на борту галеры и тяжкие мысли иссушили тело юноши, поселив в его душе муки вины за то, что он не сделал твердый шаг и не приказал сжечь галеру со всем ее имуществом. Но ему бы и не дали этого совершить. Ведь он всего лишь неокрепший юноша. Еще совсем мальчишка.

А трусость бежавшего с корабля… Не думаю, что после всего случившегося этот юноша мог здраво рассуждать. Скорее он боялся своего корабля как того гроба, в который кладут человека, чтобы усилить его муки во время пыток… Мне ли палачу этого не знать!

Если кто-то желает еще сказать, то…

Но никто не пожелал сказать ни слова.

* * *

Сколько же прошло времени – час, день или более?

Тьма, ненасытная тьма сжирает время еще до того, как оно проявляет себя. Короткие беседы, сон, долгое пробуждение, растянувшийся обед, когда каждая крошка тщательно пережевывается и, несмотря на сопротивление мозга, с силой втягивается в воющий желудок.

А еще люди, подающие голоса и немного пищи из тьмы, и оттуда же слушающие долгие проповеди православного священника, которые изобилуют примерами аскетической и праведной жизни святых великомучеников. Люди задают отцу Матвею различные вопросы. Иногда рассказывают и сами. Но их рассказы больше похожи на исповеди, иногда настолько откровенные, что приходится удивляться. Только чему? Погребенные заживо и обреченные на верную и скорейшую смерть говорят правду и только правду о своей прошедшей жизни, ибо нет смысла в утайке, лукавстве и в шельмовании, перенеся одну ногу за порог смерти.

– Франческо! – бодро воскликнул Гудо и потянулся своим огромным телом, прогоняя остатки сна. – Не молчи. Я знаю, что ты не спишь. А если и спишь, то пора просыпаться.

– Просыпаться, потому что ты так желаешь, палач, – скорбно отозвался молодой генуэзец.

– Отец Матвей, у тебя еще осталось масло?

– Добрые люди принесли немного оливкового масла. Но…

– Я много не возьму. Знаю, с какими опасностями твои прихожане сливают из светильников это масло. Но без него телу Франческо будет немного неприятно.

– С маслом, без масла… Мне все равно больно. Ты родился с руками палача, – обреченно выдохнул генуэзец.

– Твоему изленившемуся телу нужен именно болезненный массаж. Сегодня ты станешь на ноги, – улыбнулся Гудо и в который раз порадовался, что этот ужас скрывает тьма. И это хорошо. Неизвестно пожелал бы подняться на ноги больной, если бы имел возможность увидеть улыбку своего лекаря. – Теперь приступим к твоим вялым мышцам.

Гудо нащупал исхудалые ноги генуэзца и за них с силой притянул тело к себе. Франческо тихо «ойкнул» и сердито засопел:

– Я же не тряпичная кукла. Тем более во мне кровь благородного рода Гаттилузио!

Гудо тихо рассмеялся:

– Мускулы римских патрициев разминали рабы и переворачивали благородные тела как… Как ты говоришь – куклы тряпичные? А ты думаешь с египетскими фараонами и царями Эллады поступали по-другому? Им так же с усилиями мяли икроножные мышцы, растирали стопы, поколачивали ягодицы и спины. Массаж – наука древняя и необходимая. Растирали воинов перед сражениями, чтобы предать мускулам упругость и эластичность. Растирали и после битвы, чтобы убрать усталость и разогнать плохую кровь в местах ссадин и ушибов. Отец Матвей должен знать о своем великом соотечественнике и врачевателе Гиппократе…

– Как и всякий истинный грек, – отозвался священник.

– Так этот великий учитель всех поколений врачевателей говорил, что лекарь должен быть искусен во многом, в том числе и в массаже. Сейчас я даже скажу точнее… Только не стони так громко, как будто тебе действительно больно…

– Мне больно! Этот сустав…

– Ага! Вспомнил! «Сустав может быть сжат и расслаблен массажем. Искусное трение стягивает или расслабляет ткани, ведет к исхуданию или полноте. Сухое и частое трение стягивает, а мягкое, нежное и умеренное утолщает ткани». Знаешь, когда это было написано?

– Ой-ой-ой! – стоном ответил Франческо.

– Да, больно. Но через час ты почувствуешь себя значительно лучше.

– Это ты говорил в прошлый раз.

– Сегодня ты станешь на ноги. Молчишь? Ну и правильно. Попробуй только не стать…

– …И ты их мне сломаешь. Это ты уже говорил.

– Ладно, не скажу. Мой учитель… Мой наставник. Он говорил, что для усиления действия массажа очень хороши термы…

– Я слышал о термах, – с охотой отозвался Франческо. – В этих купальнях язычников обнажали тела и впадали в тяжкий языческий грех удовольствия плоти…

– А так же смывали с себя грязь и пыль, – прервал генуэзца Гудо. – Чистые тела язычников почти не ведали о блохах и клопах, что терзают наши христианские тела, Франческо. И даже тело святого отца Матвея. Верно священник?

– Страдания плоти возвеличивают дух, – несколько мрачновато откликнулся святой отец.

– У язычников римлян тоже был дух. Великий дух воинов, завоевавших половину мира. И везде на завоеванных землях они строили термы. В них для сохранности стройности, изящества и красоты тела купались в бассейнах и ароматических ваннах, здесь же они принимали массаж, и занимались гимнастикой. Массаж и вода лечили почти все заболевания. В этот мир чистых тел не смогла бы так убийственно вторгнуться черная смерть…

– Ты говоришь ересь, сын мой, – едва сдерживая гнев, воскликнул святой отец. – Чума – наказание Господне за грехи человеческие! Не в чистоте тела, а в чистоте души – спасение от всех болезней и невзгод!

– Я это слышал и неоднократно. Мне не удалось никого убедить в пользе того многого, что было в повседневной жизни мудрых римлян и греков.

– Да, мудрость древних греков… Она существует, – смягчился отец Матвей. – Она и сейчас есть в церкви Христа!

– Да, да. Что-то я заговорился. А все потому, что желаю заглушить стоны этого молодого лентяя. Слышишь, Франческо! Будешь так стонать, то сам Философ к нам пожалует.

– Его люди уже были здесь, – тихо сказал священник. – Мне так сказали.

* * *

– Еще пять приседаний и можешь отдохнуть, Франческо.

– О Господи, пошли мне избавление от мук земных! – застонал от усилий молодой генуэзец.

– Можешь отдохнуть. А когда я вернусь, то ты должен быть на ногах. Так тебе будет удобней слушать рассказ святого отца о его поляне с неисчислимым количеством бабочек.

– Куда ты? – с тревогой спросил отец Матвей.

– Хочу проведать моего должника.

– Не ходи. Ты даже не знаешь, насколько опасен Философ.

– Он тоже не знает насколько… Тем более мне кажется, что мы съели всех крыс этой пещеры. И… Мне не по душе крысиное мясо.

– Подожди. Тебя отведут прихожане.

– Отведут и другие. Эй, вы там! Я желаю говорить с Философом!

На громкий крик Гудо ответил не менее громкий голос:

– Иди!

И тут же в нескольких десятках шагов вспыхнул факел.

Едва Гудо ступил, позади него, освещая путь, вспыхнул еще один факел. От давно не видимого света мужчина в синих одеждах пошатнулся и прикрыл ладонью глаза. Немного постояв, он пошел на свет удаляющегося впереди пламени факела.

Как не силился Гудо, он так и не смог понять указаний расставленных светильников. Вначале он еще пытался сосчитать шаги и определить расстояния до маленьких лепестков огоньков светильников. Но вскоре сбился и тут же всеотрицающее кивнул головой. Сам он не найдет обратного пути к священнику и Франческо. Но этого и не нужно. Все должно измениться надлежащим и положительным образом. Только бы оказаться на расстоянии вытянутой руки от зловещего Философа.

Но это оказалось невозможным.

Как будто заглянув в мозг господина «Эй», Философ надежно отсторонился от палача, взобравшись каким-то образом на выступ стены. Этот искусственно вырубленный выступ поднимался на высоту двух человеческих ростов и, скорее всего, предназначался в древние времена для главного надсмотрщика, или устроителя работ.

Когда-то с этого выступа было удобно наблюдать за сотнями рабов и вольными мастерами, что ломали при свете тысяч факелов удивительный по красоте и прозрачности мрамор. Ломали осторожно, со знанием дела, чтобы не повредить природный рисунок и не вызвать внутренних трещин. Огня не жалели. Вон сколько железных держаков для факелов все еще осталось на стенах пещер и проходов. Люди добывали камень, чтобы любоваться вытесанными из него скульптурами и возведенными храмами. Теперь были другие времена. Драгоценный камень, вывернутый из чрева пещеры, как придется, шел на кладку крепостей. Сооружений, которые должны были устрашать, а не восхищать.

И за этим варварским уничтожением уникального камня наблюдал человек по имени Философ. Наблюдал с высоты, до которой Гудо не мог достать даже своими длинными руками.

– Пришел – говори, – громко воскликнул Философ.

– Хотел отблагодарить за угощение…

– Обнять. Прижать к сердцу, – ехидно закончил человечек на выступе. – Объятия палача! Как много в этом философского. Как-нибудь попозже я об этом поразмыслю. Философ и палач. Есть что-то в этом глубокое, что с первого взгляда и не осознать. То ли они в сущности своей антиподы, то ли едва не братья близнецы.

– Так может для начала обнимемся как братья, – усмехнулся Гудо.

– Побывать в объятиях палача… Хм! Для меня в этом нет начала. Скорее… Нет, я ошибся. Ты не философ. Твоя душа приземлена. Она придавлена человеческим бытием. Особенно меня разочаровало твое жизненное устремление. Мне рассказали. Я-то думал, что ты гоним по свету мыслью и терзанием души. А ты… А ты всего лишь гонишься за тенью сбежавшей от палача женщины. Я так понял. Ведь какая нормальная женщина пожелает жить с палачом? Но мне это не интересно. Мне не интересен ни философ, ни палач, который жизнь свою желает посвятить химере[116]116
  Др. – греч. «коза» – в греческой мифологии чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы, хвостом в виде змеи; порождение Тифона и Ехидны. В переносном смысле – необоснованная, несбыточная идея.


[Закрыть] – семье!

И как только в твою чудовищную, но необычайно светлую голову, вползла мысль о женщине? Твои знания и рассуждения подняли тебя над множеством простого люда. Тебе бы подниматься и выше. До самого солнца…

– Эта женщина мое солнце, – прервал Философа палач.

– Это заблуждение. А скорее помрачение мужского ума, в который проник женский яд. Прав ваш проповедник Экклезиаст. Сказано им в седьмой главе: «И нашел я, что горче смерти – женщина, потому что она – сеть, и сердце ее силки, руки ее – оковы, добрый пред богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею».

– В той же проповеди, тот же проповедник говорит: «Наслаждайся жизнию с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои: потому что это – доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем».

– Да, да… Противоречивы ваши учителя. Бог предостерегает от женщины и сам дает ее на «все суетные дни». Ваша религия – абсурд. Лишь древним эллинам была открыта правда жизни.

– В этой правде есть место для женщины и понимания ее?

– Ты только послушай себя самого! Понимания женщины… Понимание чего? Мужской прихоти? Вожделения? Или жизненного круга мужского разочарования? Нужна для плоти женщина – достану звезды для нее с небес. Когда страсть удовлетворена – вижу в женщине ничтожество и неполноценность. Отворачиваюсь и проникаюсь отвращением к ней. Затем силы восстанавливаются, похоть греет кровь, и мужчина опять лезет на небо за звездами для «любимой». Страсть удовлетворена, и женщина опять опостылела. Чего же ищут мужчины в женщинах? Ведь прекрасно осознают, что вновь познают не женщину, а жестокое разочарование в ней. И оттого в жизненных устоях и в законах многих народов женщина не является родственницей мужчины, то есть родной ему! Дети, родители, родственники до третьего колена – да! А вот жена – не родня!

А знаешь, как относились к женщинам самый мудрый народ на земле – древние эллины? Я тебе прочту. Я изложил это в собственном стихе. Слушай:

 
Мудрец известный, грек Паллад
Низвергнул откровенья водопад:
«Что женщина зло – ручаюсь за это.
Но дважды бывает прекрасной она:
На ложе любви, воспета поэтом,
И в ложе холодного вечного сна».
 

Что скажешь?

– Между ложем любви и ложем смерти еще есть жизнь. Человек может и должен ее устроить счастливой. В сердце мужчины кроме Бога есть место и женщине, и детям. Женщине – потому что это его выбор и желание. Детям – потому, что это продолжение его самого во множестве поколений. Любовь к ним, как и любовь к Богу, наполняет жизнь смыслом. Человеческая жизнь без смысла – это жизнь животного.

– Значит, любовь к женщине равна по смыслу любви к Богу?

– Пусть каждый мужчина решит это сам. Для себя этот вопрос я решил. Я люблю свою женщину, как люблю Бога.

– Любовь к женщине, к человеку, ты поставил перед любовью к Богу. Божественное во всем должно быть главенствующим. Хотя… Может быть это предназначение ныне живущих. Возможно, в будущих веках человек будет важнее. Как-нибудь подумаю над этим. Даже интересно. Как там, в ученой латыни: Homo, humanus, humanitas[117]117
  Лат. – человек, человечный, человечность.


[Закрыть]… А таких как ты назовут гуманистами – одержимые идеей человека, как высшей ценности! О, Боги, что я несу… Палач – ценящий людей. Засиделся я что-то в пещерах. Пора на свежий воздух. А тебе палач следовало бы подумать о себе, а не о своей женщине. И тогда твоя жизнь, возможно, сложилась бы счастливо.

– Об этом я недавно говорил с одним человеком. Вернее с его духом. Его философия, как и твоя, пропитана презрением к женщинам. Свою жизнь он посвятил познанию и мучению человека. В час его смерти рядом с ним присутствовал только один человек – палач, его ученик. Этот палач был его семьей. Он так и сказал. А еще он сказал: обрети семью. Этим палачом был я. Но в моей семье не будет палача. И умру я в окружении тех, кого люблю, а они, даст Бог…

– Не даст тебе этого твой бог, – зло вымолвил Философ, – Обстоятельствам угодно другое. Эти обстоятельства иногда сильнее и меня. Если бы не они, возможно, ты бы и умер в том окружении, о котором ты говорил. Но… Но… Но… Ведь ты пришел сделать мне зло. У тебя большое тело, но ты маленький человечек. А я большой. И зло мое огромно.

Философ выкрикнул на незнакомом Гуде языке команду и из стены мрака на границу факельного света выдвинулись его служки.

Семь, десять, двенадцать… Может и больше. Но Гудо только усмехнулся и расправил плечи.

– Господи, не вина в том моя. (Гудо с силой оттолкнул первого приблизившегося). Не их вина, что живут глупостью другого. (Удар, еще удар и двое напавших покатились под стену). Человек сам и есть творцом греха. По вине собственной. (Гудо напрягся и сбросил со спины вскочившего на нее человека). Кто мы, что живем волей нам подобных? (Поворот вокруг своей оси, и Гудо повалил сильными ударами четырех служек Философа). Думали так просто?