Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 31 страниц)
Безволие стало еще одной причиной хандры умного и некогда весьма ловкого византийского придворного. Но он никак не мог сбросить с себя невидимую сеть, что каждый раз покрывала его мозг, только раздавался голос этого мучителя. И Даут безропотно исполнял. Нужны деньги – бери не жалко. Нужны лес, веревки – да бери – завались. Понадобился искуснейший из кузнецов и опытнейший ювелир – стража доставила в тот же день. А еще раньше знаменитого на всю округу лекаря, для которого резать человека, приятнее, чем возносить молитвы Аллаху.
Вот только со слоновой костью пришлось повозиться. И далась этому «синему шайтану» слоновая кость? И не простая, а именно от молодого гиганта далекой Индии. И откуда он о ней знает?
Наверное, так же чувствовал себя и великий воин Хаджи Гази Эвренос. Проклятый магический голос «синего шайтана» совсем лишил рассудка Эврена, и тот с вымученной улыбкой отдал, по выходу из целебной воды, свой бесценный кинжал. Вот так просто: «синий шайтан» попросил, а Эврен улыбнулся и отдал удивительное оружие.
А самое удивительное (хотя можно удивляться поступкам шайтана?) этот кинжал был расплавлен пригнанным кузнецом, а из его металла тот же мастер выковал множество всякой всячины, в том числе иглы, штыри, крючки и сверла. Да такие крошечные, что и пальцами не ухватишься.
А еще первый помощник начальника тайной службы, который все же изредка наведывался в дальнюю комнату, шептал на ухо о том, что этот «синий шайтан» стал хозяином в доме, и теперь слуги, стража и даже «человек без имени» безропотно исполняют его приказы. Правда кое-кому кое за что он платит, но платит деньгами самого Даута.
Вот печаль, так печаль. Нужно выползти из прохлады комнаты и показать, кто здесь хозяин. Но еще есть пол кувшина вина и… И еще очень хочется провалиться в счастливый сон, в котором Даут вновь обласкан беем и с ним с уважением говорит мудрый визирь Алаеддин.
* * *
– Вставай, Даут! Просыпайся. Просыпайся. Нам нужно идти.
Это голос проклятого «синего шайтана». И когда только закончатся мучения несчастного Даута. Что еще ему нужно от отвергнутого всеми человека? Какие еще мучения он придумал? Куда идти? Зачем просыпаться?
Ох, и могучие руки у этого проклятия Даута. Разве им не подчинишься? Как ребенка подняли, как воришку оттащили в купальню, как младенца умыли и одели в поданные рабами лучшие одежды.
Придется ехать. Вот и лучшего скакуна подали.
И только взобравшись в седло и почувствовав животную силу подчиняющегося коня, Даут внезапно прозрел. Да он же сильный и храбрый мужчина. Он умный и хитрющий служака. Он начальник строящихся за ним стражников, и хозяин сбившихся в молчаливую кучку рабов. Он даже хозяин «синего пса». Пса, а не шайтана. Ведь кому-кому, а Дауту почти все известно об этом человеке. Именно, человеке! Хотя… Этот голос из тьмы, лишающий воли…
Но здесь на воле, на ярком солнце, Даут не позволит своему «синему псу» произнести и слова. А вот он и сам садиться на коня.
Даут уже готов был произнести несколько неприятных для этого человека в синих одеждах слов, но тут же осекся. Гудо приблизил к нему свое лицо и улыбнулся.
* * *
Весь путь до черного шатра бея Орхана Даут молчал и слушал скупые слова «господина в синих одеждах». Именно так теперь придется называть своего пса и немножко шайтана. А как иначе? Странный человек, и все-таки немножко шайтан.
Великий бей Орхан с изумлением слушал своего начальника тайной службы. Он и не должен был принимать в своем шатре Даута, но эту затянувшуюся историю нужно было заканчивать. Дел накопилось много, а еще больше тайных дел. Вот только кем заменить ловкого и всезнающего Даута? Вот проблема!
– Так ты говоришь, Даут, он в полной мере понимает, что его обращение ко мне может стоить ему головы, и все же принес эту самую голову и настаивает?
– Да, мой повелитель!
– Странный человек. Во многом странный. Повтори еще раз свой рассказ.
Орхан-бей слушал и не верил своим ушам. Ну как может человек сам себя так люто пытать? Как можно подвергнуть себя добровольно неслыханным по жути своей пыткам? Как можно терпеть, когда сверло просверливает десна, а нож хирурга кромсает губы?
– …Он сказал, что удивительную машину для сверления зубов он видел еще раньше. До того, как я подсунул ему книгу о пытках и казнях. Я действительно подсунул ему эту книгу в своем шатре. Мне хотелось знать, умеет ли он читать и заинтересует ли описание его бывшего ремесла палача. Тогда он лишь открыл и пролистал несколько страниц. Он знает эту книгу. Откуда в его варварской Европе столь ценная книга? И как он мог так точно запомнить удивительную машину, предназначенную для пыток путем сверления зубов. Это жуткая пытка. При первом же прикосновении сверла к зубу пытаемого он во всем признается!
Даут перевел дух и продолжил:
– И все же он сделал этот механизм. Искусный кузнец за два дня выковал из удивительного железа кинжала Эврена все, что было указано этим человеком в синих одеждах. Ювелир выточил по зубам, хранившемся в старом синем плаще этого Гудо точные копии. Из слоновой кости! Он же дал и крепчайший ювелирный клей, на который сажают в оправу драгоценные камни. Мой палач, «человек у которого нет имени», взмок от собственных страданий пока сверлил ему десны и вколачивал туда металлические штыри. Этой пытки не перенес бы ни один человек. Во всяком случае, все кто желал это увидеть, сбежали, заметив то, как сверло вошло в указанное «господином в синих одеждах» место, а он не издал ни единого стона! А про то, как лекарь резал и опять сшивал ему изуродованные губы мне вообще страшно думать, не то что говорить…
– И все это для того, чтобы я увидел результат и понял, что ему под силу…
Орхан-бей не договорил. Он крепко задумался. И все же…
Отдать в руки этого шайтана (а разве этот в синих одеждах – человек?) крохотного Халила? Отдать, чтобы он так же терзал маленькие ножки? Если этот человек в синих одеждах и себя не жалеет, то как он может принять и понять боль маленького человечка? Даже представить себе страшно, как все это будет!
И тут же Орхан-бей увидел себя в сердце Византии, в сердце Константинополя, в сердце императорского дворца, во внутренних покоях принцессы.
Все уже решено, и теперь Орхану представят его будущую жену, юную Феодору. А пока османский бей хмуро оглядывает невиданную роскошь, что завистью режет сердце и заставляет гореть мозг. Стены и колоны отделаны пластинами из различных видов мрамора и оникса. Некоторые стены сделаны из стекла и расписаны цветами и фруктами. Под ногами и на потолке удивительные по сочности, красоте и тонкости мозаичные картины. В них ярче яркого сверкают ляпись-лазурь, агаты, горный хрусталь и даже рубины. А на маленьком столике золотисто мерцают стеклянные кубки, в которых рубином искрится вино. И вокруг множество свисающих золотых и пурпурных полотнищ, ковры удивительной работы и ярко расписанные статуи языческих богов и героев.
И вот приводят принцессу. На миг снимают кружева с лица и изумление Орхана возрастает. Ангел, истинно ангел. Он будет любить ее так, как не любит даже свой победоносный меч. Он все ей отдаст, и даже самого себя. Он будет любить это юное создание с той же силой и страстью, как любит он Всевышнего. Теперь она его божественная звезда, которая подарит ему самых красивых дочерей и самых сильных сыновей.
В положенный срок после свадьбы появился на свет Халил, маленькая создание, что впервые заставило грозного воина улыбнуться. До пяти лет мальчик воспитывался, как и положено, в гареме. Но пришел срок взяться за его воспитание воинам. А значит, нужно брать в руки оружие и садиться на коня.
А потом было случайное падение с несущейся лошади и эти ужасные переломы ног. И тогда закрылся для Орхана полог шатра его божественной звезды. Да и сама Феодора едва не лишилась разума. Теперь она не верит ни в Аллаха, ни в христианского бога, ни даже своему мужу и повелителю.
Сколько же лекарей и хирургов перебывало у маленьких ног Халила. Не перечесть. И никто, и никто… Ни под угрозой казни, ни за горы золота и серебра.
А этот шайтан готов положить у ног повелителя свою жуткую голову. Он утверждает, что через несколько месяцев Халил будет бегать, прыгать и скакать на лошади. Безумец! А может, он просто желает отомстить бею османов, умертвив его любимого сына? Тогда нужно его не мешкая разорвать на множество кусочков, сжечь и пепел развеять по ветру.
Или?
– Где он? – все еще в раздумье спросил Орхан-бей.
– Здесь у входа, – затрепетал согнувшийся пополам начальник тайной стражи.
– Хочу взглянуть.
Орхан-бей резко взмахнул краем боевого плаща и быстрым шагом вышел из своего черного шатра. Здесь он остановился в шаге от странного человека в странных скроенных им самим синих одеждах:
– Выпрямься. Посмотри на меня. Покажи эти… Зубы!
«Шайтан. Истинно шайтан. А может только шайтану и под силу…»
– Даут, ступай. Примись за дела. А по поводу этого шайта… Человека… Я подумаю. Оставь его при мне!
* * *
С гор и нагорий подул теплый ветерок. Земля набухла от первого теплого дождя и стволы деревьев стали светлеть. Радостные пташки на лету хватали первую крылатую добычу и с особым старанием ворошили прошлогоднюю листву в поисках жирных червей. Здесь же они с наслаждением вырывали ростки травы и несли их в гнезда, сообщая своему крылатому семейству счастливую весть – весна пришла. Только вот густые облака не спешили расступиться перед щедрыми лучами небесного светила.
Самое время готовиться к новому походу на земли недругов. Самое время собрать мудрых советников. Самое время выслушать их и обсудить насущные проблемы и составить план боевых действий. К этому нужно отнестись со всей серьезностью, так как это вооружение, снабжение и в конечном результате – жизни многих газ, борцов за святую веру.
Много говорит Алаеддин. Много и как всегда мудро и верно. Ему вторят, иногда разумно противоречат многоопытные военачальники и лучшие из воинов. В черном шатре каждый имеет право высказать свое здравое мнение и суждение. Все как обычно. Как год назад, два и более.
Орхан-бей слушает и часто кивает головой. Говорит мало, но всегда взвешенно и справедливо. Его слова проникают в сердца и умы всех присутствующих. И не беда, что повелитель иногда замирает на полуслове. После короткого раздумья повелитель продолжает мысль четко и по обыкновению логично.
Но всем известно, отчего затруднена речь бея всех осман и многотысячного войска добровольцев гази. Сегодня тот самый день. День, которого с нетерпением ждет и все же страшится грозный бей по прозвищу Непобедимый.
– Король сербов Душан разослал гонцов во многие христианские страны с призывом выступить против нас. Но рыцари не спешат седлать коней. Они посматривают на поля Франции, где жаждут сойтись в сражении английское и французское рыцарство. Там рыцарские бои, слава и много золота в оплату меча и копья. Война с нами для них невыгодна. Нашим воинам нужна жизнь, а не доспехи и боевые лошади рыцарей. Выкуп из восточного плена многократно превышает выкуп из христианского плена. Да и их христианский папа не спешит объявить новый крестовый поход на Восток. Так что помощи от Центральной и Западной Европы король Стефан Душан вряд ли дождется. К тому же он ждет нападение венгров и боснийцев.
Византия вконец ослабла в своей гражданской войне. В Болгарских землях назревает смута. В начале лета ожидаются столкновения на море венецианского и генуэзских флотов. Милостивый Аллах совсем помутил разум христиан и открыл нам все дороги для победоносных походов!
Алаеддин поблагодарил Всевышнего, и искоса посмотрел на старшего брата. Все ли слова услышал повелитель? Все ли они достигли разума и сердца бея?
– Благодарю тебя, брат, за твою мудрость, – наконец произнес Орхан-бей, и великий визирь выдохнул с облегчением.
Все ждали продолжения слов бея, но повелитель умолк, уперев бороду в броню нагрудника. Сколько бы он не оставался в таком положении, больше никто не смел произнести и слова. Всем было известно – сегодня тот самый день!
Напряжение росло. Росло и беспокойство присутствующих в шатре. Казалось, люди уже перестали и дышать. И когда это стало уже невыносимо тягостно, полог шатра распахнулся и появился личный посланник бея.
Всегда серьезный и торжественный посланник кошачьим шагом скользнул к уху повелителя, коротко шепнул и тут же исчез.
Орхан-бей медленно поднял голову и медленно осмотрел присутствующих. Потом он очень медленно встал от древних подушек, набитых верблюжьей шерстью и неуверенно проследовал к выходу.
Силы покинули старого бея. Ноги подламывались, правая рука мелко тряслась, а сердце сдавливало беспокойство.
– Вон они! Спускаются с холма.
Орхан-бей оглянулся на произнесшего эти слова брата и благодарно кивнул ему, а также тем братьям по оружию и вере, что выстроились за спиной великого визиря. Все они до единого покинули черный шатер и, вытянув шеи, смотрели туда, куда не решался взглянуть их повелитель.
Усилием воли старый воин все же направил глаза на двух приближающихся всадников, за которыми плотными рядами уже двигалось все войско, располагавшееся в лагере бея. Кони приближались шаг за шагом, и каждая мягкая поступь их копыт громом отзывалось в голове повелителя. В тишине, редко нарушаемой лязгом оружия, храпом лошадей и стоном быков, этот гром был особенно мучим.
Шея Орхан-бея предательски согнулась, опять опустив голову.
«О, Аллах, справедливейший и всемилостивейший, помоги своему верному воину. Награди его за труды тяжкие и страдания ежедневные. Молю и уповаю на щедрость твою!»
– Отец, – вдруг тихо прозвучал детский голос.
Орхан-бей вытер пот со лба и с замиранием сердца взглянул на приблизившегося Халила. Лицо сына было не по-детски серьезным и строгим.
– Смотри отец!
И Халил легко соскочил с высокого седла!
Крик торжества и радости пронесся над тысячами воинов. Этот крик достиг небес. Дрогнув от человеческой радости, облака расступились, и на землю стрелой упал долгожданный солнечный луч.
Губы Орхан-бея сами по себе растянулись в радостной улыбке, а руки потянулись к сыну. Но Халил не спешил в объятия отца. Он стащил со стоящего за ним коня человека в синих одеждах и потянул его за руку к великому бею османов.
Только за несколько шагов, Халил оставил руку мужчины и бросился к отцу. Не в силах сдержать радость мальчик часто и быстро повторял:
– Отец! Я могу ходить. Я езжу верхом. Отец! Я хожу! Отец! Я езжу верхом!
Сглатывая слюну и чувствуя, как постыдная для сурового воина слеза накатывает на правый глаз, Орхан-бей крепко обнял сына и неожиданно даже для себя самого расцеловал в обе щеки:
– Хорошо сынок. Это очень хорошо. Ты вырастишь славным воином! Я буду гордиться тобой. Я горжусь тобой.
А крики радости и торжества не прекращались. Более того, они становились все слышнее и дружнее. Теперь, не в силах совладать с собой, кричали верные друзья и советники за спиной самого бея.
– Больно было? – тихо спросил племянника подошедший великий визирь.
Мальчик коротко кивнул головой и тут же засмеялся:
– Боль воспитывает воина.
Алаеддин не нашелся что сказать. Да и как можно говорить, когда из глаз просятся слезы, а грудь так и разрывает радость.
– Ах, отец!
Халил тут же освободился от объятий и подбежал к своему спутнику в синих одеждах.
– Пойдем к отцу. Мой великий отец вознаградит твое умение и знание! Вот увидишь, как щедр и добр мой отец. Отец! Моего спасителя зовут Гудо! Я буду помнить его имя до последнего своего дыхания. Спасибо тебе отец, что поверил ему!
– А как же ему не поверить? Простому человеку я бы не поверил. Но разве он простой человек? Да разве он человек! Он просто шайтан какой-то, – вдруг рассмеялся великий бей. Вслед за ним рассмеялись знатные воины и все войско. – Да и не шайтан он! Он шайтан всех шайтанов! Шатан-бей!
«Шайтан-бей! Шайтан-бей! Шайтан-бей!» – прокатились восторженные крики по рядам воинов. Пугаясь этих громких возгласов, по лезвиям выхваченных из ножен мечей запрыгали ослепительные зайчики торжествующего солнца, разогнавшего облака.
* * *
– Ну кто такой шайтан, я уже давно понял. Дьяволом меня часто и много раз называли. К этому и привыкать не нужно. А шайтан-бей – это что, сам сатана? – едва сдерживая улыбку, спросил Гудо.
Даут, косясь на налитый Гудо стеклянный бокал вина, засмеялся:
– Отчасти ты и прав. Но бей у турок не только главный. Он же вождь, а также глава семьи! Так что ты не только вождь шайтанов, но добрый и заботливый отец семейства. Так что смотри, держи крепко в руках свое семейство!
– У меня есть семья. Обычная человеческая семья, – нахмурил брови Гудо.
– Ладно, ладно! Я пошутил. Просто настроение игривое. Все получается. И получается хорошо! Теперь я в почете! Я благодарен Аллаху, что он послал мне тебя! Милость Всевышнего безгранична. Теперь ты свободен. В твоих руках тысяча золотых монет. Что будешь делать? Куда путь держать? Или все же останешься со мной? Вдвоем мы таких славных дел наделать сможем, а?
– Я должен найти свою семью, – упрямо ответил «господин в синих одеждах.»
– И я помогу тебе в этом, – уже серьезно сказал начальник тайной службы. – Ты спас мои кости, мою голову и вернул к тому, что мне по душе. А пока… Пока у меня для тебя маленький подарок.
Гудо без видимого интереса посмотрел на улыбающегося хозяина, возвратившегося в тайные дела дома.
– Я теперь не притрагиваюсь к вину. Дел накопилось по горло. Да и грех это великий. Так что и выпить с тобой не могу. Зато ты сможешь выпить с другим. Если пожелаешь разделить кувшин вина с рабом. Эй, войди!
Гудо оглянулся и до нитей сжал хорошо прижившиеся губы. От двери мелким шагом к столу подходил… Франческо.
– Выпью вина. Но сам, – обиженно произнес «господин в синих одеждах».
* * *
«Пора в путь. Но куда? Как мне отыскать милую Аделу и дорогих сердцу девочек? Где они? Что с ними? Господь милосердный, укажи мне путь. Дай мне знать, и я пойду хоть на край света. Помоги Господи, рабу твоему. Сними с меня проклятие палача и дай дожить, сколько тебе угодно, рядом с дорогими сердцу родными. Я для них единственная защита и опора. Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы они были счастливы».
– Господин, позволишь войти?
Гудо поморщился и с трудом поднялся с шелковой постели.
Не дожидаясь разрешения, в комнату вошел Франческо с большим медным тазом, до половины наполненным подогретой водой. Он тут же поставил таз у ног господина и бережно переставил их в приятную влагу.
– Позволит мне господин омыть твои ноги, – не поднимая глаз, спросил Франческо.
– Прекрати это, Франческо, – глухо отозвался Гудо. – Ты не годишься на роль Христа, в смирении омывающего ноги своих учеников перед Тайной Вечерей. И совсем все наоборот. Это я знаю, кто предатель, предавший учителя. И не надейся, что я поступлю согласно словам писания: «Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу».
– Amicus meus[179]179
Лат. – «друг мой».
[Закрыть], – тихо обратился Франческо.
– Amicus verus – rara avis[180]180
Лат. – «верный друг – птица редкая».
[Закрыть], – тут же на латыни ответил его господин. – И еще. Вот этот пергамент подтверждает то, что с сегодняшнего дня ты не раб. Ты свободный человек. В этом кошеле пятьдесят золотых флоринов. Ступай, куда пожелаешь. Но на глаза мне не попадайся.
– Я поступлю так, как ты скажешь. Вот видишь, ты во всем оказался прав. И другом я тебя называю от всего сердца. Не ты ли предрекал это еще в пещерах Марпеса. Но я молю тебя об одном – выслушай меня. Я знаю, причиной твоего гнева является то, что я не дал тебе убить Мартина. Но я не мог поступить иначе. Тому есть причина и величайшая тайна.
– Вот как? – изумился Гудо.
– Да, мой друг.
– Я не желаю знать никаких тайн. Я знаю их слишком много. Эти тайны разлучили меня с семьей. Я желаю единственного – спокойно жить с Аделой и дочерью и подальше от всяких тайн. А то, что я предрекал… Будь и дальше другом. Но недолго. Скоро я переправлюсь на европейский берег. Адела и девочки должны быть где-то на побережье. Я это чувствую. Возьму и тебя с собой. Там мы навеки расстанемся.
– Как пожелаешь, друг. Но если ты выполнишь мою просьбу… Клянусь, ты не пожалеешь! Это очень важно… Если ты меня выслушаешь… Смотри я перед тобой на коленях!
– Довольно, Франческо! Встань сейчас же.
– Не встану. Выслушай меня, – с мольбой произнес молодой генуэзец.
– Ладно. Я выполню твою просьбу. Но единственную и последнюю. Говори!
– Вообще-то их две… Просьбы. Нужно отправить письмо в Галату[181]181
Пригород Константинополя, в котором жили и держали торговые склады генуэзцы.
[Закрыть] друзьям моего покойного отца.
– Ладно. Помогу. И…
После долгого молчания, Франческо собрался с духом и вымолвил:
– Со мной должен отправиться Мартин!
* * *
Гудо еще раз пересмотрел те немногие, но необходимые вещи, что собирался взять с собою в путь. Завтра он навсегда покинет Брусу с ее удивительными садами и полезнейшими водами и отправится к побережью Дарданелл. Оттуда его перевезут в теперь уже османский, печально знакомый город Цимпе, а уж оттуда он отправиться в Константинополь.
Так советовал Даут, так он все устроил, именно так и поступит Гудо. Он бы отправился и двумя днями ранее, но «господина в синих одеждах» задержал проклятый Мартин, которого слуги начальника тайной стражи выкупили за золото Гуды из каких-то дальних каменоломен. Теперь Мартин в двойных цепях сидит где-то в узнице Даута. Гудо так и не пожелал на него взглянуть. Более того, приказал Франческо и выделенным начальником тайной службы людям надеть на его голову полотняный мешок. Пусть слышит, но ничего не видит. А главное, чтобы Гудо не видел этого ненавистного лица. А чтобы не слышать, он бы с удовольствием отрезал негодяю язык. Но «господин в синих одеждах» не решался подступить к Мартину. Вернее опасался того, что смертельно огорчит молодого генуэзца, невольно задушив его подопечного.
Оставалось лечь и хорошенько отдохнуть перед дальней дорогой. Но этому приятному расслаблению помешал начальник тайной службы.
– Ты нужен, Гудо. И ни о чем не спрашивай.
Уже привыкший к тому, что на турецких землях не терпят неповиновения, и все еще не освободившись полностью от мысли, что он уже не раб, Гудо послушно последовал за необычайно серьезно настроенным начальником тайной службы. Не успев удивиться тому, что их сопровождал всего один стражник, «господин в синих одеждах» с готовностью поднял факел над головой и направил рысью своего коня вслед, едва различимого в глухой ночи крупа скакуна Даута.
Быстро миновав узкие улочки Бурсы, всадники углубились в загородные сады. Здесь, среди просыпающихся после зимы слив, вишен, абрикос и айвы, то тут, то там находились небольшие, все еще достраиваемые, с высокими глухими стенами дворцы семьи и ближайших сановников самого бея.
– Отсюда пойдем пешком, – строго сказал Даут.
Оставив лошадей на попечение стражника, Даут и Гудо потушили факела и тронулись в короткий путь, ежемгновенно отстраняя длинные руки ветвей от лица и одежды. И хотя ночное небо не радовало мерцанием звезд и серебром луны, которые были тщательно задернуты плотными облаками, начальник тайной службы уверенно шел в нужном ему направлении. Эти сады и эти дворцы были ему особо памятны и частыми прогулками и теми событиями, что их сопровождали.
Подойдя к высокой стене из обожженного красного кирпича, Даут уверенно взял вправо, и скоро спутники оказались возле маленькой калитки, обитой железом.
– Ждем, – коротко велел начальник тайной службы.
Ждать к счастью пришлось недолго. Хорошо смазанная калитка открылась настолько, чтобы пропустить широкоплечего Гудо, которого Даут и впихнул со словами:
– Ничего не говори и ни от чего не отказывайся.
За калиткой на руку «господина в синих одеждах» легла пухлая, но очень тонкая ладонь. Чуть сжав руку ночному гостю, пухлая ладонь потащила его вдоль груды кирпича, досок и строительного мусора. Потом была широкая дверь и несколько длинных и узких коридоров.
– Ждите здесь, господин, – прозвучал странный голос сопровождающего, и Гудо уселся на мягкие подушки у складчатой занавеси, за которой мерцали два маленьких светильника.
И опять ждать пришлось недолго. Занавесь чуть качнула чья-та тень, и напротив «господина в синих одеждах» уселась фигура, тщательно укутанная в мягкие одежды. Из кокона одежды выдвинулась маленькая рука и, волшебством пройдя почти прозрачную ткань занавеси, легла на грубую ручищу мужчины.
Гудо не посмел одернуть свою руку, но ему была неприятна эта таинственность, ожидание чего-то, что могло оказаться и опасностью, а более всего то, что он решительно не понимал, чего от него желают. А еще давило то, что нельзя было сказать и слова, и теперь он понял, что и не услышит ни единого слова. Гудо был нем, глух и почти слеп. И это ему очень не нравилось. Хорошо, что эта, почти детская, рука долго не задержалась на его сжатом кулаке. Плохо то, что она вновь протянулась, на этот раз вдавив в кулак «господина в синих одеждах» бархатный мешочек.
Гудо не посмел отказаться, да и отказывать уже было некому. Занавесь все еще покачивалась, провожая таинственного обитателя таинственного дома.
* * *
Гудо так ничего и не понял из своего ночного путешествия. Он и не желал ничего понимать. Теперь он наслаждался морским ветром и тем, что окончательно уверовался в своей свободе.
Неумолимый барабан властвовал над веслами гребцов-невольников, приближая турецкую галеру к европейскому берегу. Еще несколько часов пути и Гудо направит свои стопы… Вот только куда? Все же в Константинополь? Даут так и не указал другой путь, в конце которого его ждала Адела и дети. Он только сказал, что в Цимпе их уже должны ожидать люди покойного отца Франческо, которым четверо стражников начальника тайной службы передадут укрытого мешком Мартина и самого Франческо.
И на том ладно. Гудо так и не сказал молодому генуэзцу и слова за весь путь от Бурсы до побережья. Так и не приблизился к нему, а все его попытки заговорить, властно останавливал движением руки.
На прощание Даут крепко пожал руку своему бывшему «синему псу», с которым провел больше года и вернул бархатный мешочек, который Гудо без сожаления передал после ночного визита в незнакомый дом. После прощального рукопожатия начальник тайной службы указал на готовую к отплытию галеру и сказал:
– Ступив на палубу этого корабля, ты опять пойдешь по пути испытаний и волнений. Это твой выбор. Я еще никогда не встречал мужчину, для которого женщина дороже его собственной жизни. Этого ни я и никто другой не понимает и не поймет. Наверное, это оттого, что живем мы во времена, когда меч в руке куда важнее и нужнее женских объятий. Но я верю, что придут времена, когда отцы будут радоваться детскому громкому смеху, а не оглядываться в тревоге, что на этот смех примчатся враги. Может быть то, с какой самоотверженностью ты отстаиваешь перед богом и людьми свое желание быть с семьей, вразумит опившихся кровью людишек, и они поймут, что счастье для человека – здоровая, крепкая и надежная семья. А у меня ведь тоже была семья. Но, наверное, я чего-то не понимал, если не смог ее уберечь. А может, бог не дал мне такого огромного сердца как у тебя.
Расчувствовавшись, Даут уже сделал, удаляясь, несколько шагов. Но вдруг резко повернулся и крикнул:
– Я прощаюсь, но не расстаюсь с тобой, большой человек в странных синих одеждах! А чтобы ты меня не скоро забыл, я буду напоминать о себе. Когда ступишь на землю Цимпе, загляни в мешочек!
Гудо только слегка улыбнулся. Он присоединил ночной подарок к тому золоту, что находилось в тайном кармане синего плаща и, не обернувшись, поспешил на галеру.
Теперь Гудо стоял на носу корабля и с нетерпением всматривался к приближающемуся с каждым взмахом весел невольников европейскому берегу. Уже скоро он ступит на пристань Цимпе, города сделавшего его рабом, откланяется Сулейману, что, по велению отца, готовит прием османского воинства в предстоящем походе, и тут же отправится в Константинополь. Но отдельно от Франческо и его людей. Теперь «господин в синих одеждах» намерен действовать только сам, опираясь на собственные силы, знания и опыт.
Хотя Даут и обещал помочь, но начальник тайной стражи османов и его обещания остались на азиатском берегу, о котором Гудо никогда не забудет. Да и дадут ли ему вскорости забыть?! Едва человек в синих одеждах ступил на борт корабля, над его палубой из уст в уста пронеслось: «Шайтан-бей, шайтан-бей, шайтан-бей!»
Даже паша галеры, высокий стройный молодой турок в богатых одеждах посчитал своим долгом поприветствовать того, кого сам Орхан-бей окрестил новым именем и обласкал дарами. Но Гудо не вымолвил ни единого слова, и обидевшийся турок только скрипнул зубами.
А вот и он, долгожданный берег. Крики, команды, суета и сутолока. На шатких от времени досках пристани уже собрались носильщики, старейшины, старшины и множество зевак в надежде повстречать знакомых и узнать новости с азиатской родины.
Сложив руки на мощной груди, Гудо так и остался лицом к вскипающему людскими трудами берегу. Он не повернулся и не пожелал увидеть то, как долго стоял у носа корабля Франческо, с надеждой устремив свой взгляд на «господина в синих одеждах». Уже на берегу, коротко поприветствовав людей отца из Константинополя, молодой генуэзец прощально взмахнул рукой Гудо, но тот так и не ответил. Вздохнув, Франческо уселся на поданного коня, и, опустив голову, удалился за стенами ближайших домов.
Только теперь Гудо медленно спустился на куршею галеры. Но он не ступил по ней и несколько шагов. Голос, глухой и печальный, произнес за его спиной:
– Нехорошо, когда друзья, пережившие вместе столько невзгод и опасностей, вот так прощаются. Даже руки не пожали…
Гудо в гневе обернулся. От его испепеляющего взгляда гребцы-невольники тут же опустили головы. Лишь одна голова не склонилась. Огромная голова в большом полотняном мешке с вырезами для глаз и рта.
«Господин в синих одеждах», изловчившись, поймал за ворот куртки мальчишку разносчика:
– Сними с этой головы мешок, – приблизив свое страшное лицо к оторопевшему турчонку, велел Гудо.
Мальчонка побледнел:
– Капитан-паша не велел. Лицо этого человека наводит печаль на господина, и он не может петь в усладу своему сердцу, когда желает его душа.
– Сними, – чуть скривил губы Гудо.
Мальчишка не посмел ослушаться самого Шайтан-бея и тут же, соскочив между банок гребцов, стащил с первого загребного мешок, укрывающий его лицо.
– Ах, – только и вымолвил «господин в синих одеждах».
– Да, это я, несчастный капитан Никос. Это мое лицо Минотавра не желает лицезреть турецкий паша и его утонченная душа.
– Как же так? – растерялся Гудо.
– Нас захватили уже через час, после того, как мое суденышко отплыло от Галлиполи, высадив вас. Теперь я несчастный раб вот на этой галере. А там дальше, по правому борту трое из моей бывшей команды. Вот так сложилась наша горькая судьба. Хотели порадовать семьи неожиданным заработком, а угодили в рабство.
