Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)
Какой интерес королю, по прозвищу Сильный, перед которым склоняют головы соседи короли и даже император Византии, с которым вежливо говорит сама Венеция и не смеет укорять сам папа римский, до какого-то герцога с каких-то островов. Тем более, что первый из рода Санудо принял герцогскую цепь, сидя на купеческой скамье. На это не раз указывали Джованни Санудо сильные мира сего. Непременно укажет и круль сербов. Когда будет разгневан. А он непременно будет разгневан, когда узнает, что с ним настойчиво желает говорить герцог наксоксский. Поэтому нельзя просто постучаться в дверь на ночь глядя, имея виды на грандиозное будущее. Нельзя сразу оказаться в числе всех прочих гостей. Нельзя быть облезшим котом, нырнувшим в чуть приоткрытую хозяином дверь.
А гостей должно быть много. Ведь Стефан Душан объявил большую королевскую охоту. Объявил еще зимой и с большим умыслом!
С одной стороны это действительно охота – любимейшее, кроме войны, занятие и увлечение благородных правителей. И на каких еще землях подвластных королю сербов и греков ей состоятся, как не в богатейших горах Эпира. Только в этих горах, густо поросших лесом и кустарником, пронизанных сотней речушек и ручейков, изобилует такое количество зверья и дичи, что куда не выстрелишь из лука – попадешь в птицу или мелочь пушистую, а куда не брось копье – угодишь в медведя или оленя. Только здесь есть места, где волк с удивлением остановится при виде сидящего на коне человека, где лисы не слышали заливного лая охотничьих собак, а рыбы в тихих озерах столько, что можно ловить руками.
Ни в каких других горах и лесах Греческого полуострова не осталось столь изобильного места для охоты. Постоянные войны, нашествие чумы и, как последствия их, – голод, уже почти полностью истребили дичь и на равнинах Фессалии и в горах Парнаса, и на Аркадийской возвышенности, и на холмах Мессении, и даже в лесах Македонии.
Только суровые и малодоступные горы Эпира сохранили свои богатства из-за малочисленности населения и непригодности ее ландшафтов для перемещения войск и сражений.
Но главная в этой охоте вторая сторона – главенствующая, политическая!
Когда на охоту зовет государь, владеющий почти всей Грецией, опытный военачальник, под рукой которого огромное, испытанное в боях войско, властолюбец, хищно посматривающий на соседние земли, гордец, советчик которому только Бог, то волей-неволей приходится ехать в дальние земли, чтобы попытаться все разнюхать и узнать. А еще лучше пристроить нос по ветру и не ошибиться в выборе друзей, и не попасть в число врагов тех, кто может стереть с лица земли и память о глупце, поленившегося явиться на великую королевскую охоту.
Так что лучше подождать в лесу до утра, а там, как Бог подскажет.
Тем более, что никто не торопит герцога наксосского. Все сопровождающие Джованни Санудо, как будто в предчувствии больших событий, решили отдаться отдыху в лесу недалеко от реки, за которой располагался город Арта. Более того, благородная часть сопровождающих, с подачи легкой удачи властелича Стешко, уселась возле большого общего костра.
Сам Стешко, будучи уже два дня, после ночи в Айхо, навеселе, устроил пирушку от щедрот селян, а точнее селянок, оставшихся довольными пребыванием гостей в селении. Он то и дело приносил от своей повозки варенное и копченое мясо, лепешки, сыр и, конечно же, вино. Это давало ему видимое право нависать над молчаливыми девушками Джованни Санудо и беспрерывно призывать их к веселью.
Он даже положил ладонь на плечо старшей из них. Но тут же рука властелича была силой отстранена сидевшим рядом молчаливым «каталонцем». Шаг к сербу сделал и закованный в железо Арес. Стешко тут же вспыхнул, но, встретив твердый взгляд рыцаря и оценив готовность телохранителя герцога, виновато улыбнулся. Что-то сказав на своем языке, Стешко отправился за новым кувшином веселящего напитка.
«Чисто молодые петушки из-за курочки, – усмехнулся Джованни Санудо. – Знали бы они, из каких кровей эта курочка. Вот смеху-то было»…
Вернулся Стешко, как ни в чем не бывало, и, налив вина в кружки всех желающих, уселся напротив Греты:
– Четыре года назад мой отряд стоял на этом же месте. Византийцев с их наместником Никифоросом от нас отделяли лишь воды Арахтоса. Завтра мы перейдем эту реку по знаменитому мосту, по которому я первым бросился в бой за нашего круля.
– Так вот чем знаменит этот мост, – с усмешкой произнес бородатый «каталонец».
Стешко крепко сжал рукоять меча и зло блеснул глазами. Он что-то опять произнес на своем языке, отпил вина и, стараясь сохранить равновесие в голосе, ответил:
– Я просто воин нашего великого круля. А мост знаменит тем, что он единственный на Арахтосе. Говорят, что эта река была создана древними богами, чтобы ни один из тех, кто попал в подземное царство мертвых, не мог вернуться к живым. И живым она не позволяла заглянуть в мир теней. Ее непредсказуемые воды лишили жизни многих глупцов, желавших похвастаться тем, что говорили с мертвыми.
– Бог един! – громко воскликнул священник. – И негоже христианину вспоминать об идолах язычников.
– Оно верно, – сразу же согласился сербский властелич. – Только я хотел сказать об этом мосте…
– Говори! – все с той же усмешкой предложил бородатый рыцарь.
Серб скрипнул зубами, но увидев, что лица всех присутствующих повернуты в его сторону, тут же улыбнулся:
– Было такое. Арахтос не терпел мостов. Коварная река ждала, пока люди соединяют ее берега. Она даже позволяла некоторое время переходить себя. Но не долго. Только один день. Ночью ее бурный поток сметал мост. И не важно из чего его возводили. Из дерева или камня. Утром река спокойная, а моста как не бывало. Так было до тех пор, пока на берега Арахтоса не пришли могучие римляне. Они решили Арту сделать торговым городом. Ведь он лежал на перекрестке многих торговых путей. Но для этого нужен был мост. Они согнали тысячи людей. Сотни из них утонули или были убиты римлянами, разгневанными неудачами. Но построенный мост каждую ночь разрушался. И тогда к римлянам пришел седовласый старик, потомок додонских жрецов[78]78
Додон – древнейшее святилище Эпира. Жрецы Додона предсказывали волю богов по шелесту листьев священного дуба.
[Закрыть]. Желая спасти множество жизней своих земляков, он выдал тайну реки…
В горле Стешко от долгих слов пересохло. Он встал, чтобы принести из повозки полный кувшин.
– А какая тайна у реки?
Серб тут же уселся на место. Впервые за три дня путешествия старшая из девушек нарушила необязательное для нее молчание. Ее нежному, мягкому голосу улыбнулись все сидящие у костра. А еще тому, что она так странно говорила на венецианском языке. Странно и неправильно, но понятно для всех.
– Тайна?
Стешко выпрямился. Теперь все смотрели на него. А более всех любопытством горели глаза девушек. При других обстоятельствах он бы потребовал за продолжения своего рассказа, как самое малое, поцелуй. Молоденькие девушки любят россказни о страшном и таинственном. А Стешко любит и умеет рассказывать. Так что поцелуй – это малая плата за его умение. Если бы не эти проклятые «каталонцы», священник и герцог со своими закованными в железо псами, он бы и вина в девушек влил, и рассказал, что повеселее и полезнее для тела…
– Это тайна древних богов. Это были злые боги, трепетно оберегающие свои тайны от смертных. И только жрецы Додона могли проникнуть в них. Но и жрецы оберегали тайны богов, страшась их кары. Но римляне были злее богов. Их кара настигала строителей моста сразу же после его обрушения. Чтобы спасти многих, жрец решился предать богов…
Стешко опять встал, оглядываясь на свою повозку.
– Тебе, серб, на ярмарке сказки сказывать. Говори, в чем тайна и тогда уж иди за вином.
Властелич хмуро глянул на опьяневшего рыцаря бородача и не довольно вздохнул. Стоя и не отрывая глаз от старшей из девушек, он закончил рассказ:
– Жрец сказал, что река позволит стоять мосту, если в каждый из ее каменных опорных быков замуровать девственницу. Живую! Говорят, что когда по мосту проходит девственница, души замурованных просят ее спеть песню, чтобы освободит их из каменного плена.
– А какую песню нужно петь? – живо поинтересовалась младшая из девушек.
– Не песни петь, а молиться нужно Господу нашему Вседержителю. Не слушать глупых россказней на ночь, а семь раз по три раза повторить Pater noster. А целомудренной девушке еще нужно вознести молитву Деве Марии, оберегающей ее девственность, – громко и поучительно произнес священник.
Он помолчал и уже мягче продолжил:
– Девушка всегда должна иметь в душе образ Богоматери. Только тогда она будет чиста помыслами и полезна своему будущему мужу. Будьте верны Деве Марии, и тогда она поможет в трудное время, послав вам в помощь двенадцать своих служанок. Их имена хорошо знакомы благочестивым женам: Умеренность, Замкнутость, Стыдливость, Внимание, Благоразумие, Робость, Честь, Усердие, Целомудрие, Послушание, Смирение. И старшая из них – Вера!
Мне были по сердцу ваша скромность и молчаливость. Это признак благородного воспитания. Сказано в святых письменах: «те девушки, которых в детстве не учат быть молчаливыми, вырастают лживыми, что приводит к разрушению дома»…
– Убором женщины молчание служит! – вдруг выкрикнул изрядно охмелевший Юлиан Корнелиус.
Священник неодобрительно глянул в его сторону.
Лекарь смутился, и пробормотал:
– Это слова самого Аристотеля[79]79
Древнегреческий мудрец.
[Закрыть]. Самого мудрого из живших!
– Сказано в Писании: «Если кто из вас думает быть мудрым в веке сём, тот будь безумным, чтоб быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом».
Юлиан Корнелиус посмотрел на строго произнесшего эти слова священника, потом на нахмурившегося герцога и смиренно склонил голову:
– Это всего лишь слова из книги о древних мудрецах.
И на это у достойного слуги божьего был достойный ответ:
– Сказано: «Составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела. Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека!»
– Это тоже сказано в книге. В священной книге Екклесиаста. Стих двенадцатый, – глухо пробормотал ученый лекарь.
Джованни Санудо в сердцах сплюнул.
Священник же сложил руки у чрева своего и тихо сказал:
– Говорил пророк Исайя: «Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны перед самими собой!»
* * *
– Трогай, – громко велел Джованни Санудо и по корабельной привычке махнул рукой.
Знаменоносец поднял выше большой герцогский знак и затрубил в рог.
Напряглись и зафыркали кони, лязгнул металл оружия и доспехов, заскрипели дощатые колеса повозок.
– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti[80]80
«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа».
[Закрыть]! – громко воскликнул священник, благословляя, хотя и короткий, но путь.
«И это путь. Опять путь. Вечный путь. От колыбели до могилы. Шагать, шагать, шагать…»
Джованни Санудо провел рукой по лицу. О чем это его мысль? Что-то засело в его голове. Когда? Да, когда?
Герцог оглянулся.
Действительно, это то, чего и желалось. Несмотря на личную скудость средств и возможностей, въезд в Арту герцога Наксосского будет выглядеть подобающе. Все же герцогский стяг, три повозки, закованные в броню Арес и Марс (которых можно принять за рыцарей), два истинных рыцаря «каталонца» со своими значками на копьях, священник, конные и пешие воины. И пусть конные воины это сербы Стешко. И пусть они сразу же после въезда в город отделятся. Но они пока есть в колонне, и это будет замечено теми, кто обязан следить со смотровой башни за пребывающими гостями.
Ах, да! Еще две прелестные и благородные (Джованни Санудо широко усмехнулся) девицы на выданье. Еще кормилица с младенцем…
Герцог тут же нахмурился. Младенец… Испорченный младенец. Проклятое чудовище в синих одеждах вырвало дитя из планов Джованни Санудо. На что теперь пригодится младенец с таким видимым изъяном? Ладно, время покажет.
Воспоминание об испорченном мальчонке заметно подпортило настроение герцога, но следующая мысль заставила Джованни Санудо сжать кулак. Он вспомнил то, что занозой застряло со вчерашнего дня в его мозге. Точнее несколькими занозами. Нет, не слишком и болезненными, но все же раздражающими.
…А началось с того, что в полдень походная колонна Джованни Санудо вышла из чащобы леса на открытую поляну. Просто черный лес разжал свои объятия, расступился вековыми стволами, поросшими мохом, поклонился густо сплетенным кустарником, и уступил свое мрачное гостеприимство светлым краскам открытого пространства.
Невелико оно это открытое пространство. Но после темных серо-зеленных тонов бесконечного леса, салатовый от щедрот солнца травяной ковер поляны радовал глаза не только мягкостью цвета, но и изобилием первых цветов, что искорками переливались под нежным ветерком. Эту красочность не портили несколько узких дорог, расходящиеся в три стороны от небольшой каменной стелы, оберегающей эту развилку.
Этот каменный столб был так стар, его пористая, черная поверхность казалась старше самих гор. Будто эта стела не была воздвигнута волей и руками людей, а сама поднялась из недр земных еще до того, как стали расти сами горы. Время, ветра, дожди и снега округлили ее грани и изрядно подпортили верхушку столба, но глубоко высеченный в теле стелы рисунок был весьма заметен и понимаем.
– От этого столба пойдем направо! – громко воскликнул едва державшийся на коне и никак не трезвеющий Стешко.
– Это не столб! – так же громко воскликнул также хмельной Юлиан Корнелиус, – Это охранник перекрестков в античной Греции. Это Герма[81]81
Статуя бога Гермеса, охраняющие покой дома. Обычно это были камни, на которых были высечена голова, и фаллос бога. Устанавливались при входе в жилище, а так же на перекрестках улиц и дорог.
[Закрыть]. Статуя! Я видел ее на картинках в древних книгах, что были доступны студентам в хранилищах университета. А видел и запомнил, потому что… Посмотрите. Все посмотрите! Вы видите, какой у него высечен огромный и возбужденный фаллос! Если прикоснуться к фаллосу бога, то будешь весь путь под его защитой.
Ученый лекарь, то ли под действием вина, то ли от того, что вспомнил бурные студенческие годы, соскочил с коня и подбежал к каменному столбу. Он тут же положил руки на срамное изображение и, повернув голову, радостно сообщил проезжающим:
– Теперь с нами удача и защита древних богов.
– Стыдись, сын мой! – гневно воскликнул священник. – Ты прикасаешься к идолу. Тьху, тьху! Изыди он в пекло.
– На тебя девицы смотрят, – хмуро отозвался с седла бородатый рыцарь-«каталонец».
– Эй, лекарь! Конь убежит травку щипать, – весело засмеялся Стешко.
Юлиан Корнелиус поспешно догнал своего идущего в строю коня и проворно вскочил в седло. Ему хотелось говорить. Вернее вину, бурлящему в его теле:
– И никакой это не идол. Слышите, святой отец? Это преклонение давних народов. Я бы сказал обожествление мужского органа. Древние ученые мужи указывали, что только тот, у кого большой и сильный фаллос может стать правителем достойным царствовать над своим и другими народами. И напротив! В сарацинских книгах говорится о том, что есть племена черных людей, в которых вождей убивают, если они не могут удовлетворить за раз трех женщин! Еще хуже тем, кто оскоплен. Их и в войско не берут, и за общий стол не сажают, и в храм не пускают. Смешно. Да?
– Нет, сын мой, не смешно. Язычники, не познавшие слова божьего, – единственно откликнулся священник.
– Язычники! – рассмеялся Юлиан Корнелиус. – Да в Библии… Если я не ошибаюсь, во Второзаконии сказано: «У кого раздавлены ятра, или отрезан детородный орган не может войти в Царство Божье». Тот даже с Богом говорить не может!
Стешко так же рассмеялся и протянул ученому мужу кувшин с вином:
– На, лекарь, выпей вина! Чтобы у нас и сыновей наших были каменные фаллосы. Смотри! Стоят ведь века и стоять будут эти… Как их?
– Гермы, – с трудом тогда оторвался от кувшина Юлиан Корнелиус…
Вспомнив вчерашний полдень, Джованни Санудо твердо решил:
«Проклятый лекарь. Глупец и болтун. Такому не стоит доверять… Только тот, у кого большой и сильный фаллос может стать правителем достойным царствовать над своим и другими народами… Ничего не стоит ему доверять. Ни тело свое, ни мысли. От него нужно избавиться. А еще? Да, еще…»
Нужно было разобраться и с другими занозами. Более задиристыми, и оттого более мучительными.
…Уже через несколько часов после светлой поляны на узкой горной дороге, путь Джованни Санудо преградило множество повозок, на которых и вокруг которых было более сотни вооруженных топорами и копьями мужчин. Все они, несмотря на теплый весенний день, были в бараньих полушубках и высоких овчинных колпаках. Их лица с характерными длинными усами и бритым подбородком выражали холодную решимость держаться дороги и не сделать шага назад.
Из повозок густо, как гроздья винограда, выглядывали женские и детские головы. Их масленые глаза также не предвещали ничего хорошего. Казалось, крикни кто-то из этого застывшего на дороге племени овечьих шкур, что-либо крикни, и мужчины в ледяном безмолвии станут колоть и рубить встречных путников, а их жены и детишки тут же примутся снимать с раненых одежду и добивать их ножами.
– Арнауты[82]82
Досл. «албанцы» – субэтническая группа албанцев, выделившаяся из собственно албанского этноса между 1300–1600 годами в ходе «балканских миграций», вызванных нашествиями крестоносцев и ослаблением Византийской империи. Позднее нашествием турок.
[Закрыть], – почему-то шепнул герцогу Стешко, и оглянулся на своих всадников, – Много их. Придется уступить дорогу.
Джованни Санудо вспыхнул:
– Слон не уступает дорогу муравьям.
– Не знаю, кто такой слон, но в наших краях говорят, что только глупый медведь с муравьями сражается. Мы их пропускаем на всех дорогах. Пусть идут куда желают. Так их меньше на западной границе. Меньше, а значит спокойнее. Дикие люди, и нравы их дикие.
– Но голова у них есть на плечах. Они не слепые и видят мой благородный флаг.
– Не уступят. Они, как горная река. Расшибается о камни, бурлит, крутит, но не останавливается.
– Арес, Марс! – подозвал герцог наксосский. – Пусть попробуют эти камни.
– О, Господи! – вмиг протрезвел Стешко.
– Постойте, постойте! – воскликнул также протрезвевший лекарь. – Там всадники. И кажется благородные!
Медленно раздавливая густую толпу, из-за повозок выехало несколько всадников в богатых одеждах. Они издали помахали своим флагом и, дождавшись сигнала знаменоносца герцога, пришпорили коней.
Вскоре они остановились в пяти шагах от Джованни Санудо.
– Я правитель Мореи[83]83
Средневековое название полуострова Пелопоннес. Южная оконечность современной Греции. Своё название Морея получила от славянского «море», поскольку славяне, завоевывая греческие земли в VIII–X в.в. достигли Средиземного моря.
[Закрыть] Мануил.
Услышав достойное уважения имя, герцог склонил голову:
– Джованни Санудо. Герцог наксосский.
– Наксосский? – явно потешаясь, призадумался Мануил. – Это… Это… Да, да! Припоминаю. Острова, острова, острова. Что же вы здесь делаете? Среди гор? Здесь морские свинки[84]84
Дельфины. Их мясо считалось пищей для бедняков.
[Закрыть] не водятся. И здесь, конечно же, не море, чтобы спокойно разойтись двум кораблям. Младший уступает дорогу старшему. Наверное, даже на островах знают, что деспот Мануил сын византийского императора. Ему и первому дорога.
Джованни Санудо нахмурил брови. Этому молодому правителю Мореи было не более двадцати пяти, может, чуть старше лет. Но слава о нем как о великом воине и правителе, облетела средиземноморье. Второй сын византийского императора Иоанна Кантакузина и Ирины Асень, правнучки величайшего из болгарских царей Ивана Асеня, Мануил за несколько лет навел порядок в землях Пелопоннеса.
Эта земля, некогда непобедимых спартанцев, была совершенно опустошена. И не только турками, которые, уже имея значительный флот, беспрерывно атаковали берега, но и христианами Ахайи, с севера нападавшими на владения своего господина. По сути на Пелопоннесе шла междоусобная война тех, кем Мануил назначен был править.
Города опустели. Неукрепленные селения были полностью сожжены и разграблены. Каждый убивал каждого. Греки, славяне, цыгане, валахи, албанцы резали друг друга и радовались, если соседнее селение ночью уничтожили безжалостные турки.
Скорее от безвыходности и отчаяния византийский император отправил в эти кровавые земли своего сына. А оказалось это действие угодным Господу.
Уже через год Мануил принял от отца титул деспота[85]85
В Византийской империи деспот («владыка»).
[Закрыть] – титул, даруемый императором наиболее приближенным лицам (Территория, управляемая деспотом, называлась деспотат), и принял по достоинству. Внутреннее кровопролитие прекратилось. Архонты[86]86
Византийские феодалы.
[Закрыть] склонили головы и согласились дать деньги на постройку флота, чтобы охранять берега Пелопоннеса от набегов пиратов. Но собравший эти деньги, по велению Мануила, архонт Лампудиос поднял восстание против своего господина.
Имея большую армию из мятежных архонтов, Лампудиос потешался над отрядом из трехсот всадников и двухсот арнаутов, что привел с собой на бой Мануил. Но уже через час всадники Мануила разбилили и рассеяли мятежников. Говорят, что большинство из этих всадников были презираемые жителями Балкан рыцари-«каталонцы».
С некоторой надеждой на копейные значки своих попутчиков рыцарей-«каталонцев» Джованни Санудо и обернулся. Ведь ему совсем не желалось продолжать разговор, который ранил оскорблениями его сердце и душу. Ведь Мануил не просто так решил показать свое старшинство. Он наверняка многое знает о делишках островного герцога. Недоказанных и невыявленных. И все же не весьма лицеприятных. Скорее всего, деспот Мореи желает избавиться от темной личности, рисующей свои круги на глади Ионического моря. Вот и желает кровопролития. Может даже вызвать на поединок.
Сражаться с молодым и храбрым всадником – дело не предсказуемое. Даже если сбросит герцог заносчивого мальчишку с коня, или даже убьет, это совсем не на пользу Джованни Санудо и его плану. Поединка совсем не желалось. А еще более не желалось вступать в групповой бой на лесной дороге, где быстрые и жестокие арнауты имели значительный численный перевес.
Мануил усмехнулся и, приподнявшись на стременах, также бросил свой взгляд на копья приближающихся на разговор рыцарей.
– Что я вижу?! – в восторге воскликнул деспот Мореи. – Желтые и красные цвета Барселоны и Каталонии! И они же цвета моего флага! Это рыцари из Испании?
– Нет. Это рыцари из Афин. Истинные каталонцы. Мои гости, – вежливо ответил герцог.
– Вот как! Друг моих друзей… – несколько поостыл Мануил. – И кто же это?
Деспот Мореи не удержался и поспешил навстречу «каталонцам». Через миг он бурно приветствовал афинских рыцарей и для беседы отвел их назад по дороге.
– Куда Мануил ведет этих арнаутов? – в голос задал себе вопрос Джованни Санудо.
На вопрос тут же отозвался властелич Стешко:
– Известно куда. На свои земли. Не может земля быть без людей. Зачем она тогда нужна? Одни погибают, другим от этого польза.
– Польза… Какая польза греческой земле, когда на ней осталась горстка греков с их высокой духовной культурой и умением растить виноград и пшеницу едва ли не на камнях? Что этой земле дадут полудикие народы?
Стешко пожал плечами:
– А что поделать, когда самих греков еще меньше чем горстка? Одних убили соседи, других унесла чума.
– То-то и оно… – печально закивал головой герцог насоксский.
Неужели придется и на свои острова завозить арнаутов? Ведь на Архипелаге с каждым годом население убывает. Стремительно убывает.
Да это еще не так печально, как в первые годы правления первого из Санудо Марко Санудо, близкого родственника самого великого из дожей – Генри Дандоло. Когда Марко объезжал свои острова сто пятьдесят лет назад его печали не было конца. Пустынные клочки земли среди волн моря, на которых хозяевами были дикие животные. Куда поделись коренные греки – создатели великолепных храмов и террас для земледелия? Почему в городах и селениях только кошки и собаки? Как получилось так, что могучие греки исчезли с островов?
Только ли бесконечные войны и страшные болезни стерли их с благодатных островов? Или сами греки стали настолько мелки и бессильны, что не смогли противостоять нашествию врагов и кары небес? Где вы потомки Геракла и Ахилла, Кимона и Перикла, Аристотеля и Александра Македонского?
Марко Санудо тогда решил проблему. Решил чисто по-купечески, ибо купцом он был от Бога! Он приглашал, а точнее покупал греков из Европейского и Азиатского материков. Освобождал от налогов, закупал зерно для посевов, лозу для виноградников и множество рабов в помощь поселенцам. Тогда он мог это себе позволить. Ведь в его руках было золото из Константинополя. То золото, что он получил после взятия столицы Византийской империи крестоносцами, как арматор[87]87
Судовладелец.
[Закрыть], на своих кораблях доставивший едва ли не половину войска Христового. Так устроил сам дож Генри Дандоло!
Из-за этого золота христиане из многих уголков Европы вырезали сто тысяч христиан Константинополя! А потом нашли в домах убитых и в храмах столько серебра, золота и драгоценных камней, что даже самый нищий из крестоносцев стал богаче своего феодала, нежелавшего отпускать его в поход.
Еще бы! Только в храме Святой Софии было столько золота, что для его вывоза пришлось в святое место пригонять ослов и мулов. Изрубив в куски один только святой престол, слитый из золота с драгоценными камнями, они нагрузили с десяток мулов. Да так нагрузили, что вьючные животные не могли подняться, скользили и падали на мраморном помосте. Тогда их стали поднимать копьями. От этих ран скотина опорожнялась, и этим и своей кровью оскверняя святилище.
Но разве горящим от жадности христианам было до этого дело? В их глазах и руках было золото, золото, золото!
Эх, были славные и выгодные времена!
У Джованни Санудо нет столько золота, как у его предка, чтобы заселить колонистами греками поселения своего Архипелага. Более того, у него не так уж и много воинов, чтобы защитить тех, кто есть. А подданных становится все меньше. Половину сожрала проклятая чума. А остальных методично вывозят с островов проклятые турки-османы во время своих пиратских набегов.
Проклятые османы! Проклятие всей жизни Джованни Санудо. Заноза, которую невозможно вытащить из мозга. Она постоянно сверлит разум герцога наксосского и требует отмщения!
А тут еще и мелкие занозы…
– Езжайте, герцог. Путь для вас сегодня свободен! – воскликнул возвратившийся деспот Мореи.
Одной занозой меньше.
А еще… Неужели все же придется завозить на острова арнаутов? Это если план герцога провалится и придется ему остаток дней провести на островах Архипелага. Эту занозу пока не вытащить. А сколько их еще в голове Джованни Санудо!
* * *
«Что это? Ах, да! Это знаменитый мост через Арахтос. И что в нем знаменитого?»
Джованни Санудо с огорчением посмотрел на длинный, узкий, арочный мост, сложенный из дикого камня, на котором едва умещалась повозка.
– Ну, чего стал?! – закричал Стешко на возчика.
Тот проворно соскочил, на выложенную камнем, дорогу перед мостом и взял правую лошадь под узду. На место возчика тут же уселись девушки.
– Шагом! – велел герцог и мельком глянул на девушек.
Те быстро опустили головы, но едва его светлость отвернулся, продолжили свой спор:
– Мы же хотим помочь этим несчастным душам?
Кэтрин кивнула головой:
– Хотим. Давай все же споем «Ave Maria[88]88
Радуйся, Мария – католическая молитва.
[Закрыть]».
– Я не слышала эту песню. В нашей маленькой церкви только молились, – огорчилась Грета.
– А я пела ее в соборе. Знаю. Тогда вот что; ты пой свою песню, а я свою. Хорошо?
– Хорошо.
Едва кони ступили на камни моста, Джованни Санудо услышал:
Девочкам маленьким самим без причин
Ходить в лес нельзя, нельзя.
На тропинках встречается много мужчин
Говорить с ними нельзя, нельзя…
И тут полголоса Греты покрыла своим высоким распевом Кэтрин:
Радуйся, Мария, благодати полная!
Господь с тобою;
Благословенна Ты между женами,
И благословен плод чрева Твоего – Иисус.
Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных,
Ныне и в час смерти нашей. Аминь.
Хорошо пела младшая из девушек, высоко, на чистой церковной латыни. Пела так, что душа открывалась. Заслушаться можно. Если бы ей только не мешала глупая детская песенка на жестком германском наречии:
Коварных речей не слушай, беги
Оглядываться помни нельзя, нельзя.
Оглянешься, волком станет он
Убежать от него нельзя, нельзя…
«Дети… Какие они все такие еще дети. Глупые дети, наслушавшиеся глупых россказней».
Джованни Санудо даже улыбнулся. Жаль, что он никогда не сможет улыбнуться песням своих детей.
«И кому это было угодно… Господу или сатане?», – в который раз прозвучал в душе герцога проклятый вопрос. Нужно было уйти от него, чтобы вновь не завести его в болезненные уголки сердца.
– Ну, чего опять стал? – громогласно спросил едущий сзади повозки Стешко.
Джованни Санудо повернулся в седле.
Пара коней повозки остановилась на середине моста, и, вытянув передние ноги, упрямо задирала головы верх.
– Чего стали? Пошли, пошли! – закричал возчик, и стал ладонью бить по конским губам.
Кони мотали головами, дергали ушами, взмахивали хвостами, но упорно не желали двигаться с места.
– Я вам сейчас…
Стешко соскочил со своего коня, протиснулся между повозкой и поручнем моста. Он сердито глянул на девушек:
– В лесу нужно было петь.
Едва девушки скрылись в шатре повозки, властелич дал волю своей плетке.
– Пошли, пошли, пошли!..
– Не нужно их бить. Они же живые! – выкрикнула, на миг высунувшаяся Грета, и что-то сердито добавила на языке своих земель.
Ответить ей Стешко не успел. Сильный порыв ветра, сорвавшийся с вершины ближайшей горы, запутал серба в плаще, затем поднялся ввысь и оттуда всем невидимым телом ударился о проезжую часть моста. Потеряв на мгновение силу, ветер утих, но еще через мгновение собрал пыль и погнал ее вдоль правого перила. Достигнув края моста, ветер нырнул под него. И тут…
Мост мелко задрожал, как человек, не смеющий, но желающий заплакать. Такой человек помимо воли начинает тихонько скулить, жалобно для окружающих и незаметно для себя. Каменный мост не скулил, он вначале тихо, а затем более отчетливо завыл. Завыл болью воздушного потока, трущегося о шершавые от времени арки моста. Завыл, угодив на время своей плотностью в пустоты каменных быков. Завыл, коснувшись холода горной реки. Завыл тысячью мелких причин, слившихся в протяжный звук, что заставил стоявших на мосту и возле него людей перекреститься трижды.
– Девы плачут, – тихо вымолвил возчик.
Стешко мрачно посмотрел на него и что силы хлестанул под брюхо ближнего коня. Тот заржал от боли и с силой потянул повозку и второго коня.
* * *
Джованни Санудо был вне себя. Будь он на «Виктории» уже давно бы летели во все стороны от его мощных ударов слуги и те, кто подвернется, не успев спрыгнуть с пути его светлости.
Еще бы не гневаться. Во всем проклятом городишке не нашлось достойного места для великого герцога наксосского. Все дома и домишки, хозяйственные постройки и хлева, грязные таверны и даже храмы были забиты сотнями благородных гостей, их воинами, слугами, оружием, утварью, мешками и корзинами. Лошади, тягловые быки, мулы и ослы загромождали прямые, еще римские улицы, беспрерывно жуя сено и вываливая кучи навоза под собственные копыта.
А еще эта людская сутолока. Кто-то бежал с пустым кувшином, кто-то раскачивался, припадая к горлышку полных. Кто-то злобно ругался и махал кулаками, кто-то преспокойно сопел в глубоком сне возле лишенных окон стен домов, выходящих на улицу. Кто-то разносил горячий хлеб и тыкал каждому встречному его под нос, кто-то застыл в холодном поту, в сотый раз хватаясь за пояс, на котором весел кошель с деньгами.
