Текст книги "Проклятие палача"

Автор книги: Виктор Вальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

Глава третья

– Садись Пьетро. Налей мне и себе. Вот так. Давай выпьем за «Афродиту». Славная была галера. Вовек ее не забуду.

Джованни Санудо в два глотка осушил бокал, и, сузив глаза, с легкой усмешкой стал наблюдать за тем, как капитан сгоревшей галеры поминает свой корабль. Это наблюдение до боли сжало горло Пьетро Ипато. Сжало, но все же позволило дышать, и даже тоненькой струйкой пропускать терпкое вино.

Знакомые с юных лет, объединенные любовью к морю и кораблям, спаянные многими сражениями, тайными и грязными делишками, эти мужчины так и не стали друзьями. Да и какая может быть дружба между господином и слугой, равно как и между волком и собакой.

– Что скажешь Пьетро? – с легкой усмешкой спросил господин.

Капитан Ипато растерянно и жалко посмотрел на герцога. Так смотрит собака, когда у самого ее носа внезапно из темноты выдвигается волчья пасть. Уже не убежать, страх забрал ноги, но поскулить еще можно.

Капитан поскреб в своей черной с широкой проседью курчавой бороде и медленно стал докладывать обо всем, что произошло на переданном ему во временное командование «Виктории». Наблюдая за тем, как согласно кивает головой герцог, Пьетро Ипато взбодрился, и уже более твердым голосом закончил:

– Господь и ветер по-прежнему благосклонны к нам. Если будет на то ваша воля, сегодня ночью я отойду на милю от берега, и поведу корабль под парусами. Это сократит время нашего пути на два дня.

Джованни Санудо удовлетворенно кивнул головой.

– А скажи мне, Пьетро, как там наши неожиданные гости?

– Этот несчастный лодочник и его живой груз?

– А что у нас появились еще гости? – сердито засопел на явно расслабившегося капитана его господин.

– Нет. Не появились, – опустил глаза Пьетро Ипато. – Как вы и велели, их хорошо кормят, дают по просьбе горячую воду и все такое… Вот вчера лекарь попросил собрать для снадобья крысиный помет и паутину. Кажется, этот лодочник поправляется. Так что наш комит скоро с удовольствием вышвырнет его и этих «Евиных дочек» из своей коморки.

– Наш Крысобой просто в нетерпении, – рассмеялся Джованни Санудо.

Смех господина капитан Ипато дополнил своей широчайшей улыбкой. Им обоим было хорошо известно, что свирепый комит тайком, глубокой ночью затаскивает к себе в каюту палубных мальчишек. То ли Крысобой запугивает, то ли подкармливает, то ли дает подарки или деньги – неизвестно. Но из дощатой коморки не исходят настораживающие звуки, и мальчишки никому не жалуются. Сам комит догадывается о том, что герцогу известно о его ночных проделках. Ведь от Джованни Санудо не возможно ничего скрыть. И если господин изволит не замечать маленьких слабостей своего слуги, то тот должен с особым рвением служить своему повелителю.

Что собственно и делает комит Крысобой. В преданности своей он, пожалуй, не многим уступает Аресу и Марсу.

А что знает о слабостях самого Пьетро Ипато великий герцог? Только ли то, что капитан выказывает явное презрение к женщинам. Он даже избегает этого слова, как и женских имен. Они все для него «Евины дочки». Греховодницы, рожденные от первой грешницы Евы. А некоторые юноши, что рядом с Ипато, это не грех. Это необходимое покровительство, без которого на море не обойтись.

И все же это опасная греховная слабость, за которую можно и на костер угодить. Если того пожелает герцог Санудо. А еще герцог платит за службу серебро, предоставляет жилье, вино и многое другое. Так что в глазах старого капитана Ипато господин не прочтет ничего другого как только преданность и готовность исполнить любой приказ и пожелание.

– Ты сам выводишь «Евиных дочек» на прогулку? – усмехнулся Джованни Санудо. Усмехнулся от того, что его капитан как обычно, когда употребляли его «Евиных дочек», нервно осмотрелся по сторонам.

– Как вы и велели. Только ночью, когда все спят. Разве что Крысобой рядом. Но я же говорю, он не отходит от дверей своей коморки. Под нею и спит.

Об этом Джованни Санудо уже говорил со своим комитом. Но тот ничего интересного не смог сообщить. Ведь раненый говорит очень мало и очень тихо. К тому же часто на незнакомом Крысобою языке. Женщина и девушки поступают так же. А если что и слышит комит, то это касается лечения ран лодочника, в котором одна из девушек по имени Грета принимает большее участие, чем сам венецианский лекарь Юлиан Корнелиус. А еще Крысобой в подробностях рассказал о том позднем вечере, когда волею проведения галера и утыканная стрелами лодка столкнулись нос к носу. Все рассказал, не утаив и того, что венецианцы предлагали ему четыре золотых дуката. Невероятные деньги, от которых комит отказался. Лодку привязал лишь только по той причине, чтобы поутру получить ясное повеление от великого герцога. А не с каким либо умыслом. Господи сохрани от такой глупости!

Может, взял золото, а может, и нет. Путь долог, еще успеет Джованни Санудо в этом разобраться. А пока…

Герцог наксосский повернул голову налево. В сотне шагов от борта он с удовольствием осмотрел старый городок Сплит. Много сотен лет назад римский император Диоклетиан построил здесь свой дворец. Здесь, среди живописной природы Далмации[35]35
  Ныне Хорватия.


[Закрыть], под защитой высоких стен, он отдыхал душой и телом от горячей жизни вечно бушующего Рима. Он возлегал на шелковых постелях, утопая в лепестках роз, и с высоты открытой террасы любовался ласковыми волнами Адриатического моря, причудливыми изгибами прибрежных скал и роскошью многоцветной растительности. Император пил вино из своих глубоких прохладных подвалов и знать не знал, что живет в раю.

Впрочем, и того, что есть на небесах Господь Бог и созданным где-то им рай. Тогда у людей были другие боги. Да и сам император, если желал, мог быть богом.

Джованни Санудо богом не быть. Он достаточно умен, чтобы понимать людскую тщетность уподобляться Создателю. А вот императором… Повелителем…

Над этим можно поразмыслить. И не только. Можно что-то и предпринять.

– Некоторые богословы утверждают, что рая на земле нет. Господь в наказание за грехи человеческие вознес его на небеса. Но глядя на эту землю, я верю, что райские уголки все же есть на земле.

Пьетро Ипато, многократно бывавший в порту и в окрестностях Сплита, согласно кивнул головой. Подтверждая слова герцога, с гигантской высоты городской колокольни[36]36
  Построенная в XII веке колокольня города Сплит имеет высоту 57 метров.


[Закрыть] мерно зазвучал колокол.

– Так вот, мой дорогой Пьетро. Господь Бог и ветер нам благоприятствуют. Нужно избавиться от наемных гребцов. Так что возьмешь с собой в порт вольных гребцов, кроме тех, что на двух первых загребных банках. Не скупись. Пусть хорошо выпьют за мое здоровье. Скажешь, что за это они утром займутся погрузкой воды и зерна на борт. Сам не пей с ними. Ночью мы уйдем.

Капитан Ипато только руками развел. Ни в какие пререкания с господином он не желал вступать. Хотя и следовало. За герцогом Наксосским уже давно тянулся шлейф грязных слухов, и с каждым годом нанимать моряков на его галеры становилось все сложнее. Брошенные в порту Сплита гребцы молчать не станут. К тому же им не заплатят вообще никаких денег. Будут жалобы в сенат Венеции и герцог об этом знает. И все же он идет на этот неприятный шаг. Значит, есть тому причина.

– А еще Пьетро, придется не поскупиться на приличные одежды для двух юных девушек, кормилицы и порученного ей младенца. И еще… Расходы. Проклятые расходы. Что еще нужно благородным девушкам? Зайди к Гершу на портовой улице. Ну, ты знаешь. Пусть он все подберет.

– Герш больше не даст без денег.

Джованни Санудо поморщился и отцепил от пояса увесистый кошель.

– Расходы. Проклятые расходы.

Пьетро Ипато сглотнул слюну. Если герцог платит Гершу, то он замыслил что-то невероятное и очень стоящее.

* * *

Гудо повернулся на бок. Уголек внутри живота уже не жег его внутренностей. Режущая боль других ран притупилась, расслабляя изрезанные мышцы. Этому нельзя было не радоваться. Вот только…

Мужчина в синих одеждах приподнялся и с нарастающим беспокойством осмотрел свое временное убежище. Через мгновение он застонал. Ни Аделы, ни ее ребенка, ни девочек в тесной коморке не было. Их, как и в последние три ночи, вывели подышать морским воздухом, хотя и за стену, но все же прочь от просмоленных канатов, кислого от пота и крови матраса, от прелых мешков с зерном и всякой всячиной. Вывели. И они не вернулись. Их не вернули.

Гудо заскрежетал зубами. Беспокойство быстро сменила тревога. Та уже была готова уступить свое место отчаянию.

Необходимо было подняться. Там, за дощатой дверью, и только там, он мог и должен был узнать, где его родные и любимые. Что с ними? Не угрожает ли им опасность? Не брошены ли они людскими пороками на эшафот оскорблений и унижений? Оберегает ли их Господь, когда временно это не под силу раненому Гудо?

Тяжело дыша и обливаясь потом, раненый приподнялся, спустил ноги на доски пола и мотнул своей чудовищной головой. Нестерпимо захотелось воды. Холодной до синевы и бодрящей, как крепкий эль. Такой, как испил Гудо в швейцарских Альпах в своих недавних странствиях. Но, ни воды, ни обычно приносимой поутру пищи, ни тех, кому предназначалась эта пища, ни даже их вещей, ни мешков самого господина в синих одеждах, ничего не было.

Гудо засыпал счастливый и умиротворенный. Проснулся несчастным и обессиленным от рвущей душу тревоги. Он расслабился. Он позволил дать себе слабину. Он просто уснул, как требовали его раны. Его сердце не почувствовало подступающей беды.

Вырвать из груди это самое сердце и спросить его – почему? Шагнуть за проклятую дверь и спросить людей – почему? Поднять взор к небесам и спросить Господа – почему? А главное – за что?

Гудо с трудом ступил шаг и толкнул дверь.

Яркое солнце безжалостно ослепило мужчину в синих одеждах. Опираясь левой рукой о косяк, Гудо тут же заслонился правой от щедрот небесного светила.

– День начался с приятного события.

– Поздравлю Юлиан Корнелиус. Ты не только вытащил беднягу с того света, но и удивительно скоро поставил на ноги.

– То, что я вижу – это не чудо. Это славное умение нашего лекаря. Как говориться – не единой милостью Господней…

– Спасибо друзья. Но не будем забывать все же и о милости Господней.

Гудо отнял руку от лица, и медленно открыв глаза, посмотрел на трех мужчин, что с удовольствием и радостью пожимали друг другу руки. Традиционная мантия доктора, обозначающие профессию лекаря, замшевый черный берет и носимые даже в жару замшевые перчатки лишь на мгновение задержали взгляд раненого на фигуре расплывшегося в улыбке Юлиана Корнелиуса. Но двое других, в шелковых коротких жакетах, туго стянутых на талии и расходящихся веером на бедрах, в плотно тканых шоссах, с остроносыми пигашами[37]37
  Обувь носки которой часто были настолько длинны, что загибались к верху, или подвязывались к поясу.


[Закрыть], и в контраст этой втянутости, в свободно свисающим по телу расстегнутом таперте[38]38
  Верхняя одежда.


[Закрыть], неприятно насторожили Гуду. Ведь он уже успел сложить свое мнение о лекаре. И не только о его знаниях и умениях, а и о том, что он для Венеции человек новый, пришлый, многий из тех, для которых ревнивый город только в годы чумы открыл свои ворота.

Но эти два господина и по одежде и по выговору и по манере всегда и во всем выделять себя, были, без всякого сомнения, венецианцами из рода в род, и по крови, и по сути. А в данный момент именно венецианцы были наиболее опасны для Гудо и его девочек. Успев за короткий срок пребывания на острове Лазаретто в подробностях изучить граждан этого города, господин в синих одеждах сделал для себя неутешительный вывод – они слишком умны и слишком упрямы, они не знают слово «нет» и всегда добиваются того, чего желают. При этом их хитрость может на время прикрыть лисьим хвостом природную алчность волка добытчика. Они способны отступить, но только лишь за тем, чтобы напасть вновь, с лучшей позиции. У них напрочь отсутствует понятие дружбы, всю ее с лихвой поглотила преданностью своему городу, как всемогущему защитнику, кормильцу и благодетелю.

Все это Гудо неоднократно испытал за те тяжелейшие три месяца, в течение которых пришлось в день и в ночи бороться за существование, а часто и за жизнь свою и девочек, на острове слез, смерти и незамолимого греха.

Так и должно было произойти.

Вдоволь пожав руки, венецианцы, под вялое беспокойство лекаря тут же затащили раненного внутрь коморки, и, не мешкая, приступили к допросу.

Нет, конечно же, он не венецианец. Он плохо понимает и мало говорит на языке их города. Чума и голод привели его на острова республики святого Марка. Сам он из северных Балкан. Его хозяин тоже не венецианец. Он приплыл недавно на своей лодке и подрабатывал перевозками. Чума проглотила почти всех лодочников венецианцев, так что для прибывших из других мест есть работа, и власти города их не прогоняют. Сам он носил тяжести, был гребцом, выполнял всякую тяжелую работу.

В тот день хозяину лодки понадобился помощник. Он выкрикнул желающего, и раненый первым успел на его зов. (Лучше собаки откусили бы ему пятки, чем пережить все это!) На каком-то острове в лодку сели женщина с ребенком, две девушки, и приятный юноша. Куда им было нужно, он не знает. Ему велели грести, чтобы заходящее солнце все время было по правому борту. Значит на юг.

Под вечер их окликнули с какой-то высокой лодки. Но юноша испугался и велел грести как можно быстрее. Ему кричали и угрожали. Но он приставил нож к горлу хозяина лодки и велел быстрее уходить от погони. Гребли вдвоем с хозяином. Но потом на лодку обрушились стрелы. Еще и еще. Хозяин упал за борт. Юноша не двигался. А он все греб и греб.

Потом он очнулся в этой коморке, где добрый лекарь вытащил из него стрелы.

Нет. Кто этот юноша, и как его зовут, он не знает. Что это за женщина и девушки, тоже. Нет. Он не знает… Уже спрашивали… Не знает где и куда… Нет. Не знает… Уже спрашивали… Не знает.

Через час Пьянцо Рацетти и Аттон Анафест разочарованно посмотрели друг на друга. Конечно, можно было еще продолжить. Но этот сын тупой коровы, вряд ли что-нибудь добавил бы к уже с трудом выжатому из него. Нужно отдохнуть и подумать. Может предложить этому ослу деньги? А может подвергнуть его пыткам? Эти меры могут дополнить скупой рассказ лодочного гребца. Они всегда помогают. Нужно подумать.

Венецианцы коротко переговорили между собой, и, оставив изможденного допросом раненого на его постели, поспешили на свежий воздух.

– Воды. Лекарь, Богом прошу, воды!

Юлиан Корнелиус встрепенулся.

– Дай ему воды, – положил на плечо лекаря руку Пьянцо Рацетти. – Пусть еще поживет.

Из пустоты в руках лекаря оказался кувшин с водой. Юлиан Корнелиус протянул его раненому, и, почувствовав слабость в коленях, присел рядом.

– Где они? – чуть отпив, прошептал раненый со сколоченной варварской бородой и такими страшными глазами.

Еще мгновение назад, с трудом очнувшись от тяжести взора этого странного лодочника, Юлиан Корнелиус почувствовал, что вновь впадает в какое-то странное оцепенение. В то весьма неприятное чувство, которое овладело им, едва начался допрос. Лекарь имел несчастье грозно, подобно венецианцам, уставиться на допрашиваемого, и тут же, что называется, напоролся на меч ответного взгляда. Почти сразу же ученый лекарь ощутил слабость в теле, которая постепенно перешла в такую вялость, что полностью исключила Юлиана Корнелиуса из списка тех, кто задавал вопросы. Затем в голове стал клубиться туман, и в нем, как в природном тумане, стали искажаться не только лица и тела, но и слова, и даже ощущения.

И если в начале допроса лекарь еще раздумывал о том, сообщить ли (сейчас, скоро, или в скором будущем) о странностях этого лодочника (а их было более чем достаточно: знание ученой латыни, венецианского языка, хирургии и даже основ практикуемой медицины!), то всего лишь после нескольких ответов (глупых и на едва произносимом венецианском) Юлиан Корнелиус напрочь отказался от этой мысли. Да и самой мысли в его голове уже не было.

«Это глаза демона. Нет самого сатаны. Не смотреть в них», – на мгновение тогда напрягся ученый лекарь, но, не сумев отвести своих глаз, подчинился и погрузился в плен безразличия к происходившему допросу.

Благо Пьянцо Рацетти и Аттон Анафест были настолько увлечены своим важным делом, что и не заметили странного молчания лекаря. А возможно и заметили, но сочли разумным поведение своего друга. Не дело лекаря лезть в государственные дела. Это привилегия городских чиновников и военных. А они как раз и были и первыми и вторыми.

А еще, возможно, за несколько дней общения уже смогли составить свое мнение о лекаре как о гражданине города без отца и деда. То есть о пришлом человеке. А таким всегда есть, что скрывать от Венеции, или, по крайней мере, не договаривать. Им нет, и не может быть полного доверия. Их сердца не принадлежат республики святого Марка.

И это верно. Ведь не сказал Юлиан Корнелиус правду о жестоком самолечении этого странного лодочника. Не упомянул и о том, от чего ему стало до жути страшно. Даже умалишенные кричат, когда режут их тела. Даже святые громко возносят свои слова к небесам, не в силах терпеть муки пыток и казни. И только сатана, и его дети демоны безразличны к телесной боли. Ибо они и есть телесная боль.

А теперь еще это отуманенное подчинение…

Юлиан Корнелиус почувствовал, как ручеек пота нестерпимым холодом заструился между лопаток. Крепко закрыв глаза, лекарь скороговоркой выпалил:

– Герцог держит их при себе. На них хорошая одежда. Они сыты. На их лицах улыбки.

– Слава тебе Господи, – подняв глаза к дощатому потолку промолвил странный лодочник.

– Господи… Господи? – удивленно прошептал лекарь и боком вывалился в распахнутую для щедрот солнца дверь коморки.

* * *

«Они живы. Они здесь, рядом, на галере. Они сыты и… Улыбаются. Значит все хорошо. А если что не так… Еще бы дня три. Да, хватило бы и двух… Эх…»

Гудо сделал большой глоток воды и с волнением стал ожидать, как на это отзовется кишечник, почки и мочевой пузырь. Если не будет явно выраженной рези или жжения, то он прав – через два – три дня Гудо сможет встать на ноги. Вот только нужно продолжать пить горькие настойки и смазывать раны волшебными мазями мэтра Гальчини. Они, без сомнения, у Греты.

А самое важное то, что жизненные органы Гудо имели значительный запас крепости. Он был исключительно здоровым и крепким мужчиной. И это не смотря на то, что ему уже около сорока лет. Так, во всяком случае, считал сам Гудо, не знавший ни дня, ни года своего рождения.

Не многие его сверстники дотягивали до таких многих лет. А если и дотягивали, то их тела терзались многочисленными болезнями и последствиями травм и ранений. Но жестокая судьба, вдоволь потешившаяся над телом и душой ученика подземелья Правды, каким-то чудом не разрушила физической крепости организма. Гудо не знал болезней. Раны на его теле заживали скоро и без особых осложнений. На его уродливом лице было не так уж и много морщин. Волос лишь слегка коснулась седина и то у висков. Но больше всего радовало то, что у него были здоровые зубы, хотя и отсутствовали два коренных зуба слева, утраченных в пьяной драке еще в молодости. А крепкие и здоровые зубы это залог здоровых и крепких внутренностей. Так учил великий Гальчини.

А еще у него была дочь. Умница и прелестница Грета. Она обязательно приготовит нужные снадобья. Те, о которых они много и часто говорили на острове Лазоретто, и особенно в последние дни. Какое счастье, что у Гудо есть дочь. Она будет еще более сведущим и умелым лекарем, чем ее отец. Может даже превзойдет волшебника Гальчини. Она так умна и прилежна. К тому же все запоминает с первого раза. Не то, что тугодум отец, знания которого равноценны перенесенной боли и мучений.

«Все будет хорошо. Господь не оставит нас своей милости. И никакие…»

Но тут Гудо почувствовал, как вокруг раны в животе образовалось волнение, волнами отдающее в кишечник и желудок. Неприятное чувство обволокло сердце и начало стучаться в мозг.

Нет, это не было последствием огромного глотка воды. Это было что-то другое. Но чтобы разобраться в этом, нужно было отставить мысли о дорогих ему девочках и настойчиво заглянуть внутрь себя, чтобы понять – это волнение рождено физической или духовной сущностью. Да нужно было разобраться. Но так не хотелось даже в мыслях расставаться с родными ему людьми.

И он думал о Грете, Аделе, о ее продолжении – маленьком Андресе, и о приёмной дочери Кэтрин. Он думал и мечтал, строил дом для них и высаживал сад. Он крепкий и сильный. Его знания с честью послужат ему. У него есть зашитые в плаще золотые монеты, заработанные богоугодными стараниями. Во многих городах у него были знакомые и даже несколько человек, которых он мог назвать друзьями. Все это стойкий фундамент для счастливой жизни.

Гудо даже увидел себя в глубокой старости в каменном доме у сытного очага в окружении внуков и правнуков. Он сладко зевнул и прикрыл веки.

* * *

– Да чтобы его черти в ад утащили! Сколько он еще будет вылеживаться на моем матрасе? Он что принц кровей или паршивый лодочник на грязных венецианских каналах?

– Не принц, конечно, но… А может и верно. Простые люди привыкли к сену, голым доскам, к земле. На них они лучше высыпаются. И раны лучше затягиваются…

– Ладно, лекарь. Пусть до утра еще воспользуется добротой комита Крысобоя. Завтра лодочника желает видеть его светлость герцог. А это ему от щедрот его светлости.

«Завтра. Значит завтра. Значит у меня еще полдня и целая ночь. Это хорошо. Это очень хорошо», – улыбнулся Гудо.

Дверь приоткрылась. В узкую щель рука лекаря втолкнула сверток и небольшой оловянный кувшин с подпружиненной конической крышкой. На большее Юлиана Корнелиуса не хватило. Дверь со вздохом закрылась.

Вздохнул и Гудо.

Время еще есть. Это хорошо. Но…

Еще полдня и целую ночь он пробудет в этой коморке и скорее всего не узнает, что с его Аделой и детьми. А еще всенарастающее беспокойство, что возникло утром внизу живота, и теперь, со скоростью улитки добралось до желудка.

Гудо посмотрел на щедроты его светлости герцога и нахмурился. Нет, совсем не так нужной ему милости герцога. Он еще раз представил спешащую руку лекаря. Лекаря, который уже то что не желал, а скорее боялся увидеть своего больного.

Именно боялся. Теперь Гудо это ясно понимал.

Он не желал этого. Но так случилось. Так произошло.

Едва напористые венецианцы приступили к допросу, Гудо сжался в комок и стиснул зубы. Ему в одно мгновение припомнилось все, что произошло в этой коморке. О, как он был неосторожен и непостоянен! Гудо выдал свое знание латыни и венецианской речи, свои знания и умения. Показал удивительный набор хирургических инструментов, многие из которых не имелись даже на медицинских факультетах. Хуже того, Гудо не сумел, а скорее не пожелал, построить правильную линию поведения с лекарем. То льстил, то не замечал, то пытался поговорить по душам, то смотрел как на пустое место.

Какое впечатление должно было сложиться о раненом в мозгу и в душе лекаря? Что должен был ученый человек подумать о простом лодочнике с багажом хирургических инструментов и набором лечебных трав и чудодейственных мазей? Что должен он был решить, увидев способности простого человека, а в особенности то, что этот человек с непонятной стойкостью переносил боль, и не позволил себе даже приличествующего стона.

Чтобы сам мог подумать Гудо, если бы под его хирургическим ножом больной не закричал, не застонал и не проклял его, как бывает всегда, когда острое железо рассекает плоть? В уме или в сознании раненый человек? Да и человек ли он в обычном понимании? А если и человек, то не под властью ли он сатанинских сил?

Почему Гудо просто не обмолвился, что не желал своими стонами причинить боль дорогим ему людям?

Что скажет Юлиан Корнелиус в первые мгновения допроса? А сообщил ли он своим венецианским друзьям что-либо ранее? Промолчит или погубит Гудо?

Погубит Гудо и тем самым обречет на погибель его семью.

Да именно семью! То единственное для чего стоит бороться за жизнь и завтрашний день!

Вот только сейчас пережить этот допрос и не выдать себя, не дать венецианцам ни малейшего повода посеять в своих душах зерна сомнений. Только бы лекарь молчал. Только бы не проронил ни единого слова, ни сейчас, ни позже. Позже Гудо сумеет уговорить его. Часто золото самый надежный замок на человеческие губы.

А сейчас?

Гудо из всех направленных на него строгих взглядов увидел только один – взгляд Юлиана Корнелиуса. Он увидел и пропустил его внутрь себя. Гудо почему-то был уверен, что именно там эта строгость глаз увязнет, потеряет силу, и обратным действием обезволит своего хозяина.

Ведь такое часто выходило у великого Гальчини. Он неоднократно указывал на это своему ученику, для примера, то заставляя преступников во всем признаваться даже не подвергая их пыткам, то насмехаясь над монахами, дерзнувшими посетить его земной ад, то даже под видом просьбы добиваясь от скупого Епископа золота для своих бесчисленных экспериментов и изысканий.

Силой взгляда и движением рук мэтр Гальчини добивался от людей желаемого для себя. Но этого никогда не получалось у Гудо. От его взгляда люди просто зеленели, отворачивались и пытались сбежать. Тогда учитель просто смеялся и говорил, что большего его ученику и не нужно.

Но теперь Гудо нужно было большее. И это случилось. Как? Этого Гудо не знал и не понимал. Просто он смотрел в глаза лекаря и страстно желал, чтоб тот не проронил и слова. Конечно же, за этот час допроса он неоднократно обращался к своему учителю, умоляя его о поддержке в столь нужном деле.

Помог ли мэтр? Нет, на этот раз Гудо не ощутил его присутствия. Но что было очевидным, так это то, что воля и сознание Юлиана Корнелиуса были в полном его подчинении. И лекарь без сомнения, опираясь на свою ученость, осознал это. Осознал и пришел в ужас. Ведь так повелевать человеком могут или Бог или его враг сатана!

Как дальше поведет себя лекарь? Что будет завтра? Будет ли послезавтра? А будущее? Будут рядом Адела и дети? Будут. Обязательно будут!

Другого будущего мужчине в синих одеждах и не нужно!

Вот только что-то беспокойство набрало силу, и уже почти добралось до сердца…

* * *

С зари погода не заладилась.

Так со смехом говорили между собой палубные матросы. Удивительное в это время года полное безветрие оставило их без работы. Не нужно было под пронзительные свистки старших по команде, под ругань и кулаки палубного старшины, под свинцовым взглядом и проклятиями самого герцога вытягивать паруса, тянуть жесткие и колючие реечные канаты, крепить концы и с тревогой ждать перемены ветра или его силы.

Согласно контракту, в штилевые дни палубные матросы занимались починкой парусов и такелажа. Этому они радовались от души. А что может быть приятнее, чем подставить задубевшую от пота и морских брызг, навсегда почерневшую от загара спину ласковым лучам солнца, что так приятно в последние дни весны. Руки вроде и при деле, но не нужно бегать, суетиться, подставляться под кулак старших и бояться наказания за малейшую неточность в работе с парусами.

Теперь галера, как и положено ей, в полном распоряжении гребцов. Вот пусть и гребут, отрабатывая бобы, сухари и кружку теплой вонючей воды. Пусть старательно работают веслами, ритмично и с полной отдачей сил. Для ритмичного и плавного хода на галере имеются по два флейтиста и барабанщика. Сменяя друг друга каждый час, они будут задавать ритм, согласно которого весла опустятся в изумрудную волну, упрутся в нее, и выйдут из воды уже в белых кружевах пены. Потом согласно такту поднимутся на положенный уровень, замрут на положенный такт и опять обрушатся в изумруд следующей волны.

Итак гребок за гребком, час за часом, без отдыха, до изнеможения. Ибо так пожелал герцог.

Вначале он пожелал избавиться от многоопытных наемных гребцов, что сидели на первых и последних двадцати веслах галеры. Им, свободным людям, не было дела до тех рабов, что размещались на средних банках[39]39
  Скамьи.


[Закрыть] для гребцов. Свободные они получали за свой труд деньги, хорошее питание и имели смену каждый час. Так можно грести и день и два, и месяц и полгода, как обычно и длился переход от черноморских степей до Венеции, или от города Святого Марка до туманных берегов Англии.

Нанятые гребцы хорошо знали свое дело. Им и не нужны были барабан и флейта. Перекликаясь старинными морскими словами, не понятными даже старым палубным матросам, они легко увеличивали или уменьшали скорость скольжения по воде галеры. Ложили корабль на поворот, или во время боя табанили, уклоняясь от гигантских камней катапульт врага.

Но почти все эти многоопытные гребцы перепились в прохладных подвалах Сплита, а выйдя поутру на пирс порта, с удивлением не обнаружили красавицу галеру «Викторию». Что случилось потом, догадаться не сложно. Редкий человек на земле не был обманут и обворован. Но это не важно.

Важно то, что рабы галеры, без опытных наемных гребцов, делали все не так, как было нужно. И длилось это уже третий день.

Вот только если в прошедшие два дня был попутный ветер и паруса спускались лишь на несколько часов, чтобы растормошить проклятых гребцов галерной наукой, то сегодня с зари погода не удалась. Значит «Виктория» до неизвестного часа должна была идти на веслах.

И она шла. Но рывками, наклонами, зигзагами.

Не помогали загребные вольнонаемные. Не помогали перемены мест тупоголовых невольников, значительное количество которых были рабы северного побережья Африки и пленные турки. Не помогали плети подкомитов и кнут самого комита Крысобоя. Более того – не помогали даже ни звериное рычание самого герцога ни его угроза перетопить всю гребную команду галеры.

Лишь после полудня «Виктория» на слабом ходу выровняла корпус и обрела плавный ход. Взмокший до самой души капитан Пьетро Ипато широко перекрестился, и устало поплелся к кормовой беседке, где вот уже час, с бокалом вина, отходил от ярости герцог наксосский. Отвернув голову от ехидно улыбающихся палубных матросов, и с пониманием кивнув сидящему на краю куршеи Крысобою, Пьетро Ипато с трудом взобрался по крутым ступеням лестницы.

– Ну и денек, – устало приветствовал своего старого капитана Джованни Санудо.

Тот только скрипнул зубами, проглотив горячие слова о том, как не прав был герцог, освобождаясь от множества умелых гребцов. Проглотил и правильно сделал. На то он и герцог, на то и его воля. Да и «Виктория» тоже его. Среди этих волн, на этой мастерски сложенной куче древесины он владыка и даже бог!

Вот он какой владыка. На золоченом кресле, в голубом с золотом шелковом камзоле, с тяжелой золотой герцогской цепью, с огромным бокалом золотистого вина. По обоим бокам, оберегая тело, высятся два закованные в броню воина, под стать своим именам – боги в бою. А теперь, еще радуя душу, медленно прохаживаются вдоль фальшборта миловидные девушки в синих с зеленым бордюром[40]40
  Фр. – цветная полоса по краю ткани.


[Закрыть] бархатных нарядах и в таких трогательных барбетах* ((фр.) – женский головной убор 13–14 вв. из белого полотна, покрывающий часть груди, шею, уши, подбородок и окружающий лицо белизной.), что нельзя не вспомнить о божественных ангелах.