Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)
* * *
Прошлую ночь Гудо почти не спал. Тысячи мыслей придавили его мозг и требовали их осмысления. Слишком долго он был в беспамятстве и в безызвестности.
Такое с ним случалось. В юности, после ранения в голову, часто. С годами все реже, но во времени дольше. Это состояние, когда Гудо все слышал, двигался, приседал, вставал, но при этом ничего не видя пред собою, и никак не отзываясь на голоса других, сразу же было замечено мэтром Гальчини. Он с интересом наблюдал за поведением своего ученика и делал заметки на серых листах бумаги. Наверное, мэтр, если бы пожелал, мог многое и весьма забавное рассказать своему ученику о его болезненной странности. Но он ограничился лишь тем, что нехотя, вполоборота бросил несколько слов и то, скорее для себя:
– Периодичность провалов памяти есть. Есть и другое – провал и при всплеске чувств. Особенно когда тревога хватает за сердце. Наверное, мозг и сердце имеют какую-то связь. Скорее печальную. Любопытно будет понять. Любопытно…
Гудо не было любопытно. Ему было печально. И в тоже время приходилось признать, что учитель скорее ошибался, считая провалы в памяти ученика физической сущностью связи сердца и мозга. Его ученик в последнее время пришел к другому выводу.
Господь! Его дух святой! Вот кто милостью своей спасают пылающий мозг раба своего в те мгновения, когда серые извилины разогреваются до красна. Спасители Гудо не дают силам зла совершить ужасный грех. И в тоже время святостью своей они указывают путь, по которому он должен следовать, чтобы получить прощение. Значит, Господь подправляет жизненный путь человека, которого он создал как физического и духовного урода.
Почему? Разве кто сможет за Господа ответить, или даже предположить сделать это? И не стоит вопрошать его, ибо ответ невозможно услышать. А тем более понять. Просто нужно жить. А понимать можно только то, что уже произошло.
Бог милостив и справедлив. Чтобы он не сделал – это во блага человека и человечности. Его дела важны и нужны. Он погружает Гудо в беспамятство, чтобы исправить его путь.
Ведь привел Господь бессознательного Гудо к порогу Аделы. Остановил Гудо у проклятой виселицы и вернул за тайным наследием тамплиеров. Дал ему Аделу, отнял, чтобы потом опять отдать.
А что же сегодня? Адела рядом и не с ним. А что будет завтра? Мысли, мысли, мысли…
Тысячи мыслей давят мозг, превращая его в лепешку. Вот только бы еще не думать о чудовище герцоге, и о том, на что он способен. Тогда точно можно сойти с ума.
* * *
Джованни Санудо со скукой осматривал берега Эпира, от которых поднимались горы Пинда[44]44
Горы на Западе Балканского полуострова, в северной части Греции и в Албании (северные предгорья).
[Закрыть]. Их голые, суровые скалы навивали ему неприятные чувства. Такое бывало с ним каждый раз, когда за кормой оставались сказочные берега Далмации, и начинались неприветливые огромные камни родины самого знаменитого из царей-полководцев, горе известного Пирра[45]45
Из рода Пирридов, (318–272 до н. э.) – царь Эпира (306–301 и 297–272 до н. э.) и Македонии (288–284 и 273–272 до н. э.). Это талантливый полководец, один из сильнейших противников Рима. Известен скептическим выражением «пиррова победа», одержанная за счет огромных потерь. Хотя гениальный полководец Ганнибал называл Пирра самым великим из полководцев и своим учителем.
[Закрыть].
Ах, как прекрасна Далмация с ее многочисленными островами, щедро покрытыми вечнозелеными деревьями, кипарисами, кустарниками лавра. На них тысячи трав, а еще больше цветов. Даже отстоящие далеко от берега и едва сбрызнутые дождями острова благоухают и буйствуют разноцветьем. В их прозрачных голубых водах нескончаемый запас ракообразных, моллюсков и рыбы, которыми лакомятся верткие тюлени-монахи и благородные дельфины.
А горы! Они как воины стоят на защите плодородных долин и дают начало полноводным рекам. Их смешанные хвойно-лиственные леса полны зверья и дичи. Бурые медведи, волки, лисы, лесные коты жиреют от изобилия оленей, косуль, серн, зайцев и барсуков. А в густых кустах, на болотцах и ручьях тысячи и тысячи глухарей, куропаток, гусей, аистов, журавлей. На них, с высоты сосен и кедров, спокойно созерцают всегда сытые коршуны, соколы и белоголовые орлы. С таким изобилием пищи, хищным птицам безразличны тысячи ящериц, змей и черепах, которые с наслаждением греют свои тела на прогретых солнцем прибрежных склонах.
А там за горами столетние оливковые рощи, ряды мандариновых и лимонных деревьев, растянувшиеся виноградники и плодородные поля. Изобилующие рыбой полноводные реки тихо несут свои воды в густой тени лесов из ивы, тополей, дубов, липы и кленов.
И над всем этим раем чистейший воздух, сладостно пропитанный ароматом лаванды и цветущей мирты!
Конечно и в горах Пинда есть свои прелести, но все же больше в них серо-черных тонов, густых молочных туманов, опасных пропастей и злобного завывания неутомимых ветров.
Эх, если бы не срочные дела, если бы не нужно было посетить двор сербского короля Стефана, находящегося сейчас в Арте[46]46
Столица эпирского деспотата.
[Закрыть], в связи с задуманным им грандиозным планом, то Джованни Санудо не спеша проплыл бы вдоль неприветливых скал, а не подвергал свою жизнь возможным опасностям.
Свою и жизнь тех, кого Господь послал ему в подарок на утыканной стрелами лодке. Этим девчушкам, женщине и ее ребенку еще предстоит сыграть большую роль в драме, которую задумал, написал и решил представить миру великий герцог наксосский.
Пусть мир удивиться, наградит Джованни Санудо аплодисментами и назовет его божественным.
И чего им плакать, этим глупышкам? Их ждет интересная, содержательная и богатая жизнь. Это конечно если все получится, как задумано Джованни Санудо. Хорошо, что герцог их предупредил всего за час до того, как были поданы с берега лодки. А не то, эти глупышки рыдали бы всю ночь. И чего спрашивается? Сыты, одеты в прекрасные наряды, под надежной охраной. Живи и радуйся. И, конечно же, поступай так, как велит их хозяин Джованни Санудо.
А может им просто дать выпить по большому бокалу вина? Пусть так и будет.
Джованни Санудо, попивая мелкими глотками сладкое вино, отдавал последние указания капитану Пьетро Ипато:
– Надеюсь, ты меня услышал правильно, и сделаешь все, о чем я велю с наибольшим старанием.
– Да, мой господин, – в десятый раз склонил голову тот, кто с отъездом герцога ставал господином галеры «Виктория».
– Держи среднюю скорость. Помни, мне нужны будут здоровые и крепкие рабы. Им предстоит тяжелая работа. По прибытию на Парос проследи за тем, чтобы венецианцы не бездельничали и сразу же брались за свое ремесло. Лекаря беру с собой. Кажется, он все же что-то знает и умеет. В моей свите должен быть ученый лекарь. Через десять недель ты должен привести «Викторию» на Наксос. Если не будет других повелений. Все важное я сказал. Вели грузить на лодки мои вещи, охрану, свиту и моих прелестных дам.
Джованни Санудо подошел к краю кормовой беседки и с ее высоты осмотрел галеру. Все было так же как обычно на якорной стоянке. Люди с наслаждением подставляли лица и обнаженные спины ласковым солнечным лучам. Они радовались возможности отдохнуть, а еще более тому, что знали – суровый герцог покидает галеру. Работы не убавится, но дышать станет легче. Это читалось на всех лицах, которые на мгновение поворачивались к нависшему над ними герцогу. Плохо скрытая радость была и на лице Пьетро Ипато.
«Дьявол с вами со всеми. Это ненадолго. Вы все в моей крепкой ру…»
Резкий детский крик прервал мысль Джованни Санудо. Его взгляд устремился к месту того действия, что вызвало крик, а затем захлебистый плач ребенка.
– Мой малыш! О, Господи.
В мгновение ока он спустился по лестнице и остолбенел. Его женщина держала на руках плачущего малыша, левая сторона лица которого была залита кровью.
– Что здесь произошло? – взревел герцог.
Трясущийся Крысобой указал рукоятью кнута на лодочника в странных синих одежда:
– Это он. Этот сумасшедший… Он посмотрел своими дьявольскими глазами на женщину, и та протянула ему малыша. Даже я подумал, что он желает его поцеловать на прощание. Но… Этот… Он не поцеловал ребенка. Он откусил ему полуха. Это не человек. Этот сумасшедший – людоед. Я убью его. Мой кнут выпьет всю его кровь.
Джованни Санудо побледнел:
– Мой малыш… Я на него рассчитывал. Ты!.. – герцог рванулся было спрыгнуть с куршеи, но только крепче ухватился за поручни лестницы. – Что ты натворил! Я не знаю, слышишь ли ты меня, понимаешь ли… Но твои мучения будут настолько ужасны, что содрогнется ад. Тебя разденут, обтянут самой крепкой рыбацкой сетью. Каждый день я буду лично срезать по десять кусков кожи, что будут выпирать из ячеек сетки. Потом оболью эти места кипящим маслом, чтобы ты не истек кровью. А когда на тебе не останется кожи, то сеть еще более натянут, чтобы выступало твое мясо. Тогда я буду срезать мясо и вновь заливать его маслом. И так до самого скелета. Ты слышишь? Так тому и быть. А пока… А пока Крысобой выбей ему зубы, чтобы он еще кого не съел. Береги его жизнь. Она нужна мне. Очень!
* * *
Морская плоть бурлила, гневаясь тому, что тяжелые весла беспокоили ее, раз за разом погружаясь в нее. Она шумела поднятой волной и шипела падающими с поднятых деревянных рук галеры сотнями струй и тысячами капель. Она сердилась белыми хлопьями пены, остающимися за кормой корабля.
Там же за кормой всплывали глупые, любопытные и ленивые рыбешки, что были оглушены веслами. Они сами себя наказали. Теперь они корм для сотен чаек, буревестников, тяжелокрылых пеликанов и стремительных рыбаков-соколов. Птицы ссорятся между собой, роняют добычу, вновь опускаются на воду и кружат, кружат, кружат. А устав, садятся на мачты, оснастку, перила и борта галеры. Им нечего опасаться людей. Мясо морских птиц отвратительно. Но более их защищает древнее поверье – убивший морскую птицу обязательно утонет. А уж там, в глубинах, морской царь спросит сполна, а потом превратит в мелкую рыбешку, которую потом и сожрут морские пернатые.
– И не думай об этом, дружище Ральф.
Ральф с трудом оторвал взгляд от крупной чайки, что тяжело шлепала перепончатыми лапами по доскам куршеи.
– Ну, как не думай? Смотрю я на эту тварь морскую, а вижу курицу. Тоже птица, но тварь располезнейшая. И тебе яйцо, и перья и пух. А мясо? Мясо! Как я любил зажарить на вертеле жирную курицу, потом обвалять ее в муке и в котелок. Одним бульоном сыт будешь до третьего дня. А мясо… Ароматное и просто тает во рту. И зубов ненужно, чтобы от кости отделять…
Весельчак предупредительно крякнул и потянул на себя весло. Ральф чуть замешкался, выходя из приятных воспоминаний, но вовремя приложился к ненавистной деревяшке. Описав дугу, гребцы на миг расслабились. На единственный миг в этом цикле, когда весло само по себе опускается в воду.
Ральф чуть наклонился к своему другу по галерной банке:
– Насчет зубов не нужно было… Но я думаю, наш беззубый людоед спит. Он и так две ночи не спал. Когда же ему спать? Он знает – днем мы его не станем душить. А уж ночью…
Мускулистая спина Ральфа напряглась, зубы стиснулись, голова запрокинулась. Ход лопасти весла в воде – наивысшее напряжение для мышц гребцов.
– Ну, ну… – в сомнении покачал головой Весельчак.
Он был старше Ральфа, и в отличие от его простого ремесла разбойника на дороге, имел в прошлом более умную работенку. Весельчак крал лошадей. А это значит, что кроме людей ему часто приходилось иметь дело с самыми благородными из животных. А с ними нужен и ум, и знания, и опыт, и деликатный подход. Но самое главное – конокрад должен иметь большой жизненный опыт. При этом не важно, сколько лет ты прожил. Важно как!
За долгую, почти тридцатилетнюю жизнь Весельчак правильно расставил всех на свои места. Выше всех – рыцарский конь. Умный, сильный, знающий себе цену. Потом боевые лошади. За ними верховые, запряжные, тягловые. И всякая другая кляча.
Потом шли люди. Владыки, рыцари, церковники, купцы, ремесленники, селяне, и всякая другая сволочь. Где-то между рыцарями и купцами находились воры, главные из которых конокрады.
И лошадей и людей Весельчак повидал немало. Поэтому знал как вести себя и с теми и другими. Кроме того, где в его теле находилась «чуйка», подсказывающая как подстроить нужную ситуацию, как использовать ее. А еще она подсказывала, когда нужно зарыдать, а когда рассмеяться. Чаще он смеялся. Растирающих по лицу слезы в последние годы царствования чумы было предостаточно. А вот улыбка на лице незнакомца радовала и вселяла доверие. Ведь доверие людей, а особенно лошадей, это залог успеха в его сложном ремесле.
Глядя на сумасшедшего людоеда в синих одеждах, Весельчак желал одного – как можно скорее избавиться от него. Ведь его «чуйка» настойчиво одной палочкой барабанила – избавься. Желал избавиться, но не хотел в этом принимать участие. Потому что вторая палочка барабанила еще громче, – и не пытайся причинить ему вред. А как можно избавиться от этого страшилища, не причинив вреда?
Пусть Ральф его ночью и придушит. Если сумеет, конечно. Уж больно силен этот сумасшедший. Вчетвером не могли стянуть с него даже плаща. Помня об этом Крысобой, чтобы выполнить приказ герцога, упросил себе в помощники крепких вояк арбалетчиков. Неизвестно сколько им капитан и комит выставили вина, но сил приложили они немало.
Навалились, насели, голову к небу вывернули. Только тогда Крысобой рукояткой кнута по зубам хрясь. Потом еще раз хрясь. И еще хрясь.
Людоед сразу все передние зубы проглотил. Потом кровью их долго запивал. А потом еще дольше губы разорванные зализывал.
Может, кому и жутко было на это смотреть, но не Весельчаку. Поведал он на своем веку и более жуткие страсти. Это уж потом его дрожь проняла, когда этот малый в синих одеждах прекратил мычать, выпрямился из того клубка, в который свернулся после наказания, и уставился на гребцов.
И Ральф, и Весельчак едва весла не бросили. Пересилили себя. Ко всему привыкнуть со временем можно. Даже к этой чудовищной роже, что с провалом во рту еще больше отошла от понимания человеческого лица. Привыкли даже к дьявольским не мигающим глазам, смотрящими в самую душу сверкающими золоченым стеклом зрачками.
Весь день просидел этот сумасшедший и даже не пошевелился. Всю ночь горели огоньками его глаза. И опять полдня. Только когда подали обед, его рука ожила и погрузилась в общий котел, в котором мальчишка разносил кашу. Мальчишка тут же обделался, и, бросив свою ношу, сбежал. Вместо него за кашей пришел комит.
Крысобой долго смотрел за тем, как беззубый людоед тщательно пережевывает все еще кровоточащими деснами комки каши. Но, так и не дождавшись того, чтобы на его глазах сумасшедший взял вторую пригоршню пищи, не выдержал и воскликнул:
– Едят те, кто работает. Кто ворует, знакомится с моим кнутом. Лучшим кнутом под небесами. Гляди, урод! Все глядите! Глядите и не шевелитесь!
Комит завертел головой. В предчувствии дармового зрелища, что было редчайшим гостем на галере, все встали и вытянули шеи. Потому, как замерли люди, и прекратился даже шепот, можно было судить – они уже ранее видели нечто похожее и желали увидеть еще раз.
Из поясного мешочка Крысобой выудил кусок копченого мяса, и, оторвав часть зубами, поднял ее над головой. Дождавшись того, что глаза всех наблюдавших сосредоточились на пахучем кусочке пищи, комит пристроил его на изогнутом кончике периллы лестницы. Затем отошел на три шага и окаменел.
Ждать пришлось недолго. Из-под досок куршеи, вздрагивая носом, выползла крыса, одна из сотен, что считали себя хозяевами корабля. Уверенные в этом серые твари юркали по палубе даже днем. Редко кто из гребцов мог проспать положенное время, чтобы хотя бы раз за ночь не проснуться от крысиного писка возле уха, и от того, что дьявольское отродье обнюхивает нос и губы. А чтобы сохранить пищу и воду от этих хитрющих воров, приходилось сколачивать крепкие бочки и ящики, часто проверяя их на наличие прогрызенных дыр.
Мерзких грызунов ненавидели все. Поэтому, все с напряжением смотрели за происходящим.
А взрослая, опытная крыса вовсе не спешила. Она долго прислушивалась, еще дольше присматривалась, и если бы не кружили над добычей быстрокрылые птицы, пожалуй, отложила бы рискованный бросок на некоторое время. Но птицы уже узрели легкую дармовщину. Их круги сужались и становились все ниже.
И крыса не выдержала. Уж очень могуч был запах копчености, уж слишком призывно выглядело это вкуснотище. Она стремительно пересекла доски куршеи, взобралась на первую ступень лестницы, а оттуда по стойке на периллу. Оставалось лишь схватить лакомство и быстро утащить его в трюм. Там еще придется побороться за него с сородичами, но это не беда.
Верно не беда. Беда для крысы была в руке комита. Едва крыса потянулась к приманке, он взмахнул кнутом. Описав петлю в воздухе, железный крючок на конце бычьего шнура просвистел положенное ему расстояние и погрузился в крысиное тело. В следующее мгновение, крючок, подчиняясь движению кнута, разорвал серую воровку на две части.
Разорванная крыса разлетелась в стороны, оставив после себя кровавое пятно. Пятно тут же стал затирать мальчишка, заранее приготовив воду и тряпку.
Свист, крик, хлопанье в ладоши и удары босыми пятками по доскам отогнали птиц далеко от галеры. Никто не любил комита, но Крысобой вызывал в такие мгновения восторг. Подлинный восторг.
Комит широко усмехнулся и победно расставил руки. Затем он потряс своим грозным оружием и повернулся к стоящему на ногах сумасшедшему в синих одеждах:
– Теперь ты знаешь, почему меня называют Крысобой. Моя крепкая рука не знает промаха. Не советую тебе с ней знакомиться. Как и с моим главным помощником. Под этими небесами еще не родился человек, лучше меня владеющий кнутом. Если такой найдется, я сам брошусь в море и утоплюсь. Но морской царь никогда меня не дождется. Так что слушай, меня как Господа. Хочешь есть – работай. На этой банке как раз не хватает третьего гребца. Берись за весло, дьявольская рожа!
Но сумасшедший уселся под стеной и завернулся в свой огромный плащ.
– Не кормить и не давать воды, – рявкнул комит, и еще громче: – Весла на воду! Хватит набивать утробы, грязные свиньи.
* * *
И опять стертые руки схватились за полированный человеческой кожей валик весла. И опять заныла проклятая флейта. И опять молотком в голове загремел ненавистный барабан.
Выдержать, опустить лопасть весла в воду. Напрячь все силы. Оттолкнуть толщу воды. За два движения вывести весло в точку опускания. Выдержать… Опустить… Оттолкнуть…
И так гребок за гребком, час за часом пока капитан решит, что пора дать отдых несчастным гребцам. Ведь заменить их некому. Это вольные гребцы меняются каждые два часа. Для невольников замена должна быть через четыре. Но нет на «Виктории» вольных гребцов. Да и невольников хватает не на все банки.
Но отдых должен быть. Короткий отдых, за время которого можно вздохнуть чуть свободней, перекинуться парой слов, и, конечно же, с жаждой испить теплой водицы с привкусом дубового экстракта.
Мальчишка с опаской протягивает деревянную лоханку. Его руки дрожат, вода плескается через край. А вдруг людоед прыгнет на него, вцепится деснами и оставшимися зубами, да и вырвет глотку. Жуть. Страх. Не помогает даже то, что глаза мальчишки видят надежную цепь на ноге сумасшедшего человека в синих одеждах. Шаг, два еще ступит, но на куршею никак не влезет. Такая цепь на ногах у всех невольников гребцов. Но те нормальные люди. Разве что ударят, рванут за волосы, схватят за нос или уши. Они понятны и к ним привыкли все мальчишки. А что от этого ожидать?
Поэтому, к последней левой банке, к этому людоеду никто из разносчиков идти не желает. Только самый младший из разносчиков. Не желает, но идет. Ведь ко всем побоям и унижениям может добавиться еще и дружная неприязнь мальчишек, назначивших его на эту страшную работу. Старшие мальчишки злые. Отвергнут от компании, и тогда хоть за борт бросайся.
Мальчонка стал на колени и протянул вниз лохань с водой. Чтобы не видеть страшного людоеда он закрыл глаза и даже отвернул голову. И правильно поступил. Если бы он увидел, что воду приняли руки, на которых были синие рукава, он бы без сознания упал бы с куршеи прямо под ноги страшилища. И почему комит велел закрепить его цепь подальше от борта? Наверное, чтобы легче было плетьми достать его огромную голову и плечи с куршеи.
Разнощик едва успел отползти, когда к последней банке подлетел подкомит и стал хлестать плетью пьющего большими глотками сумасшедшего:
– Велено тебя не кормить… И не поить… Не поить… – задыхаясь от усилий, заорал помощник Крысобоя.
Очень скоро удары ослабели и вовсе прекратились. Страшилище в синих одеждах продолжал пить воду, как будто ничего не случилось и ничего ему не мешает. Как будто не выдержанные в соленой воде концы плети обрушились на его голову, шею и плечи, а ласковые шелковые кисточки, которыми пажи отгоняют надоедливых мух от благородных господ. И это не кровь стекает с рассеченного лба в наклоненную ко рту лохань, а струйка красного вина, в озорстве пира вылитая на голову.
Подкомит отступил и в сердцах сплюнул на доски куршеи. И тут же получил удар в лицо.
– Его светлость герцог запретил плевать на палубу. Еще раз и испробуешь собственную плеть на своей шкуре. Как полноправный капитан и за борт могу тебя выбросить.
Капитан Ипато тут же забыл об отползшем подкомите, и с отвращением посмотрел вниз.
– Что здесь произошло? – спросил подбежавший Крысобой.
– Распорядись, чтобы гребцов на этой банке еще раз напоили. А сам не смотри туда. И сказал святой апостол Петр пастве своей: «Но с ними случается по верной пословице: пёс возвращается на свою блевотину, вымытая свинья идёт валяться в грязи». Мы его вылечили, откормили, а он гадит нам прямо на палубу. Наверное, он все же сумасшедший.
– А кто же еще? – удивился комит.
И все же, морщась от гадливости, Крысобой дождался посмотреть, как это животное в синих одеяниях копалось пальцами в собственной куче дерьма.
Видели это гадкое дело и Ральф и Весельчак и те из гребцов соседних банок, кто пожелал это увидеть.
– Сегодня ночью, – шепнул Ральф, и Весельчак нехотя кивнул головой.
* * *
«Эй, Гудо! Где ты? Где же ты запропастился? И здесь нет. И здесь. Ума не приложу, где же тебя сыскать? …»
Гудо передернуло. Его лицо скривилось, а едва зажившая кожица на верхней губе лопнула. Тонкая струйка крови свободно стекла в беззубый рот. Инстинктивно Гудо зализал ранку, и прикрыл ее кончиком языка.
«Что это за сказки наяву? Это пусть матушки рассказывают своим деткам сказки, чтобы они в лес сами не ходили, остерегались чужих людей, не доверяли монахам и даже собственным отцам. Сказки полезны, многому нужному деток учат. Особенно тому, что все будет по справедливости. Все сказки… Ну, почти все… Заканчиваются тем, что плохому человечку палач отрубает голову. Палач в сказках – символ справедливости! Вот как!
А ты прячешься… Это в сказках можно запрятаться, стать невидимым, укрыться на дне моря и ждать. И никто тебя не найдет. Если захочешь в сказку поверить…
В жизни так не бывает. И во власти смерти не укрыться.
Эй, боженька! Гудо не у тебя? Нет… А может у сатаны под крылом? Эй, сатана!.. Тоже нет. Тогда ты, мой единственный ученик, еще жив и еще на земле. Только где ты?»
Гудо старательно натягивает свое многолетнее спасение на лицо. Только он знает – плащ не сделает его тело невидимым, капюшон не скроет его уродливую голову. Ибо от «этого» скрыться невозможно. Невозможно, потому что «это» внутри самого Гудо. Он сам «это» просил внутрь себя, и теперь вынужден жить с «этим».
«Ах, вот ты где! Живой! Живой? Таки живой!… или живой? Да очнись ты. Ну, посмеялся я немного. Да и ты мог бы просто посмеяться, если уж вспомнилось далекое прошлое. Чего от этого в обморок падать, как девица безмозглая? Да еще в бездну беспамятства бросаться.
Тебе же так повезло! Да каждый бы за такое везение в каждой встречной церквушке свечи ставил бы! Я же из тебя, из той кучи дерма, что миллионами по земле зловонят, ЧЕЛОВЕКА вылепил! Я ведь тебе не только мастерство величайшего из палачей передал. Я тебя искусством непревзойденного лекаря одарил.
А ты… Что ты наделал Гудо, Гудо, Гудо?»
«Ты никогда не называл меня по имени. Подумать не смел, что ты знаешь мое имя, – тихо отозвался Гудо и едва не задохнулся. Он мысленно беседовал с собственным демоном в собственном теле. И при этом он знал истоки всего. Но страшнее было то, что он обращался к самому мэтру, даже в образе демона, на «ты», да еще как к равному! – Какую мне произнести молитву, чтобы ты покинул мое тело и отправился к себе домой в ад?»
«Глупец ты, Гудо! Не огорчай меня. А не то я решу, что напрасно провозился с тобой десять лет. Ни один отец, ни одному ребенку не дал так многого за десять лет, как я тебе! И что же? От тебя требовалось так мало. Всего лишь отдать черный мешок тому, кто тебя разыщет. А дальше… С твоими знаниями и умениями весь мир открыт. Ты мог стать кем захотел бы. Но что наделал ты?.. Ни бог, ни сатана предвидеть не смогли…»
«Не решили…»
«Кто не решил?»
«Ни бог, ни сатана. Не решили спор – кому я все же принадлежу. Поэтому и я не решил – божьи или сатанинские слуги твои рыцари-тамплиеры. Книги и знания у них от святого духа, или от испражнений дьявольских? На гибель они людскую, или на здоровья тела и спасение души человека?»
«Да, здесь я, наверное, ошибся. Я ничего не говорил тебе о братьях своих тамплиерах. Может быть…»
«Не говорил. Но мои уши слышали, а глаза видели… От такого наследия твоих братьев не то что девица чувственная, не то что я убийца многоопытный, даже ангелы крепчайшие в обморок падут. Не зря отец Вельгус требовал сжечь дотла тебя, меня и все что в подземелье Правды о нас напоминает. Он чувствовал. А может, и Господь надоумил».
«Отец Вельгус, старый кровопийца Епископ и его монахи – это всего лишь черви, ползающие по земли до назначенного времени. Им ничего не дано, и нечего передать после себя. Они распадутся в тлен, и никто, и никогда о них не вспомнит.
А братья-тамплиеры? Они властвовали на земле, на небесах и в аду! Они и сейчас властвуют, и всегда будут властвовать! Ибо только они смогли понять и соединить в себе божье и сатанинское. Но это не твое предназначение. У тебя лишь было маленькое задание. Пустяк. Сохранить и отдать. А этого ты пока не выполнил. Так что не надейся – ни ад, ни небеса тебя с распростертыми объятиям не примут. Так что берись за ум. Возвращайся к предназначенному и…
Слаб ты стал. Ох, слаб. А все эти женщины! От них твои страдания и скитания!
Выбрось из своей огромной головы этих мерзких существ, что являются ни чем иным, как коварным оружием, сокращающим жизнь мужчины. Я говорю не только о ней. Обо всех. Ибо все они одно и то же – родительницы греха!
Вспоминай! Вспоминай!»
Гудо не желает, трясет головой и глухо мычит. Но сейчас память – это меч в руках демона Гальчини. Этим мечом он рассекает мозг. Каждый удар – новое воспоминание о забытых временах.
Удар…
Гальчини щипцами вырывает кость из грудной клетки все еще живого пивовара, по наущению дьявола мочившегося в собственно изготовленное пиво:
– Смотри. Из такого ребра Господь создал женщину. Смотри, кривая кость, в которой даже нет костного мозга. Как не верти – она отклоняется от мужчины. Из этого явного недостатка следует, что женщина всегда обманывает. Она животное несовершенное. Только вот церковники решили, что в ней есть душа[47]47
В середине VI века Маконский церковный собор в числе прочих важных вопросов рассматривал вопрос наличия у женщины души. Почти половина присутствующего духовенства категорически отвергла даже само предположение о том, что женщина может иметь душу. Мнения разделились, и лишь с перевесом в один-единственный голос собор христианской церкви признал – у женщины, хоть она и является существом низшего порядка, все-таки имеется некое подобие души. Было решено, что душа у женщин должна быть только потому, что после их смерти, должно же что-то гореть в аду!
[Закрыть]. Но разве может быть душа у той, кто стал причиной первородного греха. А еще Ева стала преградой между Богом и Адамом. Если бы не было ее дочерей – мужчины и сейчас напрямую общались бы с Всевышним, как было это в Эдемском саду!
Еще удар… Гальчини взмок, добиваясь признания от старой ведьмы:
– Твое колдовство родилось вместе с тобой. Ибо ты женщина, а значит, скорее подвержена воздействию противника божьего, вследствие естественной влажности своего тела. Слезы женские не от боли, а от коварства. Ведь когда женщина плачет, она желает ввести в заблуждение и тут же обдумывает козни и месть. Она слаба и умом и телом. Поэтому отомстить может только коварством. А как обманывать, лукавить, выдумывать и выполнять задуманное? Только призвав дьявола влажностью того отверстия в своем теле, что никогда не говорит «Довольно»! Своим влагалищем! Его-то сейчас я и прижгу…
И еще… Гальчини проводив за дверь благородную даму, вернув ей красоту, что значительно поблекла после того, как сердитый муж своротил ее носик на бок.
– Красота женская от дьявола и во вред мужчине. Всякая красивая женщина беспутна, так как ее сопровождает дьявол. Ее волосы – сети, в которые она ловит грешников. Ее руки оковы, их не разорвать. Ее губы мед, от них не отлипнешь. Ее глаза бездонные колодцы, из них не вынырнешь. В притчах Соломона сказано: «Красивая и беспутная женщина подобна золотому кольцу в носу у свиньи». Красиво блестит, но всегда в грязи порока и греха. За женской красотой нужно видеть ее сущность. А сущность ее – химера! Верно Валерий писал Руфину: «Ты не знаешь, что женщина – это химера, но ты должен знать, что это чудовище украшено превосходным ликом льва, обезображено телом вонючей козы и вооружено ядовитым хвостом гадюки. Это значит: ее вид красив, прикосновение противно, сношение с ней приносит смерть».
Ты забыл мои слова, мой мальчик Гудо… Но, может, ты помнишь это? Свое недавнее прошлое. Проклятый меч памяти, в проклятой руке демона Гальчини.
Удар…
Монастырь в Северной Тюрингии. Монах Вильям. Молодость и Гудо спасли его, единственного в божьем доме от «черной смерти». Теперь он аббат (он так решил) – настоятель монастыря. Вернее то, что от него осталось – камни, ворота, двери, столы, свечи, книги:
– Ты хороший человек, Гудо. Ты божий человек! Иди по земле и твори добро. Славь Господа и храни его в сердце своем. Та женщина, которую ты разыскиваешь… Мне кажется, что ты любишь ее. Но как можно любить женщину? Любить можно только Господа нашего. Это и есть любовь человеческая. А любовь к женщине это ложная любовь, навеянная дьяволом для сотворения греха! Не могу благословить твои поиски. Это поиски греха и поклонения дьяволу. Подумай о том, что женщина – это вселенское зло! Она лжива, алчна, коварна, похотлива, жадна, мстительна, зла, сварлива, подступна, расточительна. Женщина была создана только с одним умыслом – подчеркнуть доброту, набожность, порядочность, щедрость, и бескорыстие мужчины. Это тебе скажет каждый монах, каждый священник, каждый аббат, и сам папа Римский! А эти люди не обманывают ни себя, ни паству свою.
Удар, еще удар… Будет ли конец этом метким ударам, что так необходимы демону-мучителю…
Лето… Сбор урожая. Плодороднейшие земли Бургундии. На холме Гудо и располневший от добра тех, кого забрала чума, селянин Манц:
– Смотри в моей руке плеть. А там мои женщины, покорные этой плети. Их три главных порока: неверие, себялюбие и жажда плотских утех погубили их славных мужей. Их не черная смерть унесла, а то, что они не сумели рассмотреть нутро женское, и не слушали слова божьего. А ведь сказал апостол Павел: «Христос есть глава мужчине. Муж есть глава жены!» Что жена?
