Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)
Но что это?
Юлиан Корнелиус глубоко вдохнул и затаил дыхание. Так и есть. Небольшой купеческий галеот[120]120
Небольшая галера с одним парусом, отличалась округлостью формы и приспособленная к всепогодным плаваниям по всему Средиземноморью.
[Закрыть]. Его глубокий, округлый и более короткий, чем у галеры корпус, не оставляет сомнения – это купец спешащий покинуть море, уже готовое разразиться зимними штормами. И о чудо! Навах повернул к пристани. Видно есть в этом суровая необходимость. А может капитан еще не знает о возросших пошлинах жадных до золота сербов.
Как ни хотелось Юлиану Корнелиусу отправиться в порт и посмотреть, а может, даже поговорить с хозяином галеота, он не решился. Там будут воины и сборщики подати Стешко. Может им захочется еще раз пнуть ногой несчастного лекаря. А этого избитое тело Юлиана Корнелиуса перенести не сможет. На нем и так с избытком синяков и кровоподтеков. Лучше остаться здесь на берегу. Слушать рокот набегающей волны, крики опечаленных бескормицей чаек и бросать гладкие камешки, привлекая к брызгам глупых морских птиц.
Но сколько не сидеть на морском валуне, голод и надвигающая ночь заставят вернуться в дом властелича. Тем более Стешко не уснет, не пнув ногой своего пса. Или раба… Или шута…
И что поделать? И как быть?
Может эти люди скажут? Странно видеть в надвигающихся сумерках маленькую лодку. Тем более плывущую от моря. Нет, не от моря, а от борта того самого купца, что на свою беду пристал в порту Перевези. Не долго купец там пробыл. А впрочем уже вечер. Как долго в безразличии к жизни Юлиан Корнелиус бросал камешки в набегающие волны.
– Эй, ты! Не убегай! – раздалось с лодки.
Зачем и куда убегать несчастному доктору медицины, весь день просидевшему у берега моря.
– Ты рыбак? Селянин? Ты здоров? Нам нужны гребцы. Мы заплатим. Там… В Венеции. По прибытию. У нас хорошая еда. И даже вино! Ты понимаешь по-венециански?
– Венеция… Вино… Да, да! Венеция… Вино!
* * *
– Имя?
Не все ли равно. Не называться же тем, что имело громкую приставку – доктор медицины.
– Маркус.
– Ладно, будь Маркусом. Так и запишем в судовой журнал. Цвет глаз – карий, волосы на бороде черные с проседью…
Юлиан Корнелиус содрогнулся. Черные с проседью. Когда же у него появилась седина?
– Губы…
– Простите, господин…
– Я палубный старшина Фарацио. Я заношу в журнал твои приметы. Так положено. Так тебе выдадут деньги. А если бы ты был осужденным, по этим приметам тебя, в случае побега, разыскивали. Так что я занимаюсь важным делом.
– Господин старшина, я хотел спросить. А волосы на голове… Тоже с проседью? В этих проклятых краях нет зеркал.
– Волосы на голове? Пусть они тебя не тревожат. Ты вольнонаемный. Брадобрей снимет одним махом волосы с головы. Так положено. Вольные – с бритой головой, но с бородой и усами, купленные невольники, в основном это турки и мавры, – с клочком волос на темени, а те, кто по суду, вовсе без волос. Не спутаешь никого ни с кем. Да и помощникам комита легче различать, кому и сколько следует всыпать кнута, если ленятся работать или не держат ритм. А говоришь на венецианском ты хорошо.
«Признаться? Нет. Нет! Потребуют плату за проезд и пищу. Пусть будет так, как есть. О, судьба моя несчастливая».
– Я жил в Венеции.
– Да-а-а? – протянул старшина и со вниманием посмотрел на нового гребца.
– Давно, еще мальчишкой.
– Ладно. Так что у нас? Губы… Не зачем все это писать. На правой щеке глубокий и длинный шрам. Такой же на лбу. И этого достаточно. Вот тебе шерстяной мешок. Это твоя постель на все случаи. Если умрешь, то в него зашьем и бросим в море. До Венеции десять дней. Так что греби, как следует. Все остальное расскажут другие.
* * *
Рассказали многое.
И как только Юлиан Корнелиус не видел и не понимал всего разнообразия и в тоже время величайшей слаженности, что позволяли большому кораблю преодолевать коварную волну и огромные морские просторы? Это была наука. Великая морская наука, опирающаяся на вековые навыки и бесчисленные жертвы моряков. А еще на правильную организацию труда всей команды. Хотя эта полезность уже неоднократно сказалась на спине многострадального Юлиана Корнелиуса.
Вначале никак не удавалось начать работу по свистку комита. Трижды прозевав, Юлиан Корнелиус получил удар валком весла от гребца, сидящего за его спиной. Дважды, задумавшись, лекарь сбился с такта, что неутомимо отбивал барабанщик, и получил по плечам жгучий удар кнута. А сколько раз его обидно обзывали опытные гребцы за бесчисленные промахи. Ведь гребля – наука строгая и всякая ошибка, даже одного гребца, заставляет всю команду напрягать силы для того, чтобы выровнять ход корабля.
А сколько всякого нового познал доктор медицины Юлиан Корнелиус! Оказывается, каждая деревяшка на судне имеет не только свое предназначение, но и название! И их нужно как можно быстрее выучить ибо все разговоры гребцов, а на галерных судах они носили общее название – шиурма, начинались и заканчивались этой торговой галерой. А в этих разговорах каждое второе слово для гребца новичка было незнакомо. Пришлось загнать глубоко в себя всякое понимание гордости и собственной важности, и с жалкой улыбкой на всегда сухих от жажды губах просить разъяснить то или другое название предмета. И это была наука не менее сложная, чем академическая, но более жестокая из-за того, что не давала времени на заучивание, и спрашивала знания, не дожидаясь экзаменов.
Нужно было молниеносно реагировать на просьбы гребцов, приказы комита и его помощников, на сигналы палубных моряков. А еще быстрее и даже предугадывая, на веления капитана и корабельных старшин. За медлительность или тупость (она же незнание) тут же следовал хлесткий удар кнута, а то и вовсе зверская расправа – лентяя и глупца могли протянуть под днищем корабля. От носа до кормы. Мало того что холодная вода сжимала даже кости. Мало и того, что днище, щедро утыканное всякой морской колючей тварью, от ракушек до морских звезд, резало тело тысячью ножей. Мало того, что страх всякую рыбешку превращал в монстра, так еще подкомиты старались медленно идти вдоль левого и правого борта, заставляя до невозможности глотнуть горько соленой морской воды. А то еще и поддергивают наказуемого каждый за свой конец веревки. И от этих рывков становится еще страшнее страшного.
Услышав об этом жестоком наказании, Юлиан Корнелиус выбросил из головы все лишнее и теперь ненужное и с тройным усилием принялся запоминать и усваивать морской язык.
Уже через два дня он знал очень многое. Он, как вольнонаемный, работает на загребном весле. Таких весел шесть – два на кормовой скамье (называемой банкой), два на восьмой и два на шестнадцатой. Все они возглавляют работу следующих за ними гребцов. На своей банке Юлиан Корнелиус – планширный, то есть сидящий посредине. Ближе к проходу – гребец называется вогаванто. У борта – просто третий гребец.
Балка, возвышающаяся над бортом, на которой устанавливаются в уключинах весла – постица. Она лежит на поперечных балках – бакалярах. Защита для гребцов от вражеских стрел, поставленная на постницу – импавесата. А еще: куршея[121]121
Помост над головами гребцов от кормы до носа.
[Закрыть], мужлуки[122]122
Поперечные стенки, делящие галеру на три части – нос, корму и среднюю часть.
[Закрыть], фок и грот-мачты, паруса, канаты и сотни других названий.
Знал бы всю эту науку Юлиан Корнелиус на борту «Виктории», то наверняка завоевал бы расположение не только капитана, но и самого герцога наксосского. И тогда бы не пришлось пытаться выглядеть в глазах Джованни Санудо ученым человеком и нести всякую всячину, выпячивая себя. Сидел бы сейчас лекарь за столом великого герцога и ел свежую оленину, запивая сладким вином.
Но разве все выучишь за столь короткую человеческую жизнь. Разве знаешь, что пригодится в этой изменчивой жизни. На что положить саму жизнь свою, чтобы она удалась. Верно уж – не на служение проклятому Джованни Санудо. Пусть будет проклят он до седьмого колена!
А впрочем, он и так проклят, и не будет у него и первого колена. Но этого мало! Юлиан Корнелиус накажет своего обидчика, превратившего блистательного ученого в жалкое подобие человека – в гребца, толкающего по злой волне деревянный ад.
Именно ад!
Герцог наверняка сейчас запихивает в рот сочный медвежий окорок, и промывает свою звериную пасть фессалийским вином. А у Юлиана Корнелиуса, как и все дни позади, на обед варенные пополам с червями бобы, и каменные сухари, из прогрызенных окон которых так же выглядывают черви. А еще не повернуться, ни прилечь в редкие часы отдыха. В лучшем случае вытянутые руки – вот жизненное пространство гребца. А вонь от тел и испражнений гребцов!? Да еще приходится смотреть, как испражняются соседи. Закрой только глаза и тебя вмиг поднимут на смех, как некоего тайного принца, которого злая фея превратила в урода гребца.
А еще вечная толкотня, суета, крики и пыль, что весь день весит над кораблем от более чем сотни беженцев с восточных островов. Они спасаются от невероятно быстро растущей морской силы турок-османов. За много недель путешествия многие из них крайне обессилили от морской болезни, плохой пищи и воды. А многие и совсем превратились в ходячие скелеты от частого приема слабительных, что ежедневно приписывает им корабельный бездарь лекарь. Слабительное помогает от тошноты и рвоты, непременных спутников всякого, кто впервые в долгом плавании, но нельзя же доводить больных до потери сознания на деревянных лоханках.
У кого-то еще хватает сил играть в кости, карты, шахматы. Это много лучше, чем одновременная безумная игра одуревших людей на лютнях, флейтах, клавикордах, цитрах и на особо тягучих волынках.
Но истинный ад начинается с наступлением темноты. Шум и толкотня усиливаются. Часто громкая ругань, а то и жестокие драки за место в трюме. Ведь гребцам и самим мало место для сна. Многие из них спят на скрещенных веслах, выдвинутых за борта. Так что к своим банкам не допустят гостей галеота. Разве что обокрасть или, зажав рот, изнасиловать глупую жену глупого мужа.
А из трех трюмов отпущен для сна только средний. В кормовом лежат бесценные мешки с шелковыми нитями. В носовом трюме – еще более ценные мешки с пряностями и пурпурными красками. Так что приходится спать друг на дружке. А сверху еще всю ночь бегают огромны крысы и пронырливые мыши. Они грызут мешки с продуктами, обувь, ремни, подушки. И тут же гадят в пищу, воду и на лица спящих людей.
Ко всему этому ужасу прибавляется суровая необходимость перед сном поохотится за клопами, вшами и червями, раздевшись догола. Без этой, вызывающей отвращение, охоты не уснуть. Ни беженцам, ни воинам, ни гребцам, ни даже самому капитану. Женщины уже давно не прячутся за спины друг дружки. Да и на их грязные, ссохшиеся тела уже не осталось охочих посмотреть.
Да и сам Юлиан Корнелиус уже забыл, что такое стыд своего обнаженного тела. Только ему все еще было любопытно, до чего еще может скатиться человек и есть ли этому предел?
И куда же подевалось благородство Юлиана Корнелиуса?
* * *
– Маркус, ты плохой гребец. Но ты многое хватаешь на лету. К старости ты сможешь стать палубным старшиной. Приходи к концу зимы.
– Храни вас бог, старшина Фарацио. А мне дай бог дожить до конца зимы.
Юлиан Корнелиус взвесил на руке несколько кружочков гроссо[123]123
Серебряные монет Венеции.
[Закрыть], все, что причиталось за вычетом червивых сухарей, бобов, воды и мешка, и с сомнением покачал головой. Нет, он твердо решил дожить до конца зимы, но не знал, как можно этого добиться, имея столь жалкое содержание.
Как быть? Как жить? Кто поверит, что седой оборванец с изуродованным лицом, Юлиан Корнелиус. Кто поверит, что Юлиан Корнелиус – ученый доктор медицины. Ведь святая святых, его Artium magister на дорогущем пергаменте с серебряной печатью, подтверждающая его ученую степень, сейчас в руках ненавистного герцога наксосского. Если уже не брошена в огонь, как и душа самого Юлиана Корнелиуса. Что ж, пусть пылает душа и ни на миг не забывает о коварстве Джованни Санудо.
Вот только что может поделать Юлиан Корнелиус? Пойти в сенат? В Совет десяти? К самому дожу Венеции? Да, кто станет слушать грязного оборванца. Скорее его бросят в тюрьму за бродяжничество, а оттуда отправят на галеры. И не быть уже вольным гребцом, а быть выбритым осужденным с кандалами на ногах. Таким нет даже шага за борт галеры. Их судьба вязать на стоянках в порту носки на продажу и ждать, когда смерть смилостивиться и его тело бросят в беспокойную волну по ходу корабля.
– Эй, Маркус, пойдем в таверну. Я знаю здесь в порту знатное местечко. И вино там не дорого, и девки еще при зубах.
Юлиан Корнелиус с тоской посмотрел на соленым потом обретенных друзей гребцов и безвольно поплелся за ними в поисках, хотя и одного, но счастливого дня.
Счастливым оказался не только день, но и ночь. А вот утро было привычно печальным, как и все прошедшие за полгода.
– Что, морячок, есть еще монетка? Нет! Эй Джакони, проводи!
Юлиан Корнелиус успел только натянуть свою тунику. Так, с голыми ногами, здоровяк Джакони и спустил несостоявшегося жениха с верхних приемных комнат в грязный общий зал таверны. А ведь шлюха вначале показалась лекарю вполне приличной женщиной. Подавала она вино, пиво, вяленую рыбу и солонину с милой улыбкой. Но при этом была строга и не позволяла опьяневшим гребцам шлепать по ягодицам. Она не пила вина и весьма скромно отхлебывала из общего кувшина черное пиво. Она даже не отворачивалась от изуродованного лица Юлиана Корнелиуса. Более того, трижды легла на его плечо упругой грудью.
Лекарь мало ел, зато не пропустил ни единой налитой кружки. Его глаза туманились, а в них девка из таверны становилась все изысканнее и благороднее. Он даже прослезился от такой красоты и порядочности. Он даже сказал, что мечтал о такой невесте. Гребцы дружно смеялись, подливали вина и поочередно уводили «невесту» в верхние комнаты. Совсем опьяневшего Юлиана Корнелиуса дружки занесли в постель девки последним.
Наверное, все было хорошо. Лекарь чувствовал себя даже счастливым на голой женской груди. Счастливым до тех пор, пока не позвали здоровяка Джакони.
Впрочем, Джакони весьма учтиво прислонил расплатившегося сполна гостя таверны к каменной стене у пылающего камина. Не идти же сразу разгоряченному мужчине с голыми ногами на холодный ноябрьский ветер, что с силой ломал дождевые стрелы.
Немного подумав, мужчина решил, что оставив в этом убогом месте все свои монеты, он может напоследок рассчитывать на большую кружку вина, с чем и обратился к хозяину таверны. Но тот, казалось, не слышал своего гостя. Не просто гостя, а ученого лекаря с университетским образованием. Наконец он повернулся лицом к «благородному» гостю:
– Я в этих стенах слышал множество историй. Не поверишь, даже от принцев крови и рукоположенных кардиналов. За эти сказки я не наливаю вина, – устало улыбаясь, ответил хозяин.
Наверное, ему все же стало немного жаль глупого гребца, который за день и ночь спустил заработанное серебро. Поэтому он кивнул головой в дальний угол таверны:
– Иди за тот стол. Там любят слушать различные истории. Особенно если эта история о страшилище в синих одеждах. Уже более полугода о нем спрашивают всякого входящего в таверну незнакомца. Гору серебра выложили эти слушатели за угощения многих рассказчиков. Может и тебе повезет. Но могут и рожу набить. Хотя… Твоему… э-э-э… лицу уже ничем большим не навредишь.
– Страшилище в синих одеждах? – распутывая мозговые узлы, промычал все еще пьяный Юлиан Корнелиус. – Знал я одного такого. Лодочник. Я спас ему жизнь. А еще в его лодке был труп…
– Иди к ним, – махнул рукой хозяин таверны. – Мне твои выдумки не нужны. Меньше знаешь, больше живешь. Мне некогда тебя слушать.
Сидящие за столом в дальнем углу таверны, напротив, долго и внимательно слушали ученого человека. Слушали и не забывали подливать веселящий напиток. Затем бережно взяли под руки бесчувственного от выпитого вина рассказчика и бережно вынесли за порог.
Больше эти люди, как и ученый доктор с бесстыже оголенными ногами в таверну не заходили.
* * *
– Подойди. Присядь в это кресло. Ты помнишь его? Да! Это мое любимое кресло, в которое я не позволял до этого мгновения садиться никому. Я буду говорить, а ты слушай меня со всем почтением и подобострастием. Так, как полагается доброму христианину слушать наместника бога на земле!
Я сейчас подумал… Я никогда не произношу вслух своей первой мысли, но это уже не важно. Я скажу. Даже взобравшись на самый высокий трон на земле, человек все равно сидит не на нем, а на своем человеческом заду. Смешно, да? Не отвечай! Слушай!
Я уже не встаю. Моя смерть близка. Я знаю, что, почувствовав запах смерти, к святому престолу уже слетелись почти все кардиналы. Но я ни с кем не желаю говорить. Только с тобой. Ты мне неприятен, хотя, как и я, вырос на восхитительном французском вине и возмужал на крепких французских девицах. Этьен Обер! Знаменитый профессор гражданского права в Тулузе! Епископ Нойонский! Епископ Клермонский! Кому как не тебе стать моим приемником. Ты уже избрал себе имя? Молчи. Я знаю. Я говорю с тобой потому, что большинство епископов на конклаве подадут свои голоса за тебя. И тебя вознесут как Иннокентия… Какой там по счету? Ах, да! Папа Римский Иннокентий Шестой!
Ты будешь достойным папой. Умирающим часто правильно видится грядущее. А еще… Еще они могут чуть подправить это будущее. Разумеется, с условием, что они правильно все сделали. Я сделал правильно, подкупив, запугав, пообещав, и многое другое, епископов. Они будут голосовать за тебя. Ты мой выбор. А знаешь почему? Молчи. Я скажу!
В первый день моего восшествия на святой престол я, уже папа римский Климент Четвертый, сказал Господу. Не удивляйся, скоро и тебя ждут эти нелегкие беседы. Я сказал Господу: «Давай договоримся, Господи, я верю в Тебя, Ты в меня!». Не мне Господа, ни ему меня не в чем упрекнуть. Молчи, молчи… Ты можешь привести множество примеров всякого и всяческого. Но скоро ты на это будешь смотреть с большой высоты и сам себе удивляться – не все, что проще простого, так просто!
Я даже слышу твой внутренний вопрос: как мне взбрело в голову в самый разгар черной чумы объявить очередной Святой год[124]124
Год, в течение которого допускалась возможность особого отпущения грехов. Эта традиция имеет своё начало в Книге Левит Ветхого Завета Библии (25:10): «… и освятите пятидесятый год и объявите свободу на земле всем жителям её: да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя».
[Закрыть]. И даже издать буллу[125]125
От лат. bulla – «печать», букв. «пузырёк» – основной средневековый папский документ со свинцовой (при особых случаях – золотой) печатью.
[Закрыть], приказав ангелам немедленно доставлять в рай любого, кто умрет на дороге в Рим или возвращаясь домой. Ты, как и многие, негодовал, зная, что в Риме собралось более миллиона человек. А на Пасху к ним присоединился еще миллион паломников, ищущих защиты от чумы. Ты проклинал меня, узнав, что только один из десяти паломников вернулся домой. Остальных погубила черная смерть. Ты наверно с особым удовольствием повторял слова какого-то остряка: «Господь не желает смерти грешника. Пусть себе живет и платит далее!»
Но сейчас твое негодование исчезнет. Я скажу тебе, за тот год прибыль римской курии[126]126
Главный административный орган Святого Престола и один из основных в католической церкви.
[Закрыть] составила невероятную сумму – семнадцать миллионов флоринов[127]127
Монета из чистого золота весом 3.53 гр. Чеканилась с 1252 года во Флоренции.
[Закрыть]. Эти деньги я оставляю тебе! За исключением ста тысяч монет, что были похищены при перевозке золота из Рима в новую обитель святого Петра[128]128
Ученик Иисуса, Апостол Петр признан первым Римским папой.
[Закрыть]. Сюда, ко мне, в Авиньон[129]129
В церковной истории город на юге Франции Авиньон имеет большое значение, так как на протяжении 69 лет (1309–1378) служил местопребыванием пап. Климент Пятый, по приказанию короля Франции Филиппа IV перенёс туда свою резиденцию из Рима. Но и после этого периода, известного под названием «авиньонского пленения пап», до 1409 года город являлся резиденцией многих непризнанных пап.
[Закрыть]. Их ищут.
Золото, золото…
В раю, где я скоро окажусь, деньги не значат ничего. Зато на земле – они все! Вера, власть, право и порядок. Без всего этого люди вернутся в состояние зверья с единственным законом – кто сильней – тот сыт! А Господь желает добра людям, поэтому он дал святой церкви право заставлять людей быть людьми. Золото – это меч и щит нашей святой церкви. А значит закона и порядка. Ты как правовед это знаешь даже лучше меня. Ты скоро найдешь способ договориться с собственной совестью во имя всех живущих и их потомков.
Но… Но!
Щит не должен слабнуть, а меч истончаться. Слишком много врагов у святой католической церкви. Мы обязаны во имя будущего нашей паствы увеличивать золотой запас церкви. Нас еще ждут великие потрясения, и мы должны быть к ним подготовлены.
Я устал. Болезнь ослабила меня. Я не буду говорить тебе о делах церковных. Многое знаешь, многое узнаешь. Главное – приведи православную ересь Константинополя и на нее смотрящих в лоно истинной католической церкви. Это единственный способ не пустить ислам в Европу. И здесь главное это золото. Да, да, я слышу… Ты готов сказать о том, что вера могущественнее золото. Но молчи. Молчи! Вера не помогла нам удержаться в святых землях. Только одна вера не остановит сарацин.
Золото, золото и золото!
Как я устал. Нет, сиди и слушай!
Я возлагаю на твои плечи то дело, которое я не сумел закончить. Дело о золоте тамплиеров! Тебе все расскажут в малейших подробностях. И о том, что после ареста магистра и его братьев по ордену так и не были найдены неисчислимые золотые клады. И это не смотря на жесточайшие пытки братьев рыцарей. И о том, что так и не удалось выяснить происхождение несметного богатства тамплиеров. А ведь до них в Европе было в десятки раз меньше золота. Откуда, из каких недр, из каких приисков черпали они сотни миллионов золотых монет? Где та земля, что поделилась богатством с рыцарями храмовниками?
Вот тайна, на которую ты должен будешь ответить.
Мне не удалось. Я так и не смог выследить, в каких землях нашли пристанище те восемнадцать кораблей, что отплыли из порта Ля-Рошель в первый день ареста тамплиеров. Было ли на них золото? Куда они бесследно исчезли? Мои лучшие люди побывали во всех известных землях, вплоть до Японских островов. Но нигде… Даже слухов! А может, есть еще другие земли, неизвестные даже нам – святой церкви? И именно они полны золота и серебра!
На этот вопрос может ответить только один человек! Гудо!
Ремесло его пугающе и презренно – палач! Но так уж угодно было силам нам не подвластным. Он знает… а может, и нет. Но при нем есть тайные записи тамплиеров. Не может тайна просто исчезнуть. Ведь тогда она не тайна, она фантом[130]130
Призрак, образ из прошлого.
[Закрыть].
За этим «господином в синих одеждах» охотятся самые знающие люди церкви. Один из них, инквизитор, святой отец Марцио, третий год идет неустанно, несмотря на дряхлый возраст, след в след. Отец Марцио едва не схватил этого Гудо в северогерманских землях. Потом в швейцарских горах, и уже держал в своих руках в Венеции. Но, но, но…
И вот чудо Господне! Одна из расставленных ловушек отца Марцио сработала. И опять в Венеции. Его люди похитили ученого лекаря Юлиана Корнелиуса. Ты прочтешь записи о его допросах. Интересный случай. Окрестившийся иудей. Любопытный народ эти евреи. Престранный. Но они дали нам Библию, Евангелие, святые писания. Как не признаешь, что это самый великий народ. Хотя если уж поразмыслить… Приходишь к выводу, что самый великий народ тот, у кого самые гениальные писатели. Великими были греки, римляне. Почему? Потому что мы читаем то, что они хотели написать для потомков!
Особенно обрати внимание на убийство личного секретаря венецианского дожа. Этот дож Андреа Дандоло – заноза в теле святой церкви. От него нужно избавиться. Дожем Венеции должен стать Марино Фальер, венецианец, но верный сын нашей церкви. Он же крестный отец некоего Джованни Санудо, герцога наксосского. В руках этого герцога палач Гудо. Отец Марцио уже в пути к герцогу.
Не упусти этого Гудо. Именем Господа призываю, не упусти! Нет сейчас у папского престола важнее дела. Если справишься с ним, на земле останется только одна церковь, наша святая католическая церковь!
