Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц)
Да, герцог не ошибся – в трех шагах от него тихо беседовали на верхнегерманском наречии. На языке северных германских земель и славном говоре грозных рыцарей-тевтонцев. Пять лет молодости отданы этому великому ордену. Пять долгих и незабываемых лет.
– Ну, вот он и успокоился. Мама, я хочу все же тебя спросить; почему Гудо так поступил с маленьким Андреасом? Ведь он так любил его. Ведь он так любил нас, и так заботился о нас.
После долгого молчания женщина прошептала:
– Мне трудно ответить на этот вопрос. Но ты помнишь. На том проклятом острове наш Гудо сказал: «Может случиться так, что вы мои дорогие девочки будете ошеломлены моим жестоким и непонятным поступком. Как бы вы не думали, помните самое важное – чтобы я не сделал страшного и безумного, это только для спасения вашего и во благо вас. Я готов умереть, лишь бы вы были живы и счастливы». Я верю ему. Он трижды спас нас от смерти и позора. Он обязательно разыщет нас и спасет, чего бы это ему не стоило. Бог простил его за страшные злодеяния в прошлом. Простил и сделал праведником. Он спас жизнь многих людей, поэтому Бог не позволил ему и нам умереть и от этих черных стрел. Мы должны сохранить то, что в его мешках. Это ему еще пригодится.
– И мне пригодится, мама. Гудо так сказал. Он многому меня научил. Лучшего человека я не встречала и не встречу. Я так хочу, чтобы он жил. И… Чтобы он нас скорее нашел.
– На все воля Господа.
– И Гудо…
– Спи.
– Хорошо, мама.
Женщина и ее дочь умолкли и вскоре уснули.
Теперь сон напрочь покинул Джованни Санудо. В его голове возникли тысячи непростых вопросов. Бог продолжал посылать ему подарки. Вот только как решить, как разобраться к добру они или во вред.
Через час герцог наксосский тихо позвал:
– Арес.
От стены качнулось тело.
– Отыщи мешки этих женщин. Вынеси во двор и прихвати факел со стены.
Джованни Санудо при ярком свете факела долго и старательно раскладывал на весенней траве множество блестящих инструментов, баночек, горшочков, полотняных и кожаных мешочков, а так же бинты и неизвестные ему предметы. Отдельно он положил несколько книг и пергаментных свитков. Но при этом правая рука герцога наксосского до боли сжимала странный тонкий нож с длинной железной рукояткой.
И когда осмотр был закончен, Джованни Санудо кивнул странному ножу головой и тихо прошептал:
– Вот мы опять и встретились, мэтр Гальчини. Мне очень нужен этот Гудо…
Глава шестая
Был ли счастлив Гудо? Да был!
От этого ответа самому себе Гудо улыбнулся. При этом он и не заметил, как отшатнулись и едва не сбились с ритма гребли его соседи Весельчак и Ральф. За многие дни совместной работы на веслах они впервые увидели ожившее лицо их страшного товарища по банке. В его улыбке эти несчастные только разглядели изуродованные губы и торчащие по их краям уцелевшие клыки. Что им до мыслей и воспоминаний того, кого они считают безумным людоедом. Им никогда не объяснить, и даже рассказывать не стоит того, как был счастлив Гудо.
Не долго, всего-то несколько месяцев. Но этого хватило, чтобы понять – какое оно, счастье! Выстраданное, найденное и защищенное!
С кем бы из пленников острова Лазаретто не разговаривал Гудо, все к слову остров добавляли «наш проклятый».
Сейчас, вспоминая о недалеком прошлом, добровольный пленник острова в странных синих одеждах с тоской и нежностью прошептал: «Лазаретто»…
…– Старик, нам нужна крыша над головой.
Старик в некогда дорогой, изысканной и благородно белой тунике и укутанный в рваный плащ с лисьей подбивкой, усмехнулся:
– Я вижу, ты нашел свою женщину и…
– Эту девушку зовут Грета.
– Все на этой земле по воле Господа. И волосы отрастут, и мальчишечье тряпье женским платьем заменится. А если Господь пожелает…
– Пожелает, старик. Вот хлеб, а вот и мясо. Как быть с водой и вином?.. Пока еще не знаю. Но буду знать.
Старик со вниманием посмотрел на крепкого мужчину в странных одеждах, затем на женщину с ребенком и девушек, укрытых одним огромным синим плащом, и кивнул головой:
– Моя хижина – не самое достойное жилье на нашем проклятом острове Лазаретто, зато его хозяин – самый высокородный из обитателей этого клочка суши. Мое имя Энрико Пальмери. Здесь я по милости самого дожа Андреа Дандоло. И если вас не пугает личный враг дожа, то его жилище к вашим услугам. Прошу!
Порадовав свое тело вкусной пищей, к вечеру старик ожил:
– Странно Господь устроил внутренний мир человека. Еще утром я желал для себя скорой, а главное не мучительной смерти. А сейчас… Сейчас по моему телу разливаются приятные соки от сытой утробы. От этих соков размягчился мой окаменевший мозг, и вот я уже думаю о своем дворце Фондаки на Гранд канале[71]71
Большой канал – является главной транспортной артерией Венеции. Длина канала около 4 километров, ширина – от 30 до 60 метров, а глубина в некоторых местах достигает 6 метров. По берегам канала богатые венецианцы строили свои дворцы, каждый из которых является настоящим произведением искусства.
[Закрыть]. Вы когда-нибудь плыли вдоль этого величайшего творения рук человеческих? Я так и думал. Вы чужеземцы, и понимаю далеко не благородных кровей. Ну, ничего. Может так случится, что я буду рад приветствовать тебя… Как тебя? Гудо?! И твоих женщин на мраморных ступенях моего дворца, достойного для проживания великих королей! Вот что сотворил ты со мной, Гудо. Накормил, и этой малостью дал пищу мозгу для мечтаний. Хотя я предчувствую, что мои кости останутся здесь, на нашем проклятом острове Лазаретто. А мой дворец отберут у моих детей ненасытные дожи и устроят в нем свои склады под пшеницу. Это из мести мне. А может все же у них хватит здравого ума и используют они мой дворец для величия Венеции[72]72
Дворец Фондаки деи Турки построен в 13 веке. В 1381 году здание дворца стало собственностью венецианского правительства, которое в течение нескольких лет использовало дворец как гостиницу для приезжающих в Венецию членов королевских семей. Сейчас в нем музей естественной истории.
[Закрыть].? Я жил, трудился и воевал во славу Венеции. А умру…
И старик обреченно махнул рукой.
– Как быть с водой? – не отрывая своего взгляда от Аделы, кормящей грудью младенца, спросил Гудо.
– С водой? Может, выпадет дождь. Тогда и наберем воды. У меня есть несколько кувшинов и тазов. Это все мое богатство. На дне одного из кувшинов есть еще два глотка воды, – со вздохом ответил благородный Энрико Пальмери.
– А если не будет дождя?
– Тогда станем на колени и поползем к тем дьяволам, что правят в помещении лекарни. Туда каждые три дня привозят несколько бочек воды, немного пищи и лекарства. Там заправляет негодяй Тьеполо и его разбойники. От них добра не жди. Совсем в своей гордыне свихнулись. Когда еще был жив отец Артензио, все было по другому, по совести и слову божьему. Но три недели назад святой отец не вернулся на наш проклятый остров. Я точно знаю, что он умер, хотя говорят разное. И с тех пор главным в лечебнице назначен сенатом Венеции Тьеполо. С таким же успехом можно было назначить и саму смерть. Впрочем, это одно и то же. Вот только смерть сразу разит человека своей холодной косой, а Тьеполи оттягивает время, чтобы вытащить из своих жертв деньги, драгоценности и полезные ему пожитки. А еще он за глоток воды и кусок каши пользует женщин, а тех, кто не обращается к нему за помощью – просто насилует. Для всего этого злодеяния Тьеполи собрал шайку разбойников себе подобных. Ты еще с ним обязательно встретишься. А может и уже повидал.
Гудо, молча, кивнул головой. Заметив этот жест, Адела отвернулась к занавешенной холстом стене.
– Оно бы еще ничего, – продолжил старик. – Вот только на нашем проклятом острове есть еще две три своры разбойников. Самая многочисленная и вечно грызущаяся между собой это моряки…
– Это они забирают передачи родственников на берегу, – нахмурился мужчина в синих одеждах.
– Это их главный промысел. Многие из них не венецианцы, и им не приходится надеяться на помощь друзей и родни. На этом острове до черной чумы была стоянка кораблей. Так что они считают этот клочок проклятой земли своей территорией. Когда был жив отец Артензио, все было по-другому, но и тогда старикам и женщинам жилось не сладко. А теперь и вовсе жизни нет. Из-за них стражники не пристают к берегу. С ними уже нельзя передать весточку родным и друзьям. Поэтому многие из них уже похоронили в своей душе и в сердце несчастных узников проклятого острова Лазаретто. И мне уже более двух недель не было передач. Хотя я уверен, что мой старший сын все еще прячется в самой Венеции и готов мне помочь. Как бы я хотел передать для него записку через благородных друзей.
– Пиши, – твердо сказал Гудо.
Глаза всех присутствующих с надеждой устремились на этого мужчину. Только в глазах Аделы кроме надежды была тревога, граничащая со страхом.
А еще… А еще Адела долго не ложилась спать. Наверное, женщина, к которой судьба была воистину немилосердной, радовалась тому счастью, что она и ее дети сыты. Что у них есть крыша над головой и старые матрасы, которые все же не холодная земля. Что есть несколько кусков тряпья и огромный, такой знакомый, синий плащ. А в них прижавшись, можно плотно укутаться. И тогда, впервые за множество дней можно спокойно проспать до самого утра, а не подниматься по нескольку раз, чтобы согреться ходьбой и бегом. А еще тому, что рядом с детьми спал огромный и сильный мужчина, от которого исходило тепло и уверенность в завтрашнем дне.
А еще… Этот мужчина не пожелает за свой хлеб и теплый плащ ее истерзанное тело. В этом она была уверенна, и за это бесконечно благодарила этой ночью необычного человека, которого ей послал Господь за перенесенные муки и страдания. Как и отца Артензио, разумно предложившего переодеть Грету в мальчишку.
Если бы только знала Адела, как долго этой ночью не спал сам Гудо. Он молился и благодарил Господа.
После полудня Гудо обратился к старику:
– Я иду на берег. Пусть мои дорогие девочки не покидают твое жилище.
Он оторвал от стены огромную и удобную жердину. Описал ею несколько кругов в воздухе и удовлетворенно кивнул головой.
– Безумец, – со вдохом произнес благородный Энрико Пальмери. – Их не менее двух десятков. Они тебя…
Увидев нахмуренный взгляд огромного мужчины в синих одеждах, он запнулся и умолк.
– Я вернусь. Все будет хорошо.
Уже в спину уходящему Гудо, Адела с тревогой и участием сказала:
– Возьми свой плащ.
– Укутайтесь в него поплотнее. Мне не придется долго мерзнуть.
Он вернулся через два часа. На камзоле в нескольких местах виднелись порезы и пятна своей и чужой крови. Его руки и лицо так же были в крови.
Гудо положил у входа свое грозное оружие и улыбнулся:
– Адела, это башмаки и накидка для Греты. Немного хлеба и кружок колбасы. Это благодарность тех, кто сегодня получил причитающуюся им одежду и пищу. А ты старик, будь добр, выполни мою просьбу. Ступай в лекарню и скажи, чтобы тебе дали воды и побольше бинтов. Тьеполо со своими людьми все видел. Не откажет. А когда принесешь, мы подкрепим свои силы и пойдем с Гретой на берег.
– На берег? – с тревогой воскликнула Адела, прижимая к груди столь необходимые для дочери башмаки.
– Надо будет помочь морякам. А Грете будет полезно узнать, как вправлять вывихи, складывать кости, сшивать и перевязывать раны.
– О, Господи… – только и выдавил удивленный Энрико Пальмери.
Гудо отвернулся, увидев слезы на щеках Аделы. Хотя это были счастливые слезы, вызванные тем, что башмаки пришлись дочери по ноге. Башмаки матери Грета отказывалась носить, боясь того, что босоногая Адела заболеет и погубит себя и младенца.
* * *
– Весла поднять! На рулях смотреть! Весла крепить! Обед раздать!
Для всех гребцов галеры это были самые ожидаемые и радостные приказы капитана. В след за ними раздались команды подкомитов и резкий свист их бронзовых свистков. Умолкли, наконец, опротивевшие на все оставшиеся годы флейта и барабан. Послышались торопливые шлепки босых ног несущихся по куршеи мальчишек-разносчиков. Палубные матросы, беззлобно ругаясь, полезли на мачты проверять крепление парусов. Послышались громкие голоса и даже смех.
Гребцы были рады возможности отдохнуть и хотя бы на короткое время успокоить свои вечно подсасывающие желудки. Радовался и Гудо. За множество дней он привык очень медленно и тщательно жевать маленькие комочки каши, запивая их водой. Он уже чувствовал, что рана в животе хорошо затянулась, но все еще не беспокоил кишечник грубой пищей. Поэтому сухари и кусочек солонины Гудо отдавал своим соседям. Те, в первые дни, удивлялись и даже отвергали подарки людоеда. Потом решили принимать эту пищу, как извинение за побои, а еще как компенсацию того, что им приходилось делить банку и весло с чудовищем в синей одежде.
Весельчак даже решил, сообщив шепотом:
– Потом, на острове его распотрошим.
И Ральф, размачивая в воде кусок сухаря, согласно кивнул головой.
Пять дней Гудо в полсилы работал на весле. Затем он убедился, что его раны на теле, а в особенности внутри него, в кишечнике, отлично зажили и зарубцевались. Теперь он греб во всю мощь своего сильного тела, давая возможность отдохнуть своим несостоявшимся убийцам. Те, в свою очередь, не поворачивая голов к соседу, принимали усилия на себя, если тот на некоторое время отдыхал, просто держась за весло.
Как бы ни было неприятным присутствие чудовища рядом с ними, но Весельчак и Ральф вскоре смирились с этим и даже не обиделись, когда вчера чудовище в синих одеждах само сжевало свой сухарь. Ведь оно честно заслужило эту радость моряка своим напряженным трудом.
Сегодня Гудо отдал свой каменистый хлеб соседям, а сам впервые после ранения съел несколько горстей отварных бобов.
Съел и укутал голову своим огромным плащом.
Ведь Гудо не хотел, чтобы его соседи и гребцы с ближайших банок видели улыбку на изуродованных губах. А не улыбнуться он не мог. Ведь он каждый раз улыбался, когда вспоминал тот день на острове Лазаретто.
…Это был солнечный день. На удивление безветренный, удививший даже чаек, которые многоголосно криком обсуждали эту диковинку на западном краю острова. Этот день еще нельзя было назвать весенним, но было настолько тепло, что несчастные узники Лазаретто сбросили с себя часть тряпья.
– Сегодня мы сварим бобы, – просто сказал Гудо.
Просто, обыденно, как будто это было и в правду просто и обыденно.
Из проема двери высунул голову благородный Энрико Пальмери. Высунул, покачал седой бородой и втянул ее обратно. А сидящие у стены хижины Адела и дети оторвали лица от ласкового солнца и улыбнулись Гудо, как доброму волшебнику из детских сказок.
Гудо пожал плечами и отправился на берег.
Вернулся он через час. На его правом крепком плече высился в обхват его руки деревянный бочонок, а в левой руке был большой парусиновый мешок.
– Адела, помоги мне.
Женщина с готовностью бросилась помогать снимать с плеча бочонок.
– Нет, – ласково остановил ее Гудо.
Без видимых усилий он поставил свою плечевую ношу на песок с выступающими камнями, а на крышку бочонка положил мешок:
– Нужно собрать у берега сухие водоросли и попросить у соседей что ни будь для костра. Мы дадим им немного воды. Старик, я видел у тебя в углу хижины, из песка торчит медное ушко. Уж не котел ли ты там закопал?
Из хижины боком вышел погрустневший старик:
– Котел. Ты глазастый, Гудо. А может я просто плохо прикопал свою драгоценность? Драгоценность благородного Энрико Пальмери – медный котел! То, что ты принес, ты выменял на него?
– Нет. Он нам нужен чтобы сварить бобы.
– Бобы? – растерянно развел руки Энрико Пальмери.
– У нас есть все что нужно. В бочонке вода. В мешке бобы, соль, травы. Еще хлеб, оливковое масло, уксус… Да много чего!
– Ты святой! Слышишь Гудо, ты святой! – воскликнул старик, а затем в сомнении закачал головой, – А может мне все это сниться? А может за все это ты вырезал пол Венеции?
– Нет, – чуть дрогнул губами «святой». – Это прислал твой сын Сильверо. А это письмо от него. Мне пришлось дать стражникам два коленопреклоненных дожа[73]73
Дукат Венецианская монета из чистого золота весом в 3,56 граммов. На его реверсе был изображен святой Марк, вручающий штандарт коленопреклоненному дожу.
[Закрыть], чтобы они доставили твое письмо по назначению. Так что мы имеем право на часть твоей посылки. А вот и ответ от сына…
Старик с неожиданным проворством выхватил бумажную трубку из руки Гудо. Его губы задрожали, а глаза помутнели:
– Все это твое, Гудо. Ты вернул мне не только жизнь… А-а-а…
Старик отбежал в сторону и развернул бумагу. Его лицо светилось тем же теплом и добротой, что и солнце в этот день.
Светились лица и у хлопочущих над костром Греты и Кэтрин.
Прикусывала нижнюю губку, все еще не веря в происходящее, хозяйничающая Адела. Она часто перекладывала в мешке множество горшочков и мешочков, развязывала и завязывала их. А потом отсыпала и отливала из них по самой малости, затем слушалась Гудо и опять и опять отсыпала и отливала необходимое в парующий котел над потрескивающим пламенем. Адела часто оборачивалась к сидящему у стены Гудо, с младенцем Андресом на коленях. У нее было сотня вопросов. А потом когда они закончились, она все равно продолжала оборачиваться и смотреть на мужчину, старательно, хотя и очень неумело, качающего и без того уснувшего ребенка.
А этот странный во всем мужчина смотрел на нее и, памятуя о своем лице, пытался не улыбаться ей. Но сдержаться Гудо не мог. Хоть руками держи эти проклятущие губы. Хотя и это невозможно, ведь руки были заняты младенцем. Вот и плыли эти жуткие нитки как им хотелось, устрашая и без того ужасное лицо.
Только женщина все продолжала и продолжала оглядываться на Гудо. Оглядываться и улыбаться. Улыбаться ему, тому, от кого отворачивались все. Отворачивались бы и камни, но они не имели глаз. А у нее глаза есть. Добрые, милые, притягательные глаза. Глядя в них, даже камни улыбаются. И не важно, что у них нет глаз.
* * *
– Эй, как тебя зовут?
Этот вопрос прозвучал так неожиданно, что даже Гудо, вслед удивленном Ральфу посмотрел на вопрошавшего Весельчака.
После долгой паузы Гудо тихо ответил:
– Зови меня «Эй». Так меня звали многие годы. И тебе будет так легче запомнить.
– Мы не будем тебя убивать. Ты и так долго не проживешь. Может и наш конец близок. Ты, наверное, спал и не слышал, что сейчас говорили между собой этот дьявол Крысобой и капитан?
Гудо отрицательно покачал головой.
– Завтра мы будем у Пароса[74]74
Остров в Кикладском Архипелаге, в XIV веке принадлежал герцогству Наксосскому.
[Закрыть]. Всех невольников-гребцов загонят в пещеры горы Марпес. Им нужны камни для укрепления стен и башен крепости. Я слышал, в тех пещерах живут страшные чудовища…
– Страшнее человека я не встречал чудовища, – промолвил Гудо.
– Это точно, – расхохотался Ральф.
На смех соседа людоеда прибежал один из помощников Крысобоя. С соседних банок приподнялись гребцы невольники.
– Этот рассмешил, – указал рукой Ральф на соседа в синих одеждах.
Подкомит пожал плечами и, помахивая плетью, ушел на нос галеры.
– Дружище Весельчак, зачем ты говоришь это людоеду, которому наш герцог обещал ад на земле? Для него пещеры – это сад райский. Мне даже представить страшно эту рыбацкую сеть и торчащие из нее окровавленные куски мяса. Б-р-р-р. Я бы сам себя удавил, чтобы в ней не оказаться. И где это такое герцог увидел? А может до того, как набросить на грудь герцогскую цепь он был палачом? Вид у него и впрямь, как у палача. Без содрогания и не взглянешь.
Гудо сбросил с головы капюшон и посмотрел, как высоко в небе парит сокол-рыбак.
Что отделяет человека от человека-палача? Какая каменная или бумажная стена? А может, роднит? Ведь в каждом живет частичка палача. Даже не ранивший другого человек, – человек все же палач. Ведь просто, чтобы питаться, человек должен убивать. И не суть важно кто его жертва – олень, корова, свинья или курица. Чтобы добыть мясо нужно убить. Убивают женщины, чтобы накормить своих детей. Убивают палками птиц и зайцев дети, не подозревая, что их игры и развлечения – это подготовка к взрослой жизни, в которой каждый должен быть готов убить, чтобы накормить себя и близких ему людей.
Конечно, другое дело это убийство человека. Не каждую руку поднял для этого смертного греха сатана, но и не так уж и много остановил Господь. Убивали люди людей на войне и в пьяной драке, на большой дороге за несколько монет. Убивали, приревновав жену к соседу, убивали из мести и даже чтобы получить в наследство железную лопату. Большинство убийц такими стали случайно. Другое дело особые люди – воины и палачи. Они убивают, потому что это их работа. Только воины для того чтобы убить сражаются и рискуют собственной жизнью. Палач же ни чем не рискует. Ведь за ним закон, а перед ним жаждущая зрелища толпа.
Не так уж и сложна на первый взгляд, и достаточно оплачена работенка палача. Но редкий человек не обидется, если его назвать палачом. Тем, кто законно и публично отнимает жизнь у себя подобного. Кто не вытрет брызнувшую на его лицо кровь и не зачахнет от кровавых пятен на совести.
Кто же становился палачом? Кто добровольно пятнал свою совесть? И всегда ли добровольно ли?
Да еще можно понять, когда мастерство палача передается от отца к сыну. Это наследственное дело, когда у сына нет другого выбора. Он презираем и отчужден от рождения. Его не примут ни в один из ремесленных цехов. Сын палача не женится на девушке из обычной семьи. Его будущая жена – дочь палача, могильщика, живодера, а то и вовсе шлюха. Как говорится – трудно жениться королю, а сыну палача еще труднее. Первый не ведет под венец кого попало и кого желает, со вторым не идет та, которую он желал бы.
Трудно понять тех, кто ищет выгоды и привилегий от городов и властителей. Тех, кто спасает свою жизнь, согласившись отнять чужую. Тех, кто становится палачом в силу вековых традиций и местных обычаев. Например, как последний из жителей, поселившийся в городе. Или как в Швабии – последний избранный городской советник. Или, уж совсем уму непостижимо, как последний женившийся. И такое придумали во Франконии. Множество может быть принудительных обстоятельств.
Но понять, почему человек добровольно становится палачом – это не возможно. Как и тех, кто страстно и увлечено интересуется пытками и казнями. А особенно тех, кто дружит с палачами.
Таких людей Гудо знал. Он тяжело вздохнул и сказал:
– Увидеть не мог. Это очень древняя казнь, о которой забыли. Но слышать – он слышал. И только от одного человека. Нет не человека – демона! Я знал его…
– А я думал ты единственный демон на земле, – усмехнулся Весельчак.
– Каждый человек наполовину демон, наполовину ангел. И то, что в нем побеждает, то он и есть на этот миг. Сегодня он радуется рождению своего первенца, завтра он же разбивает голову о камни ребенку своего врага. Только что он страстно молился у алтаря Господу, а через мгновенье ломает его, чтобы украсть драгоценные рубины – кровь Христа. Он получает раны, защищая своих родных и близких, и тут же бежит от них прочь, узнав о том, что их настигла чумная болезнь. Здесь – человек добрый христианин, любящий отец и муж, уважаемый человек, а через шаг – вор, убийца и насильник. Мудрецы говорят, что нет добрых и злых людей. Есть обстоятельства, в которых человек проявляет свою сущность. Но это не так. Человек сам выбирает, кем ему быть. И это бывает страшно. Нет, кровавей битвы, чем сражение с самим собой!
Гудо устало натянул на свою огромную голову синий капюшон. Скоро подадут команду, и галера полетит к острову Парос, где выбросит своих гребцов в пасть страшных пещер. Только не об этом сейчас думал Гудо. Он сейчас был не среди волн Греческого моря, и ему уже не были слышны слова Ральфа:
– Мне кажется он не совсем сумасшедший.
– Наверное, людоеды тоже бывают мудрецами, – с усмешкой ответил Весельчак.
* * *
Слова, слова, слова…
Давно Гудо не говорил так много слов. Но о чем они, и прав ли Гудо, произнося их? И зачем он говорил людям, которым в лучшем случае не было дела до него и им любимых людей.
Просто кто-то говорил его голосом. Говорил после того, как ему припомнился странный вечер в подземелье Правды….
– …Эй, возьми эту кружку. В нем крепкое вино. Славное вино. Дорогое! Ты удивлен? Ты еще не видел мэтра Гальчини пьяным? Смотри! Вот Гальчини каков. На самом деле все девять прошедших лет, когда ты был здесь… В один и тот же день… Один раз в году… И больше никогда. Ни вина, ни медовухи, ни даже пива! Нет, нет, нет… Все девять лет в этот день я уходил из подземелья, чтобы в одиночестве помянуть… Запомни этот день – Восемнадцатое марта!
В этот день на костер взошел самый великий из людей. Его звали Жак де Моле[75]75
Магистр ордена тамплиеров, казненный 18 марта 1314 года.
[Закрыть]. Ты узнаешь, кто этот человек, когда покинешь подвалы подземелья Правды. Да, да! Через два месяца я умру. Еще через полгода ты станешь свободен и будешь предоставлен сам себе. Знай, там за порогом подземелья Правды тебе не станет легче. Ибо на твоих плечах две тяжелейшие ноши: от Господа – проклятие, и от меня – знания. Ты будешь чувствовать себя хорошо, только если эти две чаши будут в равновесии. И только так.
Ты и не злой, но и не добрый. Ты не ангел, но ты и не демон. Ты не тупица, но и не гений. Ты не господин, но и не раб.
Ты все это вместе. Все это сваленное в одно корыто под названием жизнь, перемещенное и запеченное. На всем этом толстая корка, через которую ничего не видно, но под которой все бурлит и вызревает. И я уж не узнаю, каков этот запеченный хлеб. На пользу ли он людям, или отрава для их тела и души. А любопытно было бы посмотреть на тебя лет этак…
Ладно, это все слова, слова, слова… Но при помощи их можно зачать ребенка, а можно и убить человека. Слова закона сожгли Жака де Моле, а его слова проклятия убили короля и даже папу Римского[76]76
Пылая на костре, магистр ордена Тамплиеров проклял короля Франции Филиппа Красивого и папу Римского Климента V божьим судом до года и одного дня. Папа скончался через месяц после сожжения магистра, а спустя восемь месяцев за ним последовал и 47-летний французский король.
[Закрыть]. Слова много значат, но часто за ними ничего и нет. Часто произносят слова, как клятву. И часто понимают, что клятва это всего лишь слова, которые бессильны перед обстоятельствами…
Мэтр Гальчини… Вспомнив его сегодня, Гудо уже внутренне не содрогнулся. Его весы медленно, но приходили в равновесие. Для этого понадобилось множество дней и ночей. Дней и ночей, которые проведены в диалогах с самим собой, в долгих и многочисленных воспоминаниях, в коротких, но очень ярких мечтаниях о неминуемо счастливом скором будущем. Это все были лекарства и снадобья от тяжелейшего состояния, в котором оказался Гудо, позволивший себе расслабиться и от того не успевший защититься от очередного жестокого поворота судьбы. Это были лекарства, придуманные самим Гудо и способные вылечить только самого Гудо. Особенно полезным были снадобья, в котором присутствовали Адела и дети.
О, если бы только можно было вычеркнуть из памяти неприятное и болезненное, что тянулось из мрачного подземелья. Тогда бы было больше времени на доброе и оздоровительное. На то, что заставляет сейчас Гудо готовить свое тело к скорым испытаниям, а разум к быстрому и правильному решению всяческих проблем. В том числе и тех, которыми судьба, повинуясь тяжести проклятия, еще непременно и жестоко ударит в самый неожиданный момент.
Что поделать, когда прошедшая жизнь преследует Гудо сотнями проклятий тех, кого он убил, изнасиловал, ограбил и избил. Все эти проклятия были услышаны Господом, собраны в один могучий кулак, и отданы судьбе Гудо, как оружие возмездия. Оружие, которое бьет наотмашь и в самое неподходящее время. Наверное, его невозможно остановить, так как уже не вымолишь прощение у мертвых, не повстречаешь униженных и оскорбленных живых. Но эти удары судьбы можно и должно смягчить. Во имя тех, о ком думает Гудо, о ком заботится, и с кем мечтается быть рядом до конца своей жизни.
Оставив за спиной пылающий Витинбург, Гудо дал слово Господу и самому себе – чтобы не произошло, чтобы не случилось, не убивать людей и не причинять им зла. А еще помогать больным и обездоленным. Всем конечно не помочь, но каждое их доброе слово может притормозить и смягчить кулак проклятия.
Дал слово и многие годы не нарушал его. И не нарушил бы. Вот только не хватило Гудо слов, чтобы убедить несчастных моряков на берегу острова Лазаретто оставить свой разбойничий промысел. Направить свои усилия и помыслы на наведение порядка, а так же на окончание строительства лечебницы. Только так можно получать помощь и от родственников, и от властей Венеции. Показать и доказать всем, что пребывающие на острове – не заживо похороненные, а всего лишь пребывающие в карантине, по истечению которого они могут вернуться в семьи и к труду. И первое это то, что ответственные за карантин должностные лица должны безбоязненно ступить на землю Лазаретто. Ступить и увидеть здоровых, трудолюбивых и достойных людей, а не шайку нищих и грабителей, которым лучше сгнить на проклятом острове.
Очень трудно заставить прислушаться тех людей, которые уже стали рабами воющего пустотой желудка. Их мозг – это голодная утроба. Можно ли их винить за это? Конечно, нет! Но вернуть мозг на место – да!
И пусть это жестоко. И пусть это немилосердно. И пусть порадуется сатана тому, что Гудо нарушил данное Господу слово. Но то, что сильное и умелое в обращении с дубиной чудовище в синих одеждах навело порядок на берегу – польза всем несчастным узникам проклятого острова Лазаретто. Польза тем, кого еще привезут на холодный песок карантина. Польза самому Гудо. А главное – это путь к спасению Аделы и детей.
Но сколько бы ни придумать оправданий, а вот оно то, что в действительности есть – слова клятвы нарушены!
Господь лишь слегка качнул головой, и судьба опять сбила с ног несчастного Гудо. Именно сбила с ног, опрокинула на спину и наступила тяжелой ногой гнева. Ведь могла же лодка пристать к другому кораблю, капитан которой добрый христианин и справедливый человек. Хотя…
Можно ли такого сыскать в страшное, жестокое время, когда человек, засыпая, радуется, что прожил этот день, и совсем не уверен, что встретит завтрашнее утро. Когда, отправляясь в дальний путь по торговым делам, купец просит священника отпустить все его грехи, ибо в дом родной он может и не вернуться. Когда дети, не послушав наставления старших, выбегают поиграть в душистых лугах за городской стеной и навеки пропадают для семьи и близких. Когда, томимый жаждой путник может выпить воды из придорожного колодца, а на вечер умереть в жестоких болях и страданиях.
А разве мало бывало случаев, когда пилигримы, отправляясь на святую землю, платили золотом и брали клятву с капитана, а высаживались в жарких землях Африки уже рабами? Разве не говорили тогда святые странники друг другу: утром честный капитан, вечером – пират!
И все же мир не без добрых людей. И многие искренне молятся Господу, и призывают свою судьбу быть добрее с ним.
Гудо молился часто, еще чаще просил свою судьбу быть чуточку добрее. Так верилось – случится счастье… Но из нескольких десятков кораблей, стоявших на рейде в лагуне, судьба выбрала галеру страшного демона – герцога Санудо. И поделом Гудо! Не греши! Ибо клятвоотступничество – грех великий!
А ведь если предаться философии, то клятва – это всего лишь слова, слова, слова…
* * *
Джованни Санудо намеренно не ступил после захода солнца в пределы столицы еще недавно могучего Эпирского деспотата[77]77
Независимое государство, возникшее после захвата Константинополя крестоносцами в 1204 году.
[Закрыть], а сейчас – местопребывание его захватчика и владыки, короля сербов и греков Стефана Душана.
К такому государю, как Стефан Душан, нельзя явиться в потемках и постучаться в двери. Конечно, он впустит во двор. Впустит и укажет с вечерней зевотой на кучку сена в углу сарая. А то и еще хуже – разведет руками и скажет: «Видишь, сколько вокруг меня, таких как ты, набежало. Чего они от меня желают, что мне с ними делать – ума не приложу. Растолкай себе место между ними и ложись спать. А там, утром… Нет, лучше завтра… А еще лучше…»
