Текст книги "Проклятие палача"

Автор книги: Виктор Вальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Юлиус Корнелиус так и не решил кого «этого». Он с гневом на самого себя отбросил всякие мысли, и с жадной решимостью покончить все это как можно скорее выхватил из парующего котелка клещи. Благо его руки были защищены замшевыми перчатками, которые лекарь, как особое, как и берет, отличие доктора медицины, от всяких там других людей, не снимал даже летом. Не дав остыть странному на вид металлу инструмента, Юлиус Корнелиус с готовностью повернулся к раненому.

Теперь лекарь увидел спину этого необычного человека. Увидел и отшатнулся. Ему никогда еще не приходилось видеть столь широкой спины со столь явно выступающими узлами мышц. Но не от этого вида отшатнуло лекаря. На этой широкой спине не было места, даже в два пальца шириной, на котором не присутствовал шрам. Эту спину многократно и с особым старанием били батогом, секли плетью, кромсали тонкой цепью и рубили железом. Во многих местах рассеченные мышцы срослись в жуткие бугры, в других – они отсутствовали вовсе, образуя ужасные ямы.

– Вы видите наконечник? Потяните за него, – напомнил раненый.

Ему, по-видимому, было неприятно, а точнее больно лежать на правом израненном боку. Но это было необходимо, так как он проталкивал стрелу неповрежденной левой рукой.

«Господи, верую в тебя и в твои деяния», – взмолился Юлиус Корнелиус и с усилием схватил клещами окровавленный треугольник кончика стрелы.

Все же ему не пришлось прилагать значительных усилий. Через мгновение лекарь уже рассматривал ненавистный кусок железа, а уже в следующее обессилено смотрел на окровавленное древко стрелы, которая левая рука этого странного человека извлекла из раны.

Глава вторая

Блистательный герцог Санудо очнулся едва небо начало светлеть. Именно очнулся. От пережитого и множества вина его тело было вялым и болезненным. Он совершенно не отдохнул. Для отдыха нужен сон. Но тот не мог достучаться в бессознательное тело, мозг которого пребывал в жестоком плену коварных винных паров. Пребывал он и сейчас.

– Вина, – не поднимая головы, тихо произнес Джованни Санудо.

Но вина никто не подал.

Герцог с трудом поднял голову и мутно огляделся. Его большое тело так и осталось в роскошном кресле. Никто не решился тронуть его, чтобы перенести вниз в капитанскую каюту. Это только усилило его гнев. Раздался зычный, густой, с характерной хрипотцой голос.

– Эй, мерзавцы! Дети тупых ослиц, глупых овец и грязных свиней! Весла на воду! Живее, живее!

Еще не утих грозный крик герцога, как раздались свистки комита Крысобоя и его помощников. Галера вмиг очнулась (ибо сон на море всегда был бессознательным), зашевелилась сотнями тел и загудела, как потревоженное осиное гнездо.

– Вина, – опять взревел властелин галеры.

Теперь его услышали. Но это уже было поздно. Настроение герцога испорчено на весь день.

Первым, от пинка ноги, отлетел к фальшборту мальчонок, подавший большой бокал вина. Далее зуботычины отведали трубачи и знаменоносец, которые на ходу застегивая камзолы, поднимались по лестнице, чтобы занять место возле хозяина. Затем Джованни Санудо стремительно прошел до середины куршеи и столкнул с нее на головы гребцов старшего над палубными матросами. А на носу галеры кулак герцога у своего носа понюхал старшина арбалетчиков.

Так же стремительно Джованни Санудо вернулся на свое резное кресло. Здесь он опять осушил бокал вина и почувствовал прилив сил. Он могущественный как бог. Его боятся как дьявола. Он в несокрушимой силе. С ним Арес и Марс, которые никогда не спят и не отстают от своего владыки ни на шаг.

Даже старшина арбалетчиков, которого все звали не иначе как Адпатрес[23]23
  Ad patres – лат. «к праотцам».


[Закрыть], при всей его буйной строптивости вынужден вынюхать кулак повелителя. Не уступая ни в росте, ни в силе герцогу, убивший сотню людей (при этом непременно приговаривая Ad patres), этот грозный вояка не смел перечить Джованни Санудо, ведь за его спиной всегда находились два великолепных воина. С одним из них старшина арбалетчиков еще бы смог потягаться. Но против двоих шансов у него не было. А эти двое никогда надолго не разлучались, как и не отходили от своего хозяина. Да и где он найдет столь щедрое вознаграждение за свою службу. Герцог наксосский умеет ценить истинных мастеров. Во всяком ремесле. Особенно в воинском.

– Трубы, сигнал! Барабан, такт! – прокричал Джованни Санудо.

Над его ухом тут же пронзительно зазвучали трубы. На носу галеры гулко отозвался большой барабан.

– Якоря поднять» Весла на воду! – срывая голос, заорал Крысобой.

По обоим бортам, расплескивая воду, с шумом упали весла. Галера напряглась, качнулась и тронулась с места. Под удары барабана весла одновременно поднялись, на мгновение замерли и опять с шумом погрузились в пока еще темную воду.

Джованни Санудо обожал эти первые толчки корабля. Уже очень скоро галера наберет ход и пойдет плавно и стремительно. А пока она только начинала парить. Как царствующий орел, первыми взмахами подбирая под свои сильные крылья воздух, отрывается от земли, так и галера опирала свои крылья-весла в стремлении оторваться от волны.

Кто-то когда-то при Джованни Санудо сказал, что галера это деревянная бочка с веслами. За что и лишился передних зубов. Нет не бочка с веслами, а огромная деревянная бабочка с крыльями. И таких бабочек великий герцог желал иметь неисчислимое множество. Он мечтал увидеть, как одновременно вспорхнут его любимицы. Он еще в молодости видел на Паросе[24]24
  Остров, входящий в состав Великого герцогства Наксосского, Кикладские острова.


[Закрыть] удивительное по красоте зрелище. На небольшой поляне острова, носящей старинное название Петалудес, лишь несколько недель лета появляется огромное количество удивительных бабочек. И если с криком и свистом бросится через траву и кусты этой поляны, то в бескрайную синеву неба взметнется огромное облако, цвета и формы которого описать не сможет ни один из смертных.

Это было с Джованни Санудо в молодости. Тогда его душа была легка и взлетала вместе с бабочками. Теперь красота уже не поднимет ввысь душу герцога. А вот могучий, многосотенный флот боевых галер – без сомнений да!

Джованни Санудо помрачнел. Вспомнив о бабочках, он тут же вспомнил и о Паросе. На этом острове нужно перестроить и укрепить крепость. Очень быстро и надежно. Иначе случится непоправимое. Проклятая Генуя вышвырнет блистательного герцога с его же собственного Архипелага.

Проклятая Генуя… Проклятая Венеция…

Как часто Джованни Санудо употребляет в последнее время проклятие. Но на то есть обоснованная причина.

Два года назад, шестого марта 1350 года от рождества Христова венецианский сенат от имени республики святого Марка объявил войну извечной сопернице в политике и морской торговле Генуе.

Еще бушевала чума, умертвившая половину населения Венеции. Еще горели костры, пожирая имущество умерших. Еще рыдали родственники, не смевшие приблизиться и попрощаться с теми, кого, заподозрив в какой либо болезни, тут же отправляли на карантинный остров Лазаррето. Еще обходили каждое утро строгие лекари и стражники каждый дом в поисках трупов или ослабевших людей. И еще, и еще…

Но все это перевесила купеческая выгода великого торгового города. Не считаясь с огромной убылью людей и имущества, Венеция послала в моря боевые галеры для уничтожения врага.

Но случилось то, что случилось. Так же потерявшая в чумные годы половину населения Генуя разгромила венецианскую эскадру у стен Константинополя, и теперь жадными глазами осматривалась – чтобы отнять у поверженного врага. Ладно, уж богатые острова Эвбея, Кипр, Крит, но их жадность может покуситься и на мелкие острова Архипелага герцога наксосского.

Вот возьмут и высадятся кровожадные враги. И не будет тогда у Джованни Санудо великолепного дворца, сказочного вина и подданных. Ничего не будет. Только печаль, и прогулки на лодке по грязным венецианским каналам.

Этого никак нельзя было допустить. Не для этого рожден Джованни Санудо. Да и не переживет он этого. Нужно было принять упреждающие действия и защитить свой Архипелаг и свою счастливую жизнь. Своих сил, золота и воинов у герцога недостаточно. А надеяться можно было только на помощь республики святого Марка, чьим вассалом и являлся опечаленный будущим Джованни Санудо.

Вот только…

«Проклятый дож, проклятые сенаторы, проклятые купчишки», – вспоминая, прошептал герцог.

Едва только успел открыть рот Джованни Санудо, едва он только успел произнести слово, взывающее о помощи, раздутые от собственной важности сенаторы тут же прервали его. Еще до того, как ступил на землю Венеции ее колеблющийся во многом вассал, они уже знали с чем он прибыл и о чем его слова. Хуже того, дож и сенаторы в подробности напомнили герцогу о его собственных воинах, запасах продовольствия и оружия, о крепостях на островах Парос, Санторин, Милос и о знаменитом замке Хоре на его любимом Наксосе. А еще о том, что Джованни Санудо не пожелал присоединить свои три галеры к эскадре, участвовавшей в битве у стен Константинополя. И это едва ли не решающий фактор поражения Венеции в февральском морском сражении того года. А значит то, что генуэзцы нависли над его островами, прямая вина герцога.

Но печальнее всего было то, что сенатор Пьянцо, прищурив правый глаз, поинтересовался, насколько полон золотом, заветный сундучок из сандалового дерева, что хранится в укромном месте герцогского замка.

После этого удара в самое сердце Джованни Санудо закашлялся и лишился дара речи. Как сенаторы узнали о золоте одному Богу известно. Даже сам с собой герцог не говорил об этом семейном секрете, что передал ему на смертном ложе отец. Передал младшему из сыновей. Старшие к тому времени уже были мертвы.

О, как хотелось Джованни Санудо хотя бы на миг стать Господом. На самый крошечный миг, которого хватило бы на то, чтобы точно узнать, кто из его окружения шепчет на ухо дожа Венеции. Страдание этого шептуна не сравнилось бы ни с одним казнимым на земле.

Но вряд ли Всевышний сделает милость и обменяется с герцогом местами, даже на крошечный миг. Так что чудо не произойдет, и этого наушника нужно искать самому Джованни Санудо. А тут еще эти три навязанные ему помощника венецианца!

Герцог печально посмотрел на то место, на котором вчера горела его великолепная галера. Одна из тех трех, которыми больше жизни дорожил герцог Наксосский, и которые так и не успели к печальной битве в Босфоре, у стен Константинополя. Да и как они могли успеть, если мудрый Джованни Санудо предвидел разгром венецианской эскадры. Вот только печально то, что не хватило ему мудрости предвидеть то, что случится у морских стен Венеции.

Думалось о лучшем. Пройдет праздник Вознесения[25]25
  Христианский праздник, отмечаемый в 40-й день по Пасхе в честь вознесения плоти Иисуса Христа на небо и обетования Его во втором пришествии.


[Закрыть]. Решит сенат и утвердит дож, и вот на борт двух прибывших галер наксосского герцогства будет погружено оружие, сотня отличных воинов, и такое необходимое при обороне золото и серебро. А вместо этого унижение, и более того – явно выраженная месть. Не пожелал рисковать своими галерами на благо Венеции – получи урок и помни о нем!

Жестокий урок. Ведь не пожелал сенат просто конфисковать корабль, а решил сжечь его на глазах Великого герцога какого-то там незначительного Архипелага. Знай свое место, и не забывай, что величие Венеции прежде всего!

Формально сенат поступил верно. Верно тем жесточайшим законам, которые принял для спасения Венеции от проклятой чумы. Ни в одном городе Европы не приняли столь суровых и действенных законов. Один из них предписывал – входящие в гавань корабли подвергать досмотру, и если найдены будут «прячущиеся иноземцы», больные чумой или мертвецы – корабль немедленно сжечь!

В том, что случилось, была некоторая вина и самого Джованни Санудо. Нужно было привести галеры в Венецию вместе, и тогда, в присутствии герцога ни один досмотрщик не рискнул бы арестовать корабль. Но Джованни Санудо не предусмотрел коварства сената, и велел капитану Пьетро Ипато зайти в Афины. Там капитан должен был взять на борт Рени Мунтанери – одного из баронов герцогства афинского. Волею Господа и его путям неисповедимым барон Мунтанери скончался за день до прибытия в Венецию. Капитан Пьетро Ипато справедливо решил, что герцог пожелает попрощаться с покойным другом юности, и никак не предполагал, что его галера станет погребальным костром.

Хорошо еще, что Джованни Санудо удалось вырвать из лап сената сопровождавших Рени Мунтанери свиту в лице двух рыцарей, священника и нескольких слуг. Их ожидавших худшего (а что может быть хуже карантинного острова Лазаррето) напоили вином (так же как и капитана) и они всю ночь провалялись между банками[26]26
  Скамьи для гребцов.


[Закрыть] вповалку с гребцами. В этом ему помог крестный, старый друг отца, некогда великий воин, а теперь посланник Венеции в Риме Марино Фальер. Встреча с ним – единственно приятный день в печальном пребывании герцога в республике святого Марка. Но и влиятельный сенатор Фальер не решился вступиться за своего крестника.

И как тут оспаривать решение сената? Налицо все причины сжечь галеру – мертвец на борту, иноземцы не поспешившие заявить о себе в начале досмотра, а значит пытавшиеся укрыться, а еще несколько гребцов-галерников, как назло, разрывавшихся кашлем.

С галерниками проще. Многие из сгоревшего корабля были перевезены в гавань. Герцогу, слава Господу, не придется им платить. Пусть с вольнонаемными гребцами разбирается сама Венеция. Хотя вряд ли она заметит этих несчастных. Разве что они пойдут в сенат, или затеют другой какой бунт. Но на это у сенаторов одно решение – убить самых отчаянных, а остальных отправить на галеры. Там они уже не будут вольными гребцами. Там их посадят на цепь и за каждую провинность или непослушание накажут треххвостым бичом с острыми крюками на кончике каждого хвоста.

Осенило же венецианских сенаторов! А может Господь подсказал? Нет скорее сам дьявол! Но вот уже два года на галеры отправляются убийцы, воры, насильники, бунтари и всякий сброд, что решением скорого на расправу суда республики Святого Марка за всякое преступление или нарушение законов Венеции наказываются пожизненным сроком. И отбывать его до конца дней с тяжелым веслом в руках. Если, конечно, друзья или родственники не пожелают вытащить его оттуда при помощи его всемогущества золота! Проклятая чума слизала с бортов галер большую часть гребцов. Как тут было поступить Венеции, которая могла выжить только при условии, что ее корабли будут перевозить торговые грузы и поддерживать свои фактории на побережьях Средиземного, Черного и Азовских морей. Вот и родилась в мудрых головах сенаторов мысль, которая тут же стала законом. А когда те же головы осознали, что теперь не будет уходить уйма серебра на оплату труда вольных гребцов, то они от счастья и вовсе затуманились. Хватали и заковывали в цепи даже нищих. Чего им попрошайничать? Пусть гребут и будут иметь горсть каши, а по воскресеньям и солонину, и даже глоток вина.

Вот только после великого мора и преступников и попрошаек осталось до обидного мало. Так что, скрепя сердцем, венецианским купцам все же приходилось едва ли не половину гребцов команды нанимать. Так что пусть и нанимают вольных гребцов со сгоревшей по желанию Венеции галеры Джованни Санудо. А вот те три десятка гребцов, что обречены на цепи, герцог перевез к себе на галеру. Так же два десятка воинов и десяток умелых матросов.

Так что сейчас на борту «Виктории» около пятисот человек. Пятьсот человек на столь малом пространстве. Всего то – сто шагов в длину и двенадцать в ширину. И всех этих людишек нужно кормить и поить. А самое главное – крепко держать в кулаке!

* * *

Джованни Санудо посмотрел на свой огромный кулак и согласно кивнул головой.

Поговаривают, что при дворах многих правителей происходят перемены. Началось это более ста лет назад, когда император Фридрих по прозвищу Барбаросса[27]27
  Нем. Барбаросса – красная борода.


[Закрыть] возвестил о некоем кодексе рыцарства. Заговорили о чести и благородстве. А так же о том, что знатные по рождению должны разительно отличаться от ремесленников и землепашцев, от того быдла, что рождено для того, чтобы сделать жизнь своих хозяев приятной и безопасной. Значит, благородным ходить нужно медленно, с гордо поднятой головой. За столом не чавкать и не заталкивать в глотку огромные куски пищи. С высокородными советниками и помощниками вести себя дружелюбно и милостиво их выслушивать. В общении с благородными дамами не ругаться и не грубить. Некоторые из правителей даже кланяются дамам. А есть и такие, что унижаются до сочинения стихов и даже баллад.

Но, и это известно герцогу наксосскому, большинство из этих размягчившихся правителей уже потеряли свои короны и земли. А некоторые и головы.

Джованни Санудо своих людишек держит в крепком кулаке. В мощном кулаке!

Герцог наксосский еще покажет эту мощь раздувшейся от гордости Венеции. И не только покажет, а и нанесет чувствительный удар в самое сердце. Хотя сердец у города на морской воде множество. И каждое бьется силой золота и серебра. Благодаря этому богатству оборота, гигантский спрут Венеция протянула свои щупальца от того края земли из-за которого поднимается солнце, и до того, за которым оно скрывается.

Опять и опять в голове герцога наксосского всплывает проклятая Венеция. О, Господи! Как зол и гневен Джованни Санудо на этот город торгашей, менял и спекулянтов[28]28
  Спекуляция – от лат. speculatio – выслеживание, высматривание.


[Закрыть]. Так бы взял всякого венецианца за одну ногу, а на вторую наступил, да и разорвал.

«Дьявол вас проглоти!» – скрипнул зубами герцог и сорвался со своего роскошного кресла.

Заслышав тяжелые шаги своего повелителя, старшие и младшие командиры, что толпились у кормовой лестницы, сминая друг друга, подались в стороны. Подкомиты с плетьми и матросы, с мотками веревок, заметив носорожий бег хозяина, попрыгали с куршеи на головы гребцов. Гребцы как можно глубже втянули головы и мысленно обратились к заступнице деве Марии.

Но все они в этот миг не существовали для Джованни Санудо. Его глаза были устремлены на троих венецианцев, что жались у дверей каморки Крысобоя. К ним и спешил герцог, крепко сжав губы и поигрывая желваками.

В нескольких шагах от своей цели герцог наксосский резко остановился. Точнее его остановила рука знатока военных механизмов Аттона Анафеста. Рука, в которой были зажаты четыре стрелы.

– Посмотрите на эти стрелы, герцог. Они с великим мастерством вытащены лекарем Юлианом Корнелиусом из тела несчастного лодочника, что перевозил личного секретаря великого дожа Венеции. Это никак не разбойничьи стрелы, которые негодяи делают как им придумается. Это, с большим умением изготовленные, посланники смерти. Тот, кто их изготовил, хорошо знает механику. Смотрите, как сбалансирована эта стрела.

Аттон Анафест поместил стрелу на вытянутый указательный палец.

Джованни Санудо с тоской посмотрел на то, как накрест пальцу недвижимо лежит изумительной работы арбалетная стрела. Острый, четырехгранный наконечник с втулкой, тщательно обработанное древко, окрашенное лаком, оперение из пергамента под точно выверенным градусом к основанию стрелы. И все это зловеще черного цвета. Такая стрела летит на большое расстояние и с достаточно высокой точностью попадания. А вид ее действительно устрашающий!

– Это очень дорогая стрела. А ими была просто утыкана вся лодка. А сколько еще утонуло в воде! Нападавшие не жалели стрел. Им очень нужна была смерть секретаря великого дожа! Вы можете сами убедиться сколько стрел… Сколько стрел…

«Может… очень нужна смерть секретаря… А может… То, что находилось в лодке… Что из этого верно?» – сразу же пришло в перенасыщенную интригами голову Джованни Санудо.

– Убедиться? – вскинул брови герцог.

– Да. Лодка привязана к корме, и…

Но герцог уже не слушал слов венецианца. Он стремительно пронесся по настилу куршеи и вихрем ворвался в свою адмиральскую каюту. В нетерпении сорвав крюк, Джованни Санудо распахнул небольшое окно из узорчатого венецианского стекла. Затем он с трудом протиснул в оконный проем свое большое тела, и, уперев руки на богато украшенный фриз кормы, уставился на непрошеную ночную гостью.

Лодка, простая лодка, которых в Венеции сотни, а может и тысячи. На таких перевозят грузы и людей, ловят рыбу и отправляются друг к другу в гости на соседние острова.

Только на дне этой лодке находится труп, а ее деревянное тело щедро утыкано черными стрелами. Дорогими стрелами.

«Проклятый комит. Я же сказал…»

Но Джованни Санудо не смог вспомнить, что же он велел Крысобою сделать с этой лодкой и этим трупом? Вино сыграло с герцогом злую шутку. Хотя комит мог и догадаться. А мог и взять деньги у проклятых венецианцев, чтобы те имели возможность наутро представить глазам великого герцога…

А что представить? Ах, да! Проклятого секретаря проклятого дожа!

Джованни Санудо еще подался вперед. Но огромный личный флаг герцога наксосского, что в длину имел пятнадцать шагов и спускался от беседки кормы к самой воде, повинуясь ветру, то и дело закрывал обзор лодки.

На всех галерах были личные флаги властителей или капитанов кораблей. Из дорогущих тканей, с богатой золотой и серебряной вышивкой они были особой гордостью и любовью их владельцев. Их вторым, а иногда и первым лицом. По ним встречные и попутные корабли судили, кто хозяин галеры и как с ним держаться – с почтением, равнодушием или призрением. Но мало у какой галеры был флаг такого огромного размера и такой чудовищной стоимости, как у «Виктории» герцога наксосского. Разве что больший флаг был у главной галеры Венеции «Бучинторо[29]29
  Вен. Золотая барка.


[Закрыть]».

«Бучинторо» – государственным символом Венеции. Это официальный корабль великих дожей, на котором те совершали один из главнейших праздников Венеции – церемонию обручения дожа с Адриатическим морем.

Каждый год в праздник Вознесения великий дож отправлялся на «Бучинторо» от площади Сан-Марко к крепости Сан-Андреа вблизи острова Лидо. За ним двигалась огромная флотилия празднично украшенных галер и лодок всех влиятельных лиц Венеции и особо важных гостей.

В этом году, всего лишь неделю тому, присутствовал на этом священном действии и Джованни Санудо. Поправ приличия и правила, герцог наксосский вывел свою галеру в число первых следовавших за «Бучинторо». Может это действие заносчивого герцога довершило гнев дожа и сената, и поднесло факел к несчастной «Афродите»? И опять же… Об этом Джованни Санудо нужно было задуматься тогда.

Но тогда герцог был горд за себя и свою галеру. Ведь на него смотрели лучшие люди, владычествующие на морских просторах. Он был близок в этот важный момент к самому дожу. Близок настолько, что прекрасно видел и слышал, что происходило на «Бучинторо».

Джованни Санудо слышал, как воскликнул дож Андреа Дандоло: «Desponsamus te, mare[30]30
  Лат. «Мы женимся на Вас, Море».


[Закрыть]» объявляя, что Венеция и море являются неразрывным целым. И видел, как на бархатной подушечке молодой человек подал дожу освященный золотой перстень. Море приняло перстень, как и множество других за сотни лет.

…Молодой человек…

Флаг «Виктории» то выпрямляло, то ветром относило влево, то он опять повисал. Но в этих движениях полотнища на короткое время открывался неподвижный труп, бережно усаженный на днище лодки. Голова убитого была запрокинута к небесам – дому Господнему. Лицо спокойное и умиротворенное.

«Дьявольщина! – пробормотал Джованни Санудо, – Как там тебя? Анжело? Пропади ты пропадом».

Герцог изловчился и вытащил из ножен длинный кинжал. Затем он с трудом дотянулся до веревки, что была закреплена ниже, из отверстия рулевой балки, и перерезал ее. Лодку, потерявшую движение развернуло на борт, и она стала стремительно уменьшаться в размере.

«Вот и хорошо. Вот и ладно. А сейчас…»

Джованни Санудо вытиснулся из оконного проема и осмотрел свою адмиральскую каюту. Решение пришло скоро. Герцог схватил большой кувшин своего любимого вина и не спеша вышел из помещения.

У решетчатой двери стояли преданные Арес и Марс. В нескольких шагах от них – комит Крысобой. Голова старшего надсмотрщика над гребцами была низко склонена. Но не почтение к хозяину так ее согнуло. Скорее это была попытка спрятать глаза. Виноватые глаза.

«Это потом», – решил герцог, и ткнул комиту кувшин с вином:

– Следи за моим сигналом.

Не спеша, медленным величественным шагом, как это принято теперь при новоустроенных дворах королей, великий герцог вернулся к венецианцам. Все трое с напряжением на лицах ожидали приближения повелителя Наксосского герцогства. Каждый его шаг усиливал напряжение. В этом состояние все трое даже подались назад, когда Джованни Санудо слишком близко к ним подошел. А когда на толстых губах герцога вдруг возникла улыбка, то отступили еще на шаг. Отступили бы еще, но за их спинами была дверь в каюту комита.

– Позвольте взглянуть.

Улыбка, учтивые слова, приятный тон настолько поразили венецианцев, что они, пробормотав что-то несуразное, расступились в поклоне.

– Благодарю, – мягко произнес Джованни Санудо и медленно открыл дверь.

Солнечные лучи с невероятной щедростью ворвались в тесную коморку Крысобоя. Их с избытком хватило на то, чтобы все внимательно и даже тщательно осмотреть. И если на теле раненого глаза герцога почти не задержались, то женщина в это мгновение кормящая грудью младенца, вызвала его неподдельный интерес. Но больший интерес и даже что-то похожее на восторг вызвали в груди Джованни Санудо две девушки.

И женщина и девушки, ослепленные ярким светом, поморщились и прикрыли лица ладонью. Но до этого быстрый и опытный глаз герцога успел увидеть то, от чего его душа возликовала.

Джованни Санудо медленно прикрыл дверь и довольным голосом обратился к Юлиану Корнелиусу, при этом внимательно осматривая лекаря. Всего. От замшевого берета благородного черного цвета, до остроконечных пулен[31]31
  Мягкие сапожки без каблуков.


[Закрыть] на ногах.

– Ты славный лекарь. Ты сумел вытащить ногу этого пройдохи лодочника из гроба. Теперь постарайся поставить его на эти самые ноги. (Взгляд герцога отправился в обратный путь). Мне нужно будет с ним поговорить. За это я тебя награжу. А пока… Пока, мои венецианские друзья, выпейте вина. Дорога наша долгая, и если говорить честно, то скучноватая.

Герцог махнул рукой и тут же рядом с ним возник комит с большим кувшином вина.

– Великий герцог, а что же вы скажете о лодке, стрелах… И о…

Но Джованни Санудо тут же перебил начинающегося горячиться знатока военных механизмов сладко улыбаясь:

– О лодке, стрелах и о… я ничего сказать не могу. Наверное, лодка оборвалась при первых движения галеры. Такое бывает, если не сделать правильный двойной узел. В начале плавания я так лишился собственной лодки.

Не ожидая дальнейших вопросов, герцог повернулся и величественным шагом отправился к своему роскошному креслу. Его голова просто бурлила от добавленного крутого кипятка под названием интрига.

Пьянцо Рацетти тронул плечо своего озадаченного друга и указал рукой на стремительно удаляющийся по правому борту предмет, в котором при желании можно было узнать злополучную лодку.

* * *

После полудня неожиданной радостью подул северный ветер. Палубные матросы под громкие команды протрезвевшего капитана сгоревшей «Афродиты» Пьетро Ипато быстро поставили прямоугольные латинские паруса на обеих мачтах. Гребцы облегченно выдохнули и втащили на борт свои тяжелые весла. Их неспешные беседы то и дело прерывались раздачей горячих бобов с сухарями и мальчишками, подносящими широкие деревянные лоханки. Гребцы с жадностью ели и тут же справляли нужду с кряхтениями и натугами.

Вытянутые руки – вот и все личное пространство в невероятной скученности, в которой можно укрыться от других только закрыв глаза. Ни стеснений, ни обид, ни упреков, ни брезгливости. Съедено, переварено, опорожнено в лоханку. Суть основы жизни. Его древо. А разогревшийся от пищи живот, звенящие от усталости мышцы, крики палубных старшин, воспоминания, беседы о прошлом и сегодняшнем, ласковое солнце и соленый ветер – это ветки и листья. Могут быть, могут и не быть. Могут принести пользу, а могут и оторваться от ствола, чтобы уступить место новому бодрящему или памятному удручающему.

Дверь каюты комита приоткрылась, и из-за нее выдвинули посудину. Осторожно, чтобы не выплеснуть вонючую жижу. Терпеливо ожидавший мальчонка тут же подхватил ее, и, отвернув от благородных венецианцев, осторожно отправился в трюм, где имелось отведенное отверстие для слива за борт. Герцог строго следил за чистотой своей любимой галеры и не прощал появления неприятных следов при любом ветре, качке и спешке.

Венецианцы, сидящие на раскладных стульчиках вдоль борта в нескольких шагах от выпустившей лоханку двери, провели взглядами спину мальчонки, и продолжили беседу. Тяжело начавшийся разговор, как следствие неприятных чувств вызванных потерей вещественных доказательств, а именно лодки и мертвого тела, ко дну кувшина стал приятнее и оживленнее. Этому способствовали так же наблюдения за тем, как давятся бобами и сухарями гребцы, матросы и всякая вспомогательная мелкота. Воины довольствовались прибавкой к этому обеду куска солонины. На фоне этой скудости было приятно поглощать сочные окорока, сальную колбасу и копченую птицу, поданные по указанию герцога, и при этом чувствовать свою важность и обособленность.

Сладкое вино и приятная пища были приняты как должное, но никак не согласие поступиться святым – служению Венецианской республики. Поэтому разговор вновь и вновь возвращался к прибившейся лодке и к находившимся в ней.

Еще вчера утром не знавшие друг друга венецианцы сошлись в крепком союзе. А укреплял этот союз необъяснимо крепкое вино.

– О! Это прекрасно действующая молитва! – продолжил свою мысль лекарь. – Я четырежды произнес: Святой великомученик Пантелеймон[32]32
  Святой покровитель медицины.


[Закрыть], кроткий и свято живший, принявший муки во славу Господа! Моли Бога о нас грешных! Помоги нам во врачебных делах. Как извлекал ты из рук и ног христианских занозы, и как легко выходили эти занозы, так пусть легко выйдет из тела этого христианина стрела. Да поможет в этом сын божий, принявший за нас смерть на высоком кресте! Эту молитву нужно повторить три раза, и в третий раз взять безымянными пальцами стрелу и вытаскивать ее.

Пьянцо Рацетти и Аттон Анафест, многократно участвовавшие в войнах, с сомнением посмотрели друг на друга.

– Молитва – дело важное. Но все-таки вытащить стрелу не так просто, – покачал головой знаток военных механизмов и многого, что бывает на войне, Аттон Анафест.

Юлиан Корнелиус медленно провел ладонью по короткой рыжей бороде и согласно кивнул головой:

– Что ж. Придется признаться. Пришлось поработать и руками. Во имя великой Венеции я пренебрег строгим правилам врачебной этики и вынужден был стать на время хирургом. Если кто-либо из медицинской корпорации Венеции, или других городов, узнает о том, что мне пришлось опуститься до ремесленничества… Скажу более – бакалавры от медицины дают клятвенное обещание даже не производить кровопускание, а не то, что резать плоть и кости. То, что уж мне – магистру науки… Да что там говорить…