Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)
В этом Вавилоне, который возникает всякий раз, стоит могущественному правителю объявить большую охоту, рыцарский турнир, собственную свадьбу или коронацию, не было порядка и быть не могло. А как установить порядок, если каждый граф, барон, герцог, а то и просто рыцарь готов с мечом в руках доказывать свое благородное право не делать того, что его притесняет, или ущемляет?
Джованни Санудо уже более часа седел в седле, ожидая известий от посланных на поиски пристанища своих людей, а еще более не желая испоганить превосходные сафьяновые сапожки с длиннющими, загнутыми к небу носками в уличной каше из грязи, навоза, сена, обглоданных костей, битой керамики и другого хлама.
Гнев, душивший великого герцога, не позволил сразу же узреть склонившегося перед ним маленького человечка в ничем непримечательных одеждах. Наконец Джованни Санудо тяжело выдохнул и опустил голову:
– Чего тебе?
Человечек еще ниже поклонился и в этом поклоне приподнял голову:
– О, достойный герцог, вы узнаете старого торговца и банкира[89]89
От слова «banca», что значит стол, на который средневековые итальянские менялы раскладывали свои монеты в мешках и сосудах.
[Закрыть] из Сплита?
– Герш! – герцог изумленно уставился на купца, не гнушавшегося зарабатывать на расширении торговли и скользким ремеслом менялы. – Ты то как здесь? Если ты о долгах…
Герш, все в том же поклоне, категорически замахал руками:
– Нет, нет… Не сейчас. Об этом поговорим, когда достойный герцог устроится подобающим образом!
Джованни Санудо пристал на стременах и тоскливо огляделся. Опустившись в седло, он даже наклонился вперед:
– Говори.
– Когда счастливое известие о том, что король Душан приглашает на большую охоту благородных гостей, достигла стен древнего Сплита, я сказал себе: «А почему бы и мне не быть там. Почему я должен сидеть дома, когда во мне и в моих товарах нуждается так много благородных людей»! И я собрал в путь десять повозок… Всего по мелочам и не только. И вот уже второй день я брожу по этим улицам (Герш с неприязнью посмотрел на свои густо облепленные грязью сандалии на пробковой подошве), и что?
– Герш, говори то, что я желаю услышать.
– Шатер, – тут же выпалил купец. – Шатер достойный самого короля Душана. Есть еще шатры, чуть скромнее, для ваших благородных дам и рыцарей.
Уже через час Джованни Санудо сидел на мягком табурете за небольшим столом и с наслаждением потягивал превосходное вино из виноградников Монемвасии, приложение к весьма удобному и представительному шатру.
– Вы довольны старым Гершем?
Джованни Санудо снисходительно кивнул головой:
– А что там король Душан? Когда начнется охота?
Старый купец тяжко вздохнул:
– Это моя печаль последних дней. Никто ничего не покупает. Все ждут, когда кто-то первым покинет Арту.
– Вот как? – изумился герцог.
– Король несколько дней назад неудачно спрыгнул с коня и повредил колено. Печаль. Такая печаль… А как хорошо думалось. Сколько всего нужно благородным господам для охоты… И надо же такому случиться. А тут еще множество купцов из Венеции, Дубровника, даже из Константинополя. И все толкают старого Герша. Кто ему поможет? Кто его защитит? Тяжелые времена. Как тут без покровителя? Одна надежда – ваша светлость…
– Колено, – задумчиво произнес Джованни Санудо. – Кажется, я смогу помочь…
– Старому Гершу? – в волнении склонился купец.
Герцог наксосский взмахом руки велел ему удалиться.
Глава седьмая
– Это Парикия, – со вздохом произнес Весельчак и, вопреки своей привычке, не улыбнулся.
Гудо посмотрел на впереди сидящих гребцов. Головы всех их без исключения были повернуты направо, где за синими водами широкого залива от береговой кромки поднимался в один этаж, выбеленный до рези в глазах небольшой город. Изредка эту белую стену зубцами поднимали двухэтажные дома, крытые бурой черепицей, над которыми главенствовала большая церковь с той же черепицей и контрастирующими с остальными зданиями города едва ли не коричневыми стенами.
А уж над всем этими сине-бело-бурыми полосами возвышалась на холме крепость, стены и башни которой, сложенные из мрамора и известняка, единым драгоценным камнем, переливались, гранями ломая щедрое солнце. И все это на фоне плавных очертаний лесистых гор, на которых кривые стволы сосен, мохнатые пики кипарисов, и бессчетные руки-ветви всевозможных кустарников колыхали небесную лазурь.
– Глаз бы радовался таким чудесам, если бы не знать, что в горах этих, – грустно вымолвил Ральф.
– Это хорошо…
– Что хорошо, Весельчак?
– А то хорошо, дружище Ральф, что жизнь наша не скучная. Вот по морю поплавали, теперь в прохладе пещер отдохнем, а там, может, что еще веселее случится.
– Смотрю я на тебя и удивляюсь; ты на самом деле такой, или прикидываешься? Все у тебя хорошо и весело. А я слыхал, что в этих лазах и тоннелях так страшно, что редкий человечек выходит оттуда с тем цветом волос, с которым туда его затолкали. Даже мальчишки возвращаются седые и с морщинами на лице. Если вообще кто-нибудь оттуда выползает. Эй! Ты как думаешь?
Гудо не хотелось отвечать ни на этот, ни на какой либо другой вопрос. Но в последние дни между товарищами по веслу установились вполне человеческие отношения. Более того. По мере приближения к неотвратимым ужасам, что готовила гребцам-невольникам жизнь на Паросе, их сердца становились мягче, а разговоры более уважительными.
– Неплохо было бы вместе, – тихо ответил Гудо.
– Вместе в рыбацкой сетке? – рассмеялся Ральф, – Нет уж… Лучше поседеть в пещерах и разрисоваться морщинами.
Весельчак усмехнулся, но при этом пожал плечами.
Высаживали невольников-гребцов уже на закате солнца.
Маленький, но удобно устроенный на венецианский манер пирс порта первым принял немногих свободных гребцов, что тут же отправились в хорошо знакомые им харчевни, цирюльни, бани и гостиные дома. Там их уже с полудня поджидали служанки, помощницы цирюльника, мойщицы, массажистки, вдовы и отпущенные мужьями на счастливый заработок разбитные молодицы. С этими людьми капитан Ипато рассчитался быстро и безоговорочно, при этом строго велев держать язык за зубами по поводу оставшихся в Сплите их товарищей. Пьетро Ипато еще могли понадобиться вольные гребцы. Кто знает, сколько останется рабов после работы в пещерах Марпеса?
Остальные сотни палубных моряков, воинов-арбалетчиков, мальчишек-слуг, и прочих, тоскливо поглядывая на счастливчиков, беспрерывно перемещались по делу и просто так, не решаясь приблизиться к адмиральской каюте, у дверей которых в нетерпении толпились корабельные старшины. Сквозь решетчатые двери они сурово смотрели на капитана, схватившегося за голову над кучкой серебра, что оставил ему на расходы его светлость герцог.
Старшины, не очень надеясь на вознаграждение, совсем оставили свои обязанности, переложив их на комита Крысобоя и его помощников. Помня о том, что комит ответственен не только за гребцов, но и за общий порядок на галере, Крысобой взмок от чрезмерного напряжения. Он носился вдоль куршеи, нырял в трюм и соскакивал на пирс, пытаясь не допустить того, чтобы мечтающие о плотских утехах моряки и воины не припрятали у себя под одеждой и в мешках что либо, что могло сойти за плату продажным девкам.
А тут еще пришли местные кузнецы в помощь корабельному, для того, чтобы расковать гребцов невольников. Естественно, между кузнецами и капитаном возник непростой разговор об оплате работы, вскоре переросший в крик и насмешливый смех. Вокруг Пьетро Ипато и кузнецов собрались многие из состава галеры. К этому зрелищу добавились портовые зеваки, некоторые из которых успели спрыгнуть в трюм.
Наконец о чем-то договорившись, кузнецы принялись за свое ремесло. Договорился капитан и с командиром арбалетчиков Адпатресом. Половина воинов сразу же побежала в город, а вторая, завистливо глядя им в спины, выстроилась в два ряда, между которыми подкомиты стали загонять плетями раскованных невольников гребцов.
Так как вначале расковывали левый борт, Гудо и его новые друзья оказались в середине колоны. К ним спешно подбежал Крысобой, волоча за собой огромного Адпатреса. Взмокший от множества забот, комит показал кнутом на невольников и строго велел:
– Этого в синем отведешь в крепость. Герцог приказал. Его светлость желает его лично казнить. Не рассердите нашего господина.
Командир арбалетчиков, не отрывая взгляда от выбеленных домов города, молча кивнул головой.
Вскоре колонна невольников под конвоем нахмуренных воинов оставила небольшой, но весьма удобно устроенный порт и втянулась в узкие улочки Парикии.
Островная столица встретила прибывших маленькими арочными домиками на узких кривых улочках. Все выкрашенные в голубой цвет деревянные ставни широких окон были открыты на венецианский манер, обнажая домашнюю жизнь местных жителей.
Парикийцы оказались народом любопытным и весьма приветливым. Они не только не захлопнули ставни, а напротив высунулись из окон вместе с улыбающимися женами и большеглазыми детишками. Заслышав от жильцов крайних домов, что невольников ведут в каменоломни, мужчины, выглядывавшие в окна, сокрушенно кивали головами, а женщины протягивали лепешки и сушеные фрукты. И хотя большая часть подношений попала в руки арбалетчиков, посчастливилось и многим невольникам.
– Чисто-то как, – улыбнулся Весельчак, пряча под одежду еще свежую лепешку.
Гудо сразу же после вступления в город заметил, что на каменных плитах улиц почти не было грязи и отходов. А во встречающихся через каждые двадцать шагов каменных решетках посредине улицы время от времени журчит вода. Решетки были ни чем иным как стоками для дождевой воды, а также допуском для чистки уложенных под плитами керамических труб, по которым и спускались нечистоты с понижающихся к морю улиц.
Вспомнив погрязший в грязи Витинбург, Гудо улыбнулся. Ему представился бюргермейстер Венцель Марцел с надушенным платочком у большого носа. Наверное, он был бы счастлив, если бы Господь удостоил его главенствовать в этом чистеньком городе. Да еще и со столь добрыми, честными и открытыми людьми. Чего только стоили богато украшенные резьбой и другими причудами лестницы, поднимающиеся прямо с улицы на вторые этажи домиков. Здесь рады гостям и совсем не страшатся воров. Скорее всего, воров на острове и нет. Да и какие воры, когда вокруг ласковое море, щедрое солнце, тянущиеся по горам виноградники и на холмах густые фруктовые сады? Немного труда, немного помощи соседям и помощь от них, и щедрые урожаи земли позволят навсегда забыть о голоде – главной причине воровства.
«Здесь палача его ремесло не прокормит», – усмехнулся Гудо.
Улица заканчивалась перед холмом, на котором возвышалась крепость с высокими стенами.
– Где этот в синем? – послышался с головы колоны раздраженный голос Адпатреса.
– Здесь, здесь! – громко воскликнул Весельчак.
Так громко и так радостно, что даже Ральф посмотрел на него с осуждением.
Но Весельчак и не думал смущаться от взора друга. Он тут же с улыбкой обратился к идущему рядом Гудо:
– Эй, давай один раз поступим по-моему. Поверишь мне один раз?
Гудо внимательно посмотрел в искрящиеся глаза Весельчака и медленно кинул головой.
– Вот и хорошо.
Весельчак хорошо отработанным движением вора в мгновение ока развязал плащ Гудо и в следующее мгновение ока повесил его на плечи впереди идущего сарацина[90]90
Для европейцев общее название всех жителей Востока.
[Закрыть].
– Это очень дорогая вещь, – с участившимся дыханием сказал Гудо.
Весельчак с усмешкой осмотрел видавший виды кусок синей ткани и согласно кивнул головой:
– Я вижу. Но она не дороже твоей жизни. Верно?
Гудо согласно кивнул головой.
На немой вопрос удивленно повернутой головы сарацина Весельчак подмигнул:
– Подарок. Понимаешь? Кроме сарацинского языка другого не знаешь? Плохо. Вернее очень хорошо. Это подарок на всю оставшуюся тебе недолгую жизнь…
* * *
К подножию горы колонна невольников приблизилась уже в сумерках. Дальше уже пришлось идти по склону вверх, не долго, но утомительно. По обе стороны веками истоптанной узкой горной дороги лежали куски мрамора величиной от человеческого кулака и до лошадиной головы. У деревянных ворот частокола, прикрывающих вход в горный туннель, куски мрамора были гораздо крупнее. Многие из них вытесаны под прямоугольные блоки и аккуратно сложены в пирамиды.
Еще на подходе колонны ворота широко открылись:
– Добро пожаловать в норы, кроты, крысы и другие грызуны, – встретил прибывших у ворот огромного роста мужчина в короткой, выше колен тунике красного цвета. Его толстые, густо поросшие черными волосами бесстыжие ноги первыми привлекали внимание. А уж затем нельзя было не задержаться на огромном вислом животе, и особо удивиться тройному подбородку и свисающим гладковыбритым щекам.
– Я Гелиос. Так было угодно назвать меня его светлости герцогу. Гелиос – бог солнца. Большой и добрый. Я здесь бог! Потому что я большой. А еще добрый, потому что кормлю, даю воду, а иногда и вино. Но добрый только к тем, кто хорошо работает. А для тех, кто плохо работает, я последнее солнце, которое он видит в своей жизни. Такие до конца своей никчемной жизни видят свет только от язычков лампад на стенах туннелей. Солнце уже скрылось. Так что посмотрите на меня, запомните и полезайте в свои норы грызть камни. Чем больше выгрызете, тем больше получите того, чем набить свои утробы. И пусть вам помогает демон пещер, злой дух проклятых пещер. Вы с ним подружитесь!
И Гелиос громко рассмеялся.
Когда арбалетчики загнали в овальный вход пещеры последнего невольника, к местному богу неспешно приблизился Адпатрес:
– Я их не считал.
– А кто их когда считал? – пожал плечами Гелиос.
– Это гребцы с галеры. На два месяца работ, может больше. Как герцог распорядится.
Гелиос опять пожал плечами.
– Нужно было их как то пометить.
– Один глаз выколоть? – рассмеялся толстяк.
Командир арбалетчиков пожал плечами и, махнув рукой своим воинам, поспешил назад в город.
– Господин.
– Чего тебе, Мартин?
– Чем кормить их будем?
– Завтра будем думать.
– Завтра… Да, завтра.
– Ты чего так обмяк? У тебя жар? Даже на губах пот.
– Мне кажется, господин. Нет, этого не может быть. Но мне кажется…
– Ты что, обнялся с демоном пещер?
– Нет. Мне, кажется, я узнал одного человека. Из тех, кого сегодня пригнали. Страшнее его я в своей жизни не встречал. Не хотел бы с ним встретиться даже во сне.
– Если это и в правду твой страх, то можно его и уничтожить. А может и подчинить. Ты хороший помощник, Мартин. Тебе я могу помочь. Я же здесь Бог! А пока иди, посчитай сегодняшнюю выработку.
* * *
– Не пропадем, не пропадем, – радовался Весельчак.
Ральф пожал плечами.
– Говорю тебе, не пропадем. Ты же тоже узнал нашего дружищу Мартина. Вор вора не предаст и не обидит. Ведь так?
– Люди меняются. Ты же видел, что стражники выполняют его команды. Значит он здесь при должности. А должности…
– Да брось ты, Ральф. Все будет хорошо. И мы пристроимся. А то здесь мне как то не по себе. Мрачное местечко. Как-то не хочется засыпать рядом с демоном пещеры. Слышишь? Ведь слышишь?
Там, в мире людей, уже было далеко за полночь. Уставшие невольники уже давно должны были спать после долгих и тяжелейших весельных трудов. Но никто из них не спал. Проглотивший их мир пещер давил чернотой и пугал звуками. Невольники не решились ступить вглубь туннеля дальше, чем их потеснили братья по несчастью. Они легли на холодный пол узкого туннеля, по возможности максимально убрав из-под себя, и подсунув соседу множество мелких и острых камешков. Те передали их дальше, а при невозможности, выложили все, что мешало вдоль себя и рядом лежащего.
Подавленные низким потолком и узостью прохода, а более всего густой и, казалось, даже липкой темнотой, невольники очень скоро прекратили беседы. Чуть позже они потеснились, прижались друг к другу, уже не замечая давящих камешков. Но это только усилило страхи. Дыхание двух сотен людей чуть согрело узкое пространство между их телами и зазубренным потолком. Но теплее не стало. Напротив, из глубин пещер потянуло холодом, а вместе с ним принесло жуткие звуки и отвратные запахи.
И тех и других было во множестве. Очень скоро они освободили из людских сундучков осязания страхи, что петлей сжали сердце, крюками растянули душу и терновыми прутьями стали хлестать по разуму.
В этом мире все было по-другому. Сочащиеся с камня капли воды падали звонкими шагами приближающегося чудовища. Струящийся сквознячок, зацепившийся за острый выступ твердой породы, завывал пастью жаждущего добычи подземного хищника. Растрескавшаяся от ударов добытчиков мраморная глыба, освобождала себя осколком. Но тот не просто падал на камень пола, а ударял молотом. Многочисленные петляющие туннели и лазы тут же многократно усилили этот звук протяжным эхом.
А еще израненная проникающими многометровыми выработками гора стонала от свободно гуляющих ветерков, скрипела трущимися оседающими пластами, ныла засыпающим пустоты песком и шептала проклятия крыльями летучих мышей.
А еще она дышала гноем своих ран. Этой многовековой плесенью, грибком, разложившимися многообразными издохшими тварями, пометом ползающих и летающих, забродившей водой и испражнениями пещерного демона. А может даже и многих демонов. И они были где-то здесь. Даже рядом. Ведь они не могли не быть. Ведь это другой мир.
Но через несколько часов прибывшие пленники печальной горы все же провалились в желанный сон. Просто их мозг устал от содроганий тела и от собственной напряженной работы. Слава Господу, что именно так он создал телесного руководителя. Иначе, человек погибал бы всякий раз, попав в плен саморожденных страхов.
И хорошо, что тяжело дышащая, хрипящая, храпящая, присвистывающая и во сне говорящая свалка человеческих тел не узрела и не сплюснула сама себя при виде выдвигающихся из узости туннеля двух огненных мерцающих глаз, один из которых остановился, а второй наклонился ниже пламенем факела:
– Их много. Очень много. Нам придется еще труднее, и еще голоднее.
– Может, им оставить факел?
– Еще успеют привыкнуть к этому проклятому свету. Скорее бы Господь освободил наши несчастные души.
* * *
– Он нас не видит.
– Просто не желает нас замечать. Он уже дважды прошел мимо.
– Я позову Мартина.
– И получишь букет из плетей, кнутов и палок. Ведь велели, молча слушать эту гору мяса и жира. Будем слушать.
– Ладно, – кивнул головой Весельчак, все еще с надеждой следя за частыми перемещениями располневшего за последний год Мартина.
– Если есть среди вас, ублюдки, те, кто умеет работать скарпелем[91]91
Скарпель – стальной круглый или граненый стержень, расширенный к одному концу в виде остро отточенной лопатки. Скарпель используется скульпторами при обработке камня и каменщиками для пробивания отверстий в каменных стенах и борозд для дымовых каналов.
[Закрыть], тесалом, пилой – шаг вперед. Те, кто умеет обращаться с циркулем, ватерпасом, отвесом, линейкой, угольником, натянутым шнуром, окрашенным в красную охру – шаг вперед. И всякая другая сволочь, которая умеет обрабатывать камень – шаг вперед.
По приказу начальствующего над каменоломней Гелиоса скученной толпы невольников с усилием вытиснулось три десятка каменотесов. Счастливчиков тут же стража прижала к деревянному забору.
– А я тебе говорю, что зря мы не вышли, – во второй раз прошептал Весельчак. – Так было бы легче договориться с Мартином.
Ральф, придерживая приятеля за руку, процедил:
– Слушай толстяка дальше.
Гелиос сурово осмотрел невольников у забора и с усмешкой громко сказал:
– Если кто из вас осмелился меня обмануть, лично отрубаю тому обе руки, привяжу обрубки на шею и заброшу лжеца в пещеры. Есть такие глупцы? Нет? Ладно. Ваша жизнь будет послаще. Остальных заталкивайте обратно к демонам. Чего тебе, Мартин? Ах, да!
Огромная глыба из мяса и жира, удивительно легко оторвалась от того места, где стояла, и быстрым шагом направилась к невольникам. За ним едва успевал его помощник и несколько надсмотрщиков с короткими мечами и хвостатыми петлями.
– Я же говорил, – счастливо усмехнулся Весельчак.
Он тут же перестал улыбаться, когда его и Ральфа надсмотрщики грубо оттолкнули в стороны.
Гелиос желал говорить с мужчиной в странном синем камзоле. Он с аппетитом осмотрел большое тело Гудо, надолго задержавшись на его звероподобном лице.
– Так, значит, ты и есть палач из города Витинбурга? Мартин кое-что веселое о тебе рассказал. Мартин!..
Начальствующий над каменоломнями «бог» оглянулся. Мартин стоял в десяти шагах, переминаясь с ноги на ногу. Его лицо было белее снега, а дрожащие руки он завел за спину.
Гелиос криво усмехнулся:
– Слышишь ты, синее чудовище, я готов тебя испытать. Ты можешь мне пригодиться. Таким как ты у меня есть подходящая работенка, мясо, вино и даже женщины. Для начала загони это стадо в пещеру.
Толстяк вырвал плеть у одного из надсмотрщиков и протянул ее Гудо. Тот опустил голову и отрицательно покачал головой:
– Как ты смеешь ослушаться меня? – взревел толстяк. – Ты даже не представляешь, что случается с теми, кто не выполняет моих приказов. Бери плеть!
Гудо не поднимая головы, упрямо качнул головой:
– Ах, так?!..
Сильные удары плети обрушились на голову и лицо неповиновавшегося. Лицо Гудо тут же окрасилось кровью. Но он не отступил ни на шаг.
– Глупец! Какой же ты глупец! Не такие палачи. Они злые собаки, готовые по приказу господина разорвать в клочья всякого, на кого указано. А ты… Ого, да ты еще и без зубов! Мне не нужна беззубая собака. Подыхай раздавленным червем! Мартин, ты ошибся. Это не твой страшный сон наяву. Это куча бесполезного дерма. Пусть издохнет в пещере. Гони его в ад!
Тут же Мартин принял от своего господина окровавленную плеть и с остервенением стал хлестать свой былой ужас. Из его открытого рта летели злобные слюни, а из глаз непрошеные слезы:
– Это еще не все, проклятый палач. Мой несчастный зад почти ежедневно напоминает мне о твоей «колыбели Иуды». Ты частый ужас моих снов. Теперь я стану твоим ужасом. Тебе не поможет ни твой господин дьявол, ни даже сам Господь Бог!
– Потом, потом, Мартин. Я устал и хочу вина. Гони их на работу. Крепостям нужны камни. Гони, гони…
Гелиос замахал руками, и цепь вооруженных щитами и копьями стражников надвинулась на невольников. Толпа подалась назад, ручейком втискиваясь в узкий проход.
– Мартин, ты нас узнаешь? – с надеждой воскликнул Весельчак.
– Узнаю, – криво усмехнулся Мартин и с силой ударил его плетью. – И ты получай дружище Ральф.
– Вор вора? – гневно воскликнул Ральф и тут же подался назад под градом ударов бывшего дружка.
– Ты вор и прах земли. А я Мартин. Для тебя и тебе подобных – господин Мартин!
* * *
– Осмотритесь повнимательнее. Это и есть ад пещер Марпеса!
Весельчак криво усмехнулся. Его голова была далеко запрокинута, чтобы видеть высокий край той площадки, с которой их троих спустили на деревянной платформе в огромную яму. Там виднелась голова довольного Мартина:
– Смотри, смотри, Весельчак. Мы не скоро свидимся. А когда я приду, ты не сможешь подняться даже с колен. У тебя хватит сил только на слезы и слова о помиловании. Я их послушаю и напомню тебе, как ты избил меня в первый день моего прибытия в тюрьму Венеции.
– Я всех новичков бил, Мартин. Такой там был порядок. Ты же знаешь!
– Никто не смеет безнаказанно прикасаться к Мартину, – завизжал удаляющийся голос сверху. – Никто! Никто! А уж как пожалеет палач…
«Палач, палач, палач…» – прозвучало удаляющееся эхо.
– Похоже из огня да на кострище. Да, палач? Только ты к нам больше не подходи и не смотри в нашу сторону. Вор – благородное дело, а палач… Палач есть палач! И ничто не изменит этой сущности.
Гудо усмехнулся, затем отвернулся и, прошагав с десяток шагов, уселся под стеной.
Ну вот, в который раз в своей горемычной жизни Гудо отвергнут людьми. В который раз, едва успевшие познать его, открестились и отсторонились. В который раз и сосчитать невозможно. Да и нужно ли? Он привык к одиночеству, а редкие моменты жизни, когда кто-то соизволит проявить к нему интерес, это всего лишь передышка, которая нужна печальной судьбе несчастного Гудо, чтобы перевести дух, удивиться, что тот все еще жив, и начинать опять терзать, швырять, рвать и раздавливать.
Даже как-то и смешно от того, что все происходящее в жизни возвращается на круги своя. Смешно и то, что оказавшись вновь в начале пути, опять идешь по нему. Вот, кажется, и хуже некуда, и уже готов вымолить у Господа кончину скорую и легкую. А нет! Блеснула дальняя звезда надеждой, распрямились плечи, и чуть поднялась голова. Но вот потускнела, отдаляясь, звезда, в последний раз вспыхнула и погасла. И опять одиночество, множество печальных вопросов самому себе, которые накрутив круги в лейке мозга, сочатся с узкого носика редкими каплями горечи, а зачем мне завтрашний день? Что ему до меня, а мне до него? Разве стоит ждать того, что завтра будет хуже, чем сегодня?
Сколько же печальных лет прожил в одиночестве Гудо? Сколько кругов разочарований намотал на собственную душу? Сколько раз думал о смерти и откладывал эту мольбу к Господу? Сколько это будет продолжаться? Ходить ли остаток жизни по кругу, или все же что-то случится и путь, пусть и ломаной линией, но поведет вперед.
Да и этот и любой другой путь, чего перед собой лукавить, неизбежно приведет к могиле. Это может быть завтра, а может и через множество счастливый лет.
Но одно дело – погребение мертвого тела, а другое – живого.
В годы странствований с отрядом наемников Гудо стал очевидцем показательного урока жизни. Просто он проснулся с тяжелым похмельем от редких, но весьма звонких ударов колокола старой церквушки всего в нескольких сотнях метров от того хлева, где он уснул, так ничего и не сумев сделать с плачущей девчушкой худосочного гончара. Не обнаружив в доме ни хозяина, ни его слезливой дочери, ни вина, ни хлеба, до крайности обозленный Гудо пошел на звон колокола. Там непременно должны быть люди. Ведь у Гудо пересохло горло, а кулаки так чесались!
Он угодил на похороны. Единственное действие, которое утихомиривало его и даже заставляло обнажить голову. Но это не было почтением к покойникам, скорее это была привычка детских лет, когда в его селении и в соседних хоронили часто и многих тех, кого Гудо знал.
Происходящие под звон колокола похороны в тот день ничем не отличались от множества им видимых, когда погребали людей бедных, а то и просто нищих. Четверка исхудалых селян с трудом несли деревянные носилки, на которых лежало покрытое дерюгой тело. Впереди носилок шел старенький священник, тихо отпевая на ходу умершего. Сзади – десятка два оборванцев, преимущественно стариков и детишек. Их лица ничего не выражали, будто смерть близкого человека их не касалась. Путь их был короток – селение заканчивалось кладбищем с множеством черных, покосившихся крестов.
Проклиная себя за то, что последовал за процессией, Гудо все же решил поучаствовать в этом обряде. Кто знает, как закончит свою жизнь наемник Гудо, и будут ли рядом желающие выкопать для него яму и сбросить туда тело, чтобы покрыть его локтем земли. А так может ему и зачтется.
Гудо сменил одного из удивившихся носильщиков и донес тело умершего до его могилы и даже спустил в яму. Можно было и уходить. Священник пробормотал последние слова молитвы, а могильщик по его знаку набрал полную лопату земли и бросил на умершего. Все присутствующие перекрестились, и с видимой поспешностью отправились в обратный путь. Только священник печально кивал головой и совсем не спешил торопить усевшегося на соседний холм могильщика.
Гудо даже успел удивиться столь непродолжительной работе могильщика. Бросил одну лопату земли и уселся отдыхать. Нет, таких похорон для себя он явно не желал. Гудо даже шагнул к ленивому хозяину лопаты. Шагнул и застыл как вкопанный.
Из могилы тогда медленно поднялся мертвец. Он поправил на своей голове огромный капюшон, закрывающий все лицо, отряхнул с жалких одежд могильную землю и, порывшись в сумке, висевшей через плечо, стал доставать из нее маленькие колокольчики. Закончив обвешивать их на своем тряпье, «покойник» с трудом стал выкарабкиваться из ямы.
Как в каком-то жутком сне ошеломленный Гудо протянул ему руку, которую с силой отстранил старичок священник:
– Ступай, сын мой, ты ему уже ничем не поможешь.
– Все равно спасибо, – прошипел «покойник» и приоткрыл свое лицо.
Тело Гудо похолодело. Он едва не подал руку прокаженному! Он едва не стал прокаженным, тем, над кем еще при жизни совершали похоронный обряд. После лопаты могильной земли, такой человек уже не существовал для своих близких, родных, соседей и знакомых. Теперь он мог найти себе приют лишь в лепрозории, добывая на жизнь исключительно выпрашиванием милостыни у большой дороги. И все это, исходя из библейских заветов – изгонять и гнушаться прокаженных! А кто такие прокаженные, как не отверженные, наказанные Господом за прегрешения вольные и невольные.
Прокаженный – это человек проклятый и заживо погребенный.
Проклят и Гудо. Единственно, что на него еще не брошена лопата земли. Но вместо нее на Гудо проклятая печать палача! А это ничуть не легче чем судьба гниющего заживо прокаженного. И от палача будут всегда сторониться и бежать от него, как убегает всякий встречный, едва заслышит колокольчики прокаженного.
Вот только звезда надежды… Надежды, что нет-нет да и подкинет в пламя жизни несколько хворостинок. То тоньше, то толще. То теплее станет на душе, а то и вовсе хорошо. Ведь это так и есть. Ведь это правда, которая заставляет усмехнуться возвращению на круги своя и оглядеться по сторонам – а есть ли другой путь, где звезда надежды поярче и не так предательски непостоянна.
Только нужно пережить несколько крайне неприятных мгновений (часов, дней, но не приведи Господь долгих месяцев и многих лет), когда ты отвергнут, когда знаешь, что есть люди, страшно желающие твоей смерти, когда остаешься сам на сам с тяжелейшими трудностями и обезволивающими собственными мыслями сожаления о себе и о своей судьбе. Нужно пережить и попрощаться с неприятными мгновениями, так как они непременно уступят место другим мгновениям (лишь бы они не пришли слишком поздно), которые уже охапками будут бросать в пламя твоей жизни воспоминания о приятном прошлом, а еще важнее мечтания о непременно счастливом будущем.
Хотя и короткое, но все же было в жизни Гудо приятное прошлое, когда рядом с ним была Адела и дочь. Что касается счастливого будущего, то мечтания о нем прерывали лишь сон и неприятные события, требующие присутствия в них. А мечтания это и есть звезда надежды. И чем больше мечтать, тем ярче светит она, а значит, более освещен дальнейший путь. Только нужно пережить, остаться жить и жить, чтобы счастливы были те, кто и есть твоей звездой надежды.
* * *
Гудо медленно осматривал то, что негодяй Мартин назвал адом. Осматривал долго и внимательно, то хмуря брови, то едва улыбаясь изуродованными губами.
То он чувствовал себя в холоде подземелья Правды, то радовался тому, что здесь в аду Марпеса на нем не было тяжелых цепей. То он огорчался, понимая, как будет трудно выбраться отсюда, то удовлетворенно ощупывал свои замечательно зажившие раны. То он проклинал людей за их жестокую изобретательность, придумавшую ад в самом аду, то хвалил свою наблюдательность и умение мыслить, которая непременно помогут выжить и вскоре увидеть вместо желто-бурых огней маленьких светильников большое и щедрое солнце.
