Текст книги "Проклятие палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 31 страниц)
Виктор Вальд
Проклятие палача
© Вальд Виктор, 2015
© ТОВ «Айлант»
Слово к «Моему» читателю
У каждого писателя есть «свой» читатель. У кого-то миллионы, а у кого-то десятки. Этому «своему» читателю нравится именно этот авторский стиль, создаваемые автором образы, сюжеты его произведений. Этот «свой» читатель будет ожидать следующей работы автора, чтобы убедиться в том, что он не ошибся в выборе «своего» писателя. Тем самым предоставляя кредит доверия, и призывая автора к постоянной, добросовестной работе.
Разленившийся и долго отсутствующий автор рискует навсегда потерять «своего» читателя. А значит потерять тот труд, в который он вложил душу и годы, необходимые для создания, стоящего внимания читателя, произведения.
Прошло пять лет, как был издан роман «Палач». Роман о палаче Гудо, неоднозначном образе, в котором я, как автор, хотел выразить мысль – человек многогранен, на одну грань можно положиться, а о другую жестоко израниться. Судя по тому, что за это время было продано около двадцати тысяч экземпляров романа «Палач», этот образ пришелся по душе читателю. Хотя и не всем, и не во всем.
Я старательно собирал рецензии, отклики, оценки, каждое слово читателей о моей книге. От «офигенный роман», до «…пусть редакция купит на те деньги, что я потратила на эту книгу, таблетки. Пусть автор полечит свою больную голову. Так описывать пытки и казни может только автор с больной головой». И еще меня упрекали в том, что «автор навесил в книге множество ружей, многие из которых не выстрелили».
Не в оправдание, а для уточнения скажу; «Палач» это жесткая книга о страшных временах. При этом как не удивительно, но большинство моих читателей женщины! Мой низкий поклон вашему невероятному мужеству.
А еще – роман «Палач» изначально писался как трилогия. Вот только продолжения работы с редакцией «Книжного клуба», г. Харьков не получилось. А мне так желалось, чтобы читатель узнал о дальнейших приключениях палача Гудо, и о том, чем они завершились.
Я не разленился. За прошедшие пять лет я закончил трилогию. Роман «Проклятие палача», вы, мой дорогой читатель, уже держите в руках. Летом (даст Бог) выйдет и окончание – роман «Месть палача». Еще готовы к изданию романы «Спарта» в 2-х томах, «Последний бой Урус-Шайтана», «Бордель «Большая Дора»», «Закон седьмого сына». Это все исторические романы. И смею вас заверить – они достойны вашего внимания.
Вот только одно «Но»!
Книга стала предметом роскоши. Не хочу, и не буду вдаваться в те причины, по которым это случилось. Некогда самая читающая страна в мире в отчаянии смотрит на цены любимых книг и печально вздыхает. Не хватает денег на самое необходимое. Куда уж до книг… Тем более что цены на них все растут и растут. Приходится просить прощение у тех, кто очень желает, но не может себе позволить купить мои книги. Но цена эта не для «поддержания штанов автора», а для окупаемости бумаги, оборудования, труда тех многих, чьи усилия позволили мечту автора превратить в печатное изделие. А еще ваши деньги позволят увидеть свет другим моим произведениям. Больше всего на свете мне хочется именно этого.
Будет чудесно, если у меня, как у писателя будет, хотя бы одна тысяча «моего» читателя. Это будут мои личные друзья! Даже если таких будет десяток, то я найду возможность в «ручном» тираже (100–200 книг) радовать вас. А вместе с «моим» читателем буду радоваться и сам.
Каждая открытая книга оживляет героев литературных произведений. Вместе с ними оживают города, страны и события, спящие в глубине веков…
Спасибо что вы со мной – МОЙ ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!!!
Искренне ваш Виктор Вальд.
P.S. Если у вас, МОЙ ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ, есть время и возможность, пообщайтесь со мной на страницах моего авторского сайта: VICTORWALD.COM.UA
Пролог
1352 год. Небесный факел парил по небу.
Его видели многие, многие о нем слышали и рассказывали другим, как об увиденном собственными глазами. Милостью Божьей пережившие чуму старики и старухи, что пятнадцать лет назад видели растянувшийся на полнеба огненный хвост кометы, возликовали. Кара небесная за грехи вольные и невольные миновала.
Да, пока еще появлялись на грешной земле предвестники грядущих бед и несчастий.
Люди содрогались от нашествия невиданных ранее насекомых, странного вида червей, толстобрюхих жаб, хвостатых лягушек диковинного вида, множества жуков всевозможных форм, огромных чёрных листоверток, гигантских пауков и от комаров самых невероятных и пугающих расцветок и очертаний.
Но все это уже никак несравнимо с предвестниками Черной чумы – Великого мора!
А предвестники были преужаснейшие!
Проснувшийся на Сицилии вулкан Этна, покрывший серым облаком пепла юг Европы и добравшийся до Кипра. Снегопады и дожди, залившие на весь год Францию и Германию. Повальный мор среди домашних животных. Полчища саранчи, покрывшие землю вплоть до Голштинии. Землетрясения дважды за один год разрушившие множества домов в Ломбардии, Каринтии, Истрии, Швабии, Баварии, Моравии, Риме, Парме. Лютые холода, когда дикие звери, выгнанные из лесов бескормицей, нападали на людей, врываясь в их жилища, а что еще страшнее – выхватывали из рук матерей грудных младенцев.
Не пожелали тогда людишки задуматься над всем этим преужаснейшим. Грех грехом седлали и грехом погоняли. Что ж по делам их и воздалось! Закружила, завертела в смерче смертном Черная чума. Донельзя повеселилась…
Ползают по гигантскому кладбищу под названием Европа диковинные гады, летают в воздухе, пропитанном трупным запахом громадные кровососы…
За грехи, за грехи, за грехи!
Пусть лучшие из людей, кого помиловал Господь, смотрят на это и помнят о каре божьей и на земле и в мире ином.
Вот только…
Разве сравним факел с горящим небом? Пережившие преужаснейшее падут ли на колени при виде мерзких жаб и жутких насекомых? Смутят ли черви тех, кто видел ежечасно гниющие трупы родных, близких, друзей и соседей?
Лучшие из лучших…
Еще не выпроводив из собственных домов черную смерть, в слепоте человеческой глупости, они вновь взялись за оружие. Горячая кровь обильно окропила огромные могилы, в которых без имени и памяти гнили жертвы Великого мора.
Немногие живые, унаследовав богатства и имущества многих умерших, предались безумству пиршеств и убивающему человечность безделью. Молившие Господа на коленях о пощаде, едва миновала беда, вскочили на ноги и огляделись жадными глазами. Жадными до чревоугодия, насилия, разврата, богатства и власти.
Пережив гнев Господний, и перетерпев муки смертные, человек остался человеком!
Ведь человек это тело и душа. Болезней тела неисчислимое множество. У души одна болезнь – ГРЕХ!
Это единственная болезнь, с которой рождается человек, и единственная болезнь которую он может вылечить собственной волей. Следует только обратиться к Господу за помощью!
Но…
Упавший встает и идет, плачущий вытирает слезы и смеется, нашедший воду – пьет, сорвавший плод – насыщается. Ущербность человеческая благодарна за это самому человеку. И гордыня распирает его. И желает он поступать не во благо душе, а в усладу тела, забывая главный закон бытия – Как делал я, так и мне воздал Господь!
Это есть сущность всего…
Глава первая
– Чума тебя проглоти, проклятая Венеция!
Эти слова стоили того, чтобы выкрикнуть их в полный голос, но жизненный опыт, осмотрительность и (чего греха таить) мудрость Джованни Санудо приглушили их до едва различимого шепота. Парчовые занавеси балдахина на корме галеры это не толстые стены родового замка. Но и там, на острове Наксос, окруженном островами собственного Архипелага, он не позволил бы себе такую непростительную ошибку. Не позволит этому свершиться и на борту собственной галеры. Ведь самые большие уши на земле у дожа Венеции. Они даже больше чем у Папы Римского!
И все же он огляделся.
На море едва опустилась темень. Его свита, воины, гребцы и слуги спали. Или, по крайней мере, делали вид, что спали.
Так им велел Джованни Санудо – герцог Наксосский!
Только на носу галеры, прижатые к фальшборту лежащими на боевой платформе арбалетчиками, стояли несколько человек и смотрели туда, куда, скрепя зубами, бросал свой взгляд Джованни Санудо. Эти люди еще не осознавали, куда их направил венецианский сенат, и еще, пока, не знали, как суров и скор на сильную руку герцог.
Прибывшие с герцогом люди об этом хорошо осведомлены, и поэтому даже не смеют поднять головы. Хотя и им ой как хочется взглянуть на впечатляющее зрелище – огромный костер на глади необычайно тихой лагуны.
Джованни Санудо допил бокал великолепного вина своей родины, еще раз взглянул на пожарище и, вздохнув, уткнулся подбородком в широкую грудь.
– Вина, – едва шевельнул губами герцог, и в тот же миг в его руке оказался другой бокал, до краев наполненный волшебным напитком.
Джованни Санудо мутно посмотрел на скользнувшую голову мальчонки, подавшего вино, и уставился на бокал. Тяжелое венецианское стекло играло в его руке множеством веселых огоньков. Как какой-то огромный бриллиант, бокал отсвечивался гранями, наполненный внутренним огнем крепкого вина и повисшими на его краях искорками. Только внутренний огонь звал и подмигивал герцогу, а искорки приводили его в бешенство. Ведь эти искорки, несмотря на огромное расстояние, умудрялись отсвечивать проклятый костер.
«Проклятый бокал. Проклятые венецианцы», – опять прошептал Джованни Санудо и, несмотря на винную тяжесть в теле, приподнялся с роскошного кресла.
Ничего не изменилось. Ни одна голова не поднялась, ни одно тело не шелохнулось. Вот только эти венецианцы на носу галеры, все никак не находили себе место на досках платформы и продолжали стоять. А еще за высокой, богато украшенной резьбой и позолотой, спинкой кресла, в полном вооружении стояли два его ангела хранителя. Их имена – Арес и Марс.
Джованни Санудо ухмыльнулся. Крепкое вино разогрело кровь и призывало к веселию. Или к обратному проявлению своей силы – к философии. Но на поминках горящего корабля не приличествует скалить зубы. А философия… Ну, какая философия может родиться в голове, глядя на этих двух огромного роста, дышащих смертью воинов. Разве что ухмыльнуться собственному сравнению и выдумке.
Арес – бог войны у древних греков. Марс – его копия, только у римлян. А он их сравнил с ангелами. Ангелы верные слуги Господа. А тот гневается, когда людишки вспоминают о каких-то древних богах, которых никогда и не было. Просто Джованни Санудо от любопытства и склонности к учености знает многое. Его острова хранят память веков о мудрых греках и о предприимчивых римлянах. Поэтому он знает и о древних богах войны. Знает почти все. И даже о потомках этих богов.
Только у его собственных, названных им самим, Ареса и Марса потомков, как и у их господина, не будет. И никто о них ничего не узнает, кроме того, что они преданы Джованни Санудо, как выкормленные собственными руками псы. И даже больше. А почему? Но это уже не философия. Это уже тайна. А больше всего на свете герцог любит тайны. Наверное, так же как самого Господа Бога. А еще золото, вино, и оружие. А еще…
Еще Джованни Санудо до беспамятства любит свои галеры. И никакое вино не в силах унять его боль при виде пылающей «Афродиты». Даже за тысячу шагов от проклятого костра Джованни Санудо слышит, как стонет от боли огромная килевая балка, как кричат шпангоуты и рыдают доски обшивки. А еще мачты, паруса, канаты, весла… Вот только безмолвствует огромный герцогский флаг из дорогущего пурпурного шелка, да множество любовно вырезанных из ливанского кедра фигур тритонов, русалок, морских чудовищ, дельфинов и черепах, что в изобилии украшали галеру. И совсем в безмолвии капает с них в холодные воды венецианской лагуны позолота.
Да, умеет мстить Венеция!
«И почему чума вас всех не сожрала, проклятые венецианцы?!»
Джованни Санудо вновь ухмыльнулся. Он проклинал тех, кем в сущности был сам. Как не крути, и как ни мудрствуй, но он сам был венецианцем, как его отец, дед и великий предок Марко Санудо, который сто пятьдесят лет назад отнял у ромеев[1]1
Византийцев.
[Закрыть] Кикладские острова в самом сердце Греческого моря[2]2
Эгейское море.
[Закрыть] и провозгласил себя герцогом Наксосским.
Герцог попытался удобно устроиться в кресле, но сегодня даже мягкое сиденье не радовало его. Роскошное кресло, превосходной венецианской работы раздражало его тело. Как и великолепный бокал из превосходного венецианского стекла. Удивительного стекла. Сказочного стекла со многими удивительными свойствами. Поговаривали даже о том, что если в бокал из такого стекла капнуть яда, он рассыплется на мелкие кусочки.
О, как желал Джованни Санудо, чтобы на его островах изготовлялось это стеклянное великолепие. Это была его страстная мечта. Тогда бы он стал баснословно богат. И счастлив! Тогда можно было бы оставить множество суетливых и опасных дел, которые, впрочем, сделали герцога наксосского богатым человеком. Но не настолько богатым, чтобы быть счастливым.
Но Венеция умела хранить свои тайны и секреты. Никто из тех, кто не был назначен к тому сенатом Венеции, не смел ступить на остров Мурано под страхом немедленно казни. Только на этом острове (одном из более ста островов, на которых располагалась сама Венеция) в день и в ночи пылали печи стекольщиков, и совершалось чудо рождения стекла и зеркал. Но Джованни Санудо найдет способ проникнуть на охраняемый как зеницу ока остров и похитит его тайны. Он был уверен в этом…
Впрочем… Еще в полдень он был уверен в том, что ныне пылающая «Афродита» отплывет на зоре рядом с его флагманской галерой. Отплывет, нагруженная оружием, припасами, воинами и золотом, с тем, что с готовностью предоставит герцогу Венеция.
«Афродита» пылала. Пылали сердце и мозг Джованни Санудо. Он с жадностью припал к бокалу с вином, желая осушить его до дна. Но этому не суждено было случиться.
Приглушенный удар в напряженной тишине остановил руку герцогу.
«Это на носу. Что-то ударило в нос моей галеры. О, Господи, что это?! – вскочил на ноги Джованни Санудо. – Может это Венеция решила добить меня. Она решила утопить мою гордость, мою любовь, мою «Викторию[3]3
Лат. Победа.
[Закрыть]»!
– Огня, огня! – раздались голоса с боевой площадки на носу галеры.
«Проклятые венецианцы! Как они смеют командовать на моем флагмане? Здесь только я имею на то право!»
Джованни Санудо с трудом оторвался от кресла, и, шатаясь, бросился по куршее[4]4
Деревянный настил вдоль галеры, возвышающийся над гребцами, переход от кормы к носу.
[Закрыть] на площадку для арбалетчиков.
Заслышав тяжелые шаги герцога, воины на носу галеры тут же вскочили на ноги и подались к бортам.
– Что здесь? – гневно воскликнул Джованни Санудо.
– Кажется, лодка, – невозмутимо ответил один из посланников ненавистного венецианского сената.
* * *
«Ему наплевать на мою «Викторию». Выбросить его за борт. Взять за горло и пояс. Одним рывком. И пусть плывет в свою проклятую Венецию. Если он хороший пловец. Никто не смеет быть равнодушным, когда угрожает опасность моему флагману!»
Эти раздумья герцога спасли глупого венецианца. Молния гнева сверкнула в голове Джованни Санудо и погасла. К тому же венецианец мог действительно оказаться хорошим пловцом. Тогда он предстал бы пред сенатом в мокрых одеждах и поведал хитрющим отцам Венеции о помешательстве герцога наксосского. Можно было не сомневаться в том, что уже очень скоро его объявят лишившимся рассудка, и тогда Архипелаг будет не под покровительством республики Святого Марка, а станет его колонией.
«Как его имя? Кажется, он лекарь. Да, лекарь».
…Этим утром в зале большого собрания сенатор Пачианни, едва сдерживая удовольствие, печально кивал голой:
– Враги скоро покусятся на ваш Архипелаг, герцог. Ваши люди прольют много крови. Это печально! (Кивки головой участились). Примите хотя бы малую помощь. У сената есть для вас несколько весьма полезных и благородных помощников. Надеюсь, они заслужат вашу благодарность своими непревзойденными умениями…
– Юлий? – едва сдерживаясь, прошипел герцог.
– Юлиан Корнелиус, – в поклоне поправил своего нового хозяина лекарь.
Джованни Санудо тут же отвернулся от посланника Венеции и повис на фальшборте:
– Огня! – велел герцог, и тут же с двух сторон от него в темень протянулись два факела. – Вот это да! Тащите эту проклятую лодку к борту! Комит[5]5
Старший надсмотрщик над гребцами.
[Закрыть], командуй!
Как из-под земли, а точнее, из-под палубных досок, возник здоровяк Крысобой и до боли в ушах дунул в свой бронзовый свисток. Затем он взмахнул над головой огромным кнутом и громко щелкнул им по скобленым доскам боевой площадки:
– С первого по восьмое весло на правый борт! Лодку в абордажные крюки! И живее крысиные выводки!
Тут же команду повторили два его помощника – подкомиты, и, спрыгнув с куршеи, стали плетьми, кулаками и ногами ускорять пробуждение гребцов. Но действовали они выборочно и с пониманием. За первыми четырьмя парами весел работали вольнонаемные гребцы, которые в силу своих привилегий спали за бортом, на скрещенных над водой веслах. На их плечи никогда не опускалась плеть. А вот для невольников-мавров, турок и других пленников, что были прикованы от пятой до десятой банки[6]6
Скамья для гребцов.
[Закрыть], не пожалели ни своих рук, ни их тел.
Очень скоро весла были втянуты на палубу, а моряки абордажными крюками провели непрошеную ночную гостью к низкому борту.
Растолкав не успевших отклониться гребцов, Джованни Санудо повис над лодкой. То, что он желал увидеть, тут же было освещено все теми же двумя факелами.
«Они всегда рядом и рады услужить мне. Мои бесподобные Арес и Марс», – на мгновение отвлекся герцог, затем с интересом стал осматривать то, что посмело соприкоснуться с его «Викторией».
– Их преследовали пираты…
Джованни Санудо икнул от такой наглости. Опять этот паршивый лекарь смеет первым открывать рот.
– Все стрелы арбалетные и равной длины. Эту лодку обстреливали воины из одного отряда арбалетчиков…
Герцог опять икнул и медленно повернул голову вправо. Сказавший это был прав. Сенат прислал его, рекомендовав как знатока военных механизмов. Только как его имя?
– Не пожалели стрел для этих несчастных…
А вот имя сказавшего это, Джованни Санудо помнил. Пьянцо Рацетти. Великий знаток военных укреплений. Этот, пожалуй, мог понравиться герцогу. О нем уже раньше слышал властелин Архипелага. Такие мастера на вес золота. И как его только решился отпустить сенат?
Но все равно, это не дает ему право говорить без разрешения Джованни Санудо. Эти венецианцы всюду чувствуют себя как дома и едва ли не хозяевами. Люди с чувством высокого превосходства. Но, ничего! У них еще будет время и возможность узнать, что такое превосходство герцога наксосского! Пока следует присмотреться к этой троице и выяснить, кто из них будет доносить сенату обо всех делах Джованни Санудо.
А, впрочем, зачем выяснять? И так понятно – все трое!
– Кажется там женщина и дети, – взволнованно сообщил лекарь.
– Вот и посмотри – кто жив, а кто…, – Джованни Санудо напрягся и после долгой паузы выдал: – Diagnosis ex observatione[7]7
Лат. «Диагностика посредством наблюдения».
[Закрыть].
Даже вино не отняло у герцога его ученую мудрость. Чистая латынь – язык науки и священнодействия. Это не «вульгарная латынь[8]8
Лат. sermo vulgaris Народная латынь – разговорная разновидность латинского языка, распространённая в Италии, а позже и в других провинциях Римской империи. Именно народная латынь (а не классический латинский язык) является непосредственным предком романских языков.
[Закрыть]».
«Заодно и проверим, какой ты лекарь. Не могла Венеция отпустить хорошего лекаря, когда чума еще бродит по городу. Может твоя Artium magister[9]9
Учёная степень в некоторых западноевропейских университетах, равная докторской.
[Закрыть] выдана в тайных подвалах Совета десяти[10]10
Карательный орган Венеции, одной из главных функций которого был шпионаж.
[Закрыть]?», – ухмыльнулся Джованни Санудо и пристально посмотрел на молодого лекаря.
Тот не отвел лица, выдержав взгляд герцога. Он только посмотрел на своих венецианских компаньонов и под их молчаливое согласие ловко перевалился с борта в лодку. После долгого осмотра он поднял голову и с усмешкой сказал, обращаясь к герцогу:
– Diagnosis ex juvant bus[11]11
Лат. «диагностика на основании пользы от лечения».
[Закрыть] в данном случае говорит: «Один мужчина мертв». И, как говорил мой наставник по медицине в славном университете Салерно: «Contra vim mortis non est medicamen in hortis[12]12
«Против силы смерти в садах нет лекарств».
[Закрыть]. Второй мужчина, это тот, что на веслах – Articulo mortis[13]13
«Одной ногой в гробу».
[Закрыть], и боюсь это Casus incurabilis – «неизлечимый случай». В его теле четыре стрелы. А вот женщина с младенцем и две девушки, кажется, не пострадали. Удивительно! В лодке стрел больше, чем иголок на еже.
– Casus incurabilis – неизлечимый случай… А ты вот возьми и излечи! – в раздражении выкрикнул герцог. – Слышишь! Я велю излечить! Венеция за тебя ручалась.
Затем Джованни Санудо повернулся к своему комиту, по прозвищу Крысобой, и строго велел:
– Проследи, чтобы лечил. Девушек и женщину в твою каюту. Завтра посмотрю. А ты смотри, чтобы никто на них не смотрел, и пальцем не тронул.
– А тот, что мертв? – в поклоне спросил Крысобой.
– Похоронишь, как брата родного, – зло улыбнулся герцог.
Ему нестерпимо желалось вина. Бокал. Нет, еще два. Может быть два больших бокала заставят уснуть Джованни Санудо и завершат этот проклятый день.
Дай-то Бог.
Потревоженный осмотром лекаря, а затем испуганный громкими разговорами, проснулся и взахлеб заревел младенец. Его тут же приглушила женская грудь. Мужчина на веслах встрепенулся и приподнял голову:
– Живы…, – едва слышно вымолвил он.
В ответ женщина тихо заплакала и положила голову на колени гребца.
Герцог пьяно хмыкнул, и погрозил пальцем лекарю:
– Слышал? Он жив! А ты говоришь – одной ногой в гробу! Лечи! Хочу услышать от него причину такой яростной атаки.
– Кажется, на это есть какой-то ответ, – склоняясь над убитым, загадочно произнес лекарь. – Кажется, я узнаю убитого…
– Ну, и? – с кривой усмешкой спросил Джованни Санудо.
– Пусть еще взглянут на него мои друзья венецианцы… Но, пожалуй… Мне кажется это Анжело – личный секретарь дожа нашей славной Венеции Андреа Дандоло.
«Одним проклятым венецианцем меньше, – внутренне возликовал герцог Наксосский. – За это нужно выпить!»
Но этого злорадства не должны были видеть другие, тем более эти три венецианских посланника. Джованни Санудо тяжело взобрался на куршею и направился в свою роскошную беседку на корме галеры.
– Герцог… Великий герцог! Оставьте надлежащие распоряжения! Если это секретарь великого дожа, то нужно сообщить дожу и Совету десяти! Это ужасное преступление против Республики Святого Марка!
Но на все эти возгласы венецианцев Джованни Санудо, не оборачиваясь, неопределенно махнул рукой. Ему нестерпимо желалось выпить бокал вина. А лучше два…
* * *
– Мой друг, в интересах нашей славной Венеции, ты должен вытащить с того света этого человека. Ты должен. Если нужна наша помощь и поддержка… Во всем располагай нами!
Юлиан Корнелиус медленно поднял голову и кисло улыбнулся. Чем может помочь в медицинском вопросе Пьянцо Рацетти. Говорят он великий знаток того, как из камня, дерева и земли возвести неприступные крепости. Это у него от Бога. Но в данном казусе[14]14
Лат. – происшествие.
[Закрыть] лучше был бы у него лекарский дар от Всевышнего. Да и от Аттона Анафеса, третьего венецианского посланника, разумного совета в столь сложном вопросе как внутренности человека не приходилось ждать. Ему, знатоку военных машин, были известны тысячи способов как разрушить, разорвать, испепелить, стереть в пыль человеческое тело. Но как вернуть в него душу, воспламенить и оживить, он, скорее всего, не знал. Может поэтому и молчал.
– Мы должны первыми допросить этого свидетеля. Я пытался говорить с его женщиной и девушками, но они или слишком испуганы, или не понимают венецианского словосложения. У нас нет возможности уплыть в Венецию и возвестить Совет десяти об этом преступлении. Проклятый комит подпер спиной двери этой каюты, а его помощники зорко следят за каждым нашим шагом. Ты уж постарайся, Юлиан Корнелиус. Венеция тебя отблагодарит! Утром мы внимательно осмотрим труп. И если это действительно Анжело… Герцог Санудо еще пожалеет о том, что не проявил внимания к столь щекотливому делу.
Последние слова Пьянцо Рацетти произнес шепотом, дважды оглянувшись на дверь.
Лекарь, оттягивая и с ответом и с делом, к которому его призывали, медленно осмотрел тесную каюту. Три шага в длину, и четыре в ширину. Все это, едва большее чем могила, пространство занимали мотки веревок, такелаж и всякая всячина, покрытая досками и тощим тюфяком, что служили кроватью для мрачного комита по прозвищу Крысобой.
Мгновением раньше палубные матросы бережно сняли с тюфяка капитана горящей «Афродиты» Пьетро Ипато. Тот желал сгореть вместе с вверенной ему галерой. Герцог проявил невиданное для него милосердие. Он приказал связать и мертвецки напоить капитана. Впрочем, их связывали многие годы доверенного общения и тайны многих дел.
Теперь на тюфяке лежал крупнотелый мужчина, до дикости обросший волосами и бородой. Но на его лицо Юлиан Корнелиус взглянул мельком. Так же, как и на торчащие в его теле стрелы и тугие повязки, почему-то выше ран. Взгляд лекаря медленно бродил по доскам стен и потолка каюты. Этот взгляд с готовностью останавливался на каждом крюке, на котором весели цепи, плети, одежда и мешки Крысобоя, все то, что нужно было комиту для жизни и работы на галере.
Юлиан Корнелиус с удовольствием осмотрел бы и стену, и дверцу в стене. Но в спину ему дышали Пьянцо Рацетти и Аттон Анафес. Дышали и ждали. Горячо дышали. С нетерпением ждали.
– Друзья, – едва слышно выдавил из себя лекарь. – Мне нужны еще два светильника, горячая вода и мои лекарские принадлежности…
– Да, да! – с готовностью выкрикнули оба стоящих за спиной венецианца, и поспешно вышли за дверь.
Оставшись наедине с раненым, Юлиан Корнелиус вдохнул на всю грудь. Но это ему не помогло. Голова сама опустилась, а руки сложились в молитвенном положении:
– Я не знаю, как зовут тебя, человек. Я дам тебе имя – Варвар. Так древние римляне называли всякого бородатого человека[15]15
Варвар по латыни бородатый.
[Закрыть]. Это имя будет с тобой, пока ты умрешь. А умрешь ты скоро. Я знаю. Ведь никто не в силах тебе помочь. Особенно я. Я помолюсь за твою душу. Этому я точно учился.
Юлиан Корнелиус закрыл глаза и стал шептать молитвы. Он вдохновенно произнес Pater noster[16]16
Лат. «Отче наш».
[Закрыть], Ave, Maria[17]17
Лат. Радуйся, дева Мария.
[Закрыть] и уже заканчивал Anima Christi[18]18
Лат. «Душа Христа».
[Закрыть]. Заканчивал вечными словами, что успокаивали душу умирающего:
– В час смерти моей призови меня. Прикажи, чтобы я пришел к тебе, и с твоими Святыми пел хвалу тебе во веки веков.
Оставалось произнести только «Аминь», но оно произнесено не было.
– Quis tu sis?[19]19
Лат. Кто ты есть?
[Закрыть].
Юлиан Корнелиус вздрогнул и открыл глаза. В них смотрели глаза того, кого он провожал в лучший мир.
– Я… Лекарь, – неожиданно перешел с латыни на венецианский Юлиан Корнелиус.
– Ненавижу лекарей, – по-венециански, но со странной растяжкой произнес умирающий.
Юлиан Корнелиус понимающе кивнул головой, но тут же встрепенулся и сказал:
– Мне приказали тебя вылечить. Это важно!
– Да, это важно, – с хрипотой ответил раненый. – Спасите мою жизнь, и Господь ответит вам тем же добром, и даже большим. Я уже говорил однажды эти слова. Другому лекарю. Пусть он живет и помнит, что его единственное проявление добра спасло ему жизнь. Помоги!
– Если бы я мог… Если бы не Casus incurabilis… У меня не было такого…
– «Неизлечимый случай». У каждого лекаря это впервые. И если он лекарь…
– Если… – едва вымолвил Юлиан Корнелиус, и тут же громко добавил: – Если Господу будет угодно.
– Вы сможете, – умирающий крепко схватил за руку лекаря. – Я помогу вам. И себе! Этой ночью вы многое узнаете о ранах и человеческом теле… И…
Дверь со скрипом отворилась, и в ее проем втолкнули среднего размера деревянный сундук, на котором горели два безопасных светильника.
– Скоро согреется вода, – сообщил голос за дверью и тут же ее прикрыл.
Раненый с напряжением приподнял туловище:
– Подложите мне под спину этот мешок. Теперь под ноги тот. Нет больший. Раненый в живот лучше переносит рану в полусидячем положении. А ноги… Потом объясню. Я должен отдохнуть. Возможно усну. Но как только принесут воду, прикоснитесь пальцем к кончику моего носа. Мне нужно вернуться в подземелье… К мэтру…
Последнее слово лекарь Юлиан Корнелиус не расслышал. Но он был рад тому, что раненый потерял сознание, и никто его больше не тревожил и не призывал к действию. Он бы и сам с удовольствием улегся бы рядом с этим «варваром» и предался сну.
Но в спину ему по-прежнему горячо дышали Пьянцо Рацетти и Аттон Анафес. Хуже того, за спинами этих двух истинных патриотов, раскаленной лавой дышала Венеция!
И зачем только Юлиан Корнелиус признал в трупе секретаря дожа. Лучше бы лекарь этого не делал. А еще лучше, если это просто ошибка.
* * *
Но он не потерял сознание. Такое не могло и не должно было случиться.
Он знал, что такое боль. Может быть, единственный среди живущих, который знал о боли все. И он точно знал – большинство раненых умирали от того, что не знали, что такое боль. Их тела вздрагивали и погружались в ужас когда разрывалась кожа, рвались мышцы, ломались кости и вываливались внутренности. Их мозг, ошпаренный болью, отказывался понять ее причину и снимал с себя всякую ответственность перед каждой частицей тела…
– …За все, что происходит с телом – ответственен мозг! Вот смотри. Внимательно смотри! Это мозг человека! Тоже находится и в твоем черепе, Гудо…
Нет, он не потерял сознание. Он только вынужденно вернулся туда, куда в последние четыре года мысленно возвращался. И каждый раз с отвращением и… благодарностью. Боль обратилась к сознанию. Сознание к памяти. А та, охотно, с кривоватой улыбкой, отворила дверь своего лабиринта.
Направо, налево, вверх, вниз, опять направо… И через каждый шаг – двери, двери, двери… А вот и та, за которую просились. Она отворяется. Медленно, как прошедшая жизнь, и также мгновенно, как она пролетела. И вот она открыта. Она приглашает бездной тьмы и леденящим холодом.
Но он знает – стоит ступить шаг, и окажешься в желанном месте и в нужное время. Желанное и нужное… Вот только эта бездна тьмы и леденящий холод… Как жутко, неприятно и страшно возвращаться к пережитому, к тому, что было назначено Господом за грехи, и определено сатаной за них же!
Подземелье Правды. Мрачное подземелье для пыток и казни человека человеком. Место, созданное людьми как прообраз, как догадка того, что ожидает грешников в аду. А если человеческие пытки и истязания просто щекотка по сравнению с сатанинскими муками ада? А почему, если? Если это так и есть! Вот он ад на земле для грешников.
И придумал его и правит в нем сатана в человеческом обличии, мастер пыток и казней – мэтр Гальчини. И он же – равный Богу врачеватель. Великий человек и омерзительное чудовище! Отнимающий и дарующий жизнь! Место его в аду, и… в памяти его единственного ученика. Ученика, с обличием, на которое нельзя было смотреть без содрогания. А имя ученика – Гудо!
Вот он Гудо. Вот он мэтр Гальчини.
Их разделяет узкий стол, на скобленых досках которого возлежит серо-голубая горка, в петлях и извилинах которой еще недавно бродили мысли и желания.
Голос мэтра Гальчини горячий. Говорит взахлеб. Таким учитель бывает в те часы обучения, когда предмет науки вызывает у него самого искреннее восхищение.
